Надо Знать

— Мам, ну чего ты застыла? Распишись вот тут и тут — и освободи дачу до воскресенья. Это теперь моё.

Настя сунула мне под нос бумаги с таким лицом, будто я ей сдачу в магазине неправильно отсчитала. Не дочь — налоговый инспектор. Я медленно вытерла руки о фартук — пахло укропом и смородиновым листом, я как раз огурцы закатывала — и посмотрела на неё долгим взглядом.

А сама подумала: «Ну наконец-то. Дождалась».

Потому что бумаги у меня в кармане халата тоже лежали. Свои. И они были поинтереснее её.

А началось всё полгода назад…

 

В феврале мне позвонила нотариус — Валентина Сергеевна, мы с ней лет двадцать знакомы, ещё её мужа-покойника я в поликлинике выхаживала, медсестрой сорок лет оттрубила.

— Галина, ты сидишь? Сашка твой завещание оставил. До меня только дошли руки разобрать его ячейку.

Саша — это мой брат. Старший. Умер три года назад, бобылём, детей не нажил. Я думала, после него осталась только «двушка» в Воронеже, которую тогда же по закону и поделили между наследниками — мне треть, остальное двоюродным.

— Валя, какое завещание? Мы ж всё оформили.

— Ты сидишь или нет? Дача его в Ромашково. Двадцать соток. С домом. Он на тебя одну отписал, отдельным завещанием, ещё в двадцатом году. Я сама в шоке — оно в другой папке лежало, секретарша моя прошлая перепутала.

Я села на табуретку прямо в прихожей. В ушах зазвенело. Дача в Ромашково — это ж рядом с новой трассой, её год назад провели. Там сотка миллион стоит. Двадцать соток, посчитайте сами.

— А… а почему он мне не сказал?

— Прочти записку. Он оставил.

Я поехала к Вале в тот же день. В конверте от Саши лежал клочок в клетку, его кривоватым почерком:

«Галь, это тебе. Только тебе. Не Насте. Она мне в больницу за два года ни разу не приехала, хотя я просил. А ты меня с ложечки кормила. Деньгами не делись с ней — проест и не заметит. Пусть будет твоя заначка на старость. Саня.»

Я сидела и ревела. Не от денег. От того, что брат заметил. Брат, который сам лежал с трубками, заметил, что я — человек, а не обслуживающий персонал.

Настю я растила одна с её шести лет. Муж ушёл к продавщице из «Пятёрочки», живи он с ней счастливо. Я тянула двоих — её и свою маму-лежачую. Потом маму похоронила, Настя выросла, вышла за Игоря — неплохой, в общем, парень, но под её каблуком.

И знаете, как это бывает? Как только мать становится не нужна каждый день — становится нужна «по требованию». Внуков посидеть. Котлет навертеть. Денег занять «до зарплаты» (возвращали дважды за десять лет).

Дачу мою — ту, которую мы с покойным мужем ещё строили — Настя считала своей. Ну а чьей же. «Мам, мы на майские приедем, ты баньку протопи». «Мам, мы Костика на всё лето». «Мам, ты Игорю забор подкрась, ему некогда».

Я не спорила. Тихая я. Сорок лет в медсёстрах — там не повоюешь, там надо улыбаться и колоть.

О Сашкином наследстве я Насте не сказала. Ни слова. Сама не знаю почему — сердце ёкнуло. Оформила всё через Валю — тихо, без шума. Документы спрятала в сервант, за сервиз, который Настя терпеть не может.

А через месяц начались странные звонки.

— Мам, а ты знала, что у дяди Саши ещё дача была?

Я замерла с мобильником у уха. Стояла на кухне, чистила картошку.

— С чего ты взяла, Настюш?

— Да Игорь на работе с мужиком разговорился, тот в Ромашково живёт. Говорит, участок дяди Сашин до сих пор не оформлен. Мам, это ж наследство! Это ж, это ж… надо бегом оформлять, пока не оттяпали!

Ключевое слово — «наше». Не «твоё, мама». Наше.

 

 

— Настя, я разберусь.

— Мам, ты в этих бумажках не понимаешь ничего! Я сама всё сделаю. Ты только доверенность мне подпиши — на ведение наследственного дела. У меня подруга юрист, говорит, что так проще.

Вот тут у меня в голове что-то щёлкнуло. Тихо так. Как замок в сейфе.

Я ж мать. Я ж её знаю. «Доверенность на ведение дела» от моего имени — это чтобы оформить всё и переписать на себя. Я не юрист, но я сорок лет слушала больничные сплетни — там такие схемы проворачивали, что мама не горюй.

— Хорошо, доченька. Приезжай в субботу. Подпишу.

Повесила трубку. Села. Посмотрела на картошку. И впервые за много лет засмеялась — сама себе, вслух, в пустой кухне.

В субботу Настя приехала не одна. С Игорем и с «подругой-юристом» — девочкой лет двадцати пяти, острой как шило, в костюмчике не по размеру.

— Мам, это Лера. Она поможет с документами.

Лера разложила на моём столе бумаги веером, как карты.

— Галина Петровна, значит, вот тут доверенность генеральная, вот тут согласие на оформление, вот тут отказ от преимущественного права…

— А отказ — это от чего? — спросила я медленно, рассматривая свои натруженные руки.

— Ну… это техническая бумажка, — Настя улыбнулась мне той улыбкой, которой я её в детстве учила — обворожительной, для учителей.

— Настя, — я подняла глаза. — А скажи мне честно. Ты хочешь, чтобы дача Сашкина досталась мне или тебе?

Повисла пауза. Игорь кашлянул, уткнулся в телефон. Лера сделала вид, что ищет ручку.

— Мам, ну какая тебе разница? Всё равно же после тебя мне останется. Зачем тебе в твоём возрасте с налогами возиться?

«В твоём возрасте». Пятьдесят пять, напоминаю. На работе до сих пор на полставки держат, потому что молодые не умеют старикам уколы делать так, чтоб синяков не оставалось.

— А давай так, — сказала я тихо. — Я подумаю. До следующих выходных.

Настя поджала губы. Но виду не подала.

— Хорошо. Только недолго думай. А то оформлять полгода.

Когда они ушли, я достала из серванта свои документы. Погладила гербовую печать. И набрала Валю.

— Валечка. А давай-ка мы с тобой ещё одну бумагу оформим.

А дальше произошло то, о чём я до сих пор вспоминаю с холодком.

Через три дня Настя позвонила уже с металлом в голосе:

— Мам, я всё узнала. Дядя Саша оформил завещание на тебя. Ты знала?!

— Знала, — спокойно ответила я, помешивая варенье.

— И молчала?! Мам, ты вообще в своём уме?! Это же миллионы! Ты что, одна всё заграбастать хотела?!

— Настя. Это мне брат оставил. Лично. С письмом.

— Какое ещё письмо?! Покажи!

— Нет.

Одно слово. Короткое. «Нет». Я его за всю жизнь своей дочери, по-моему, не говорила.

— Ты… ты с ума сошла. Мы приедем в субботу. И ты всё перепишешь на меня. Как мать, как нормальная мать, а не как эгоистка!

 

Гудки.

Руки у меня тряслись, не скрою. Я села и долго смотрела в окно. Думала — может, зря я? Может, она же моя кровиночка, может, она же…

А потом вспомнила Сашку в больнице. Как он меня за руку держал и говорил: «Галь, ты хорошая. Тебя все используют, а ты хорошая».

И перестала трястись.

В субботу они припёрлись втроём — Настя, Игорь и эта Лера. Настя вошла без «здрасти», сразу шлёпнула на стол свои бумажки.

— Мам, ну чего ты застыла? Распишись вот тут и тут — и освободи дачу до воскресенья. Это теперь моё.

Я вытерла руки о фартук. Достала из кармана халата свою сложенную бумагу. Развернула. Положила рядом с её пачкой.

— Что это? — Настя прищурилась.

— Это, Настюша, дарственная. От меня. На дачу в Ромашково.

У неё аж щёки порозовели.

— На меня?!

— Нет, солнышко. На Воронежский детский хоспис. Уже зарегистрирована в Росреестре. Две недели как. Позвони, проверь — Валентина Сергеевна Мокшина, нотариус, телефон в справочнике.

Тишина. Такая, знаете, густая, что слышно было, как муха о стекло бьётся.

— Ты… шутишь.

— Нет.

— Ты… ты подарила… чужим людям… МИЛЛИОНЫ?!

— Я подарила детям, которые умирают. А не взрослой бабе, которая мать раз в месяц вспоминает, когда огурцы кончаются.

Игорь за её спиной вдруг закрыл лицо ладонью. Кажется, ему было стыдно. Хоть за кого-то в этой семье.

— Ты… ты больная! Ты сумасшедшая старуха! Я тебя… я тебя в суд! Я тебя на дееспособность проверю!

Я усмехнулась. Тихо. Уголком рта.

— Проверяй, доченька. Справка от психиатра у меня тоже есть — Валя настояла, чтоб перед сделкой оформила. Профилактически. На всякий случай. Знаешь, для каких случаев? Вот для таких.

Лера-юрист молча начала собирать свои бумажки. Она-то поняла всё быстрее всех.

— Настя, пойдём, — пробормотала она. — Тут… уже ничего не сделать.

— А ЭТУ дачу я тоже перепишу, — сказала я им в спины. — На внука. На Костика. С условием — вступает в права в восемнадцать. До этого — моя. Захотите его на лето привезти — привозите. Только по-человечески. А не «мам, прими ребёнка, мы в Турцию».

Настя обернулась в дверях. Лицо белое, как моя кухонная плитка.

— Ты мне больше не мать.

— Хорошо, — сказала я. — А ты мне больше не кассир.

Дверь хлопнула. Машина взревела во дворе. Я постояла минуту. Потом пошла и доварила своё варенье. Смородиновое. Сашкино любимое было, кстати.

Прошло три месяца. Настя не звонит. Игорь пишет иногда — тихо, мол, «простите нас, Галина Петровна, она одумается». Костик приезжал на осенние — с бабушкой, то есть со мной, блины печь. Без родителей. Игорь сам привёз и забрал.

Суда не было. Не посмела. Знает, что проиграет — справки, свидетели, нотариус, и главное — Сашино письмо, которое я всё-таки показала. Валентине Сергеевне. Под протокол.

Хоспис прислал мне фотографию — на территории теперь новая игровая площадка. Табличка: «Благодарим Галину Петровну М. и Александра Петровича М.»

Я эту фотографию на холодильник повесила. Рядом с Костиным рисунком.

А дача… Дача стоит. Моя. Пока — моя. Яблони цветут, смородина родит, баня топится.

Только теперь я её топлю — для себя.

Представляете? Впервые за пятьдесят пять лет — для себя.

— Это мы есть не будем.

Валентина Петровна отодвинула тарелку с запечённой уткой, словно та источала ядовитые испарения. Анна застыла с ложкой в руке, готовая разложить гарнир. В столовой повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов.

Дмитрий неловко кашлянул, но промолчал. Его сестра Марина усмехнулась, доставая телефон. Щёлкнул затвор камеры — она сфотографировала стол с явно ироничным видом. Свёкор Пётр Иванович молча разглядывал скатерть.

Анна медленно опустила ложку обратно в блюдо. На красиво сервированном столе стояли салаты, которые она готовила с утра, домашний хлеб, испечённый специально к празднику, графин с морсом из клюквы. Свечи в подсвечниках мерцали, отбрасывая тёплые блики на фарфор с золотой каймой — свадебный подарок от её родителей.

 

Праздничный вечер, которого она так ждала, начал рушиться прямо на глазах.

Неделю назад Анна предложила отметить их с Дмитрием седьмую годовщину дома. Без шумного ресторана, навязчивых официантов и громкой музыки — просто близкие люди за семейным столом. Дмитрий сначала сомневался.

— Может, всё-таки в кафе? — спросил он, листая меню ближайших заведений на планшете.

— Дим, мы же хотели по-домашнему. Я приготовлю что-нибудь особенное. Твои родители давно не были у нас. Еще Марину позовём, — сказала она, перебирая кулинарные книги на кухне. — Соберёмся семьёй, спокойно посидим.

Дмитрий согласился, хотя в его глазах мелькнуло сомнение. Он знал характер своей матери, но промолчал, не желая расстраивать жену.

Анна знала, что отношения с его семьёй были сложными — не враждебными, но какими-то натянутыми, будто между ними всегда стояла невидимая стена. Но разве годовщина не повод попытаться эту стену если не разрушить, то хотя бы сделать ниже?

Следующие дни Анна провела в приготовлениях. Составляла меню, учитывая вкусы каждого гостя. Помнила, что свёкор Пётр Иванович любит мясо, Валентина Петровна предпочитает простые блюда а Марина вечно на диетах.

Три дня она ходила по магазинам, выбирая самые свежие продукты. Утку заказала на рынке у знакомого мясника. Овощи покупала на фермерском развале. Даже специи привезла из специализированного магазина в центре города.

Утром в день годовщины она встала в шесть часов. Поставила опару для хлеба, замариновала утку с апельсинами и розмарином — по рецепту из кулинарного журнала, который специально купила. Нарезала овощи для трёх видов салатов.

Дмитрий предложил помочь, но она отправила его за вином и цветами.

— Выбери что-нибудь хорошее. И пусть будет красиво.

К шести вечера квартира благоухала свежей выпечкой и пряностями. Хрустальные бокалы поблёскивали в свете люстры, столовые приборы лежали в безупречном порядке, салфетки были сложены в форме лебедей — Анна специально смотрела обучающее видео.

Она переоделась в новое платье изумрудного цвета, накрутила локоны, накрасилась. В зеркале отражалась уставшая, но довольная женщина.

***

Родственники пришли ровно в семь. Валентина Петровна окинула прихожую оценивающим взглядом, отметив новую вазу на комоде. Пётр Иванович молча пожал Анне руку и вручил коробку конфет — такую же, как на прошлую годовщину. Марина вошла последней, не отрываясь от телефона.

— Проходите в гостиную, — Анна старалась говорить радушно, хотя первые нотки тревоги уже зазвучали в её сердце.

В гостиной Валентина Петровна осмотрела накрытый стол. Её брови слегка приподнялись, но комментариев не последовало. Она села на предложенное место, сложив руки на коленях.

— Мам, пап, спасибо, что пришли, — Дмитрий попытался разрядить обстановку. — Мы с Аней очень рады вас видеть.

— Да уж, видим, как рады, — пробормотала Марина, усаживаясь напротив.

Анна начала разносить блюда. Первыми на столе появились холодные закуски. Валентина Петровна взяла вилку, подцепила кусочек селёдки под шубой, понюхала и положила обратно.

— Селёдка несвежая, — констатировала она.

— Я купила её сегодня утром, — тихо возразила Анна.

— Значит, тебя обманули.

Пётр Иванович налил себе водки, выпил молча, даже не предложив тост за годовщину. Марина сфотографировала свою тарелку, долго выбирая ракурс.

— Для инфограма, — пояснила она, хотя никто не спрашивал. И начала что-то печатать в телефоне.

Свёкор ел молча, изредка кивая Дмитрию, когда тот пытался завести разговор о работе. Анна чувствовала, как праздничное настроение тает, как масло на горячей сковороде.

— Хлеб сами пекли? — спросила Валентина Петровна, отламывая крошечный кусочек.

— Да, с утра поставила.

— Тяжеловат. Дрожжей многовато положили.

Анна прикусила губу. Рецепт был выверен до грамма, хлеб получился воздушным, с хрустящей корочкой. Дмитрий с удовольствием съел уже два куска, но теперь замер с третьим в руке.

 

 

Утка стала кульминацией вечера. Анна внесла блюдо под молчаливые взгляды. Золотистая корочка блестела в свете свечей, аромат апельсинов и розмарина наполнил комнату.

— Утка? — Валентина Петровна подняла брови. — В обычный день?

— Сегодня же годовщина, — напомнил Дмитрий.

— Годовщина — это когда венчание или хотя бы свадьба в церкви была. А так… регистрация и регистрация.

— Мам, ну зачем ты так? — Дмитрий покраснел.

— А что я такого сказала? Правду. Утка, между прочим, очень жирная птица. У меня холестерин повышенный.

— У меня тоже, — поддакнул Пётр Иванович, хотя только что с аппетитом ел свиную отбивную на новогоднем корпоративе, о чём Дмитрий рассказывал неделю назад.

Именно тогда прозвучала та самая фраза про «это мы есть не будем». Валентина Петровна отодвинула тарелку, Пётр Иванович покосился на жену и тоже отложил вилку.

Марина хихикнула, поднимая телефон. Щелчок камеры. Анна видела, как она что-то быстро печатает.

— Марина, что ты делаешь? — не выдержал Дмитрий.

— Сторис выкладываю. Подписала: «Когда тебя позвали на праздник, а есть нечего», — ответила Марина и с ухмылкой посмотрела на мать.

Та одобрительно хмыкнула.

— А что, правду пишет. Утка как подошва, салаты безвкусные. Я вот думаю, может, пиццу заказать?

— Мам! — Дмитрий покраснел. — Аня старалась, готовила целый день!

— Старание — не результат, — философски заметил Пётр Иванович, наливая себе очередную рюмку.

— Надо было спросить, что мы едим, — пояснила свекровь. — Я бы салат оливье попросила, простой, без изысков.

Анна почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она отложила нож и вышла на кухню под предлогом принести соус. Прислонившись к холодильнику, сделала несколько глубоких вдохов. Праздник, которого она так ждала, превращался в пытку.

Она нехотя вернулась в столовую, села на своё место и машинально взяла вилку. Еда застревала в горле. Она смотрела, как Валентина Петровна демонстративно отодвигает от себя тарелку, как Марина выковыривает из салата только огурцы, брезгливо отбрасывая остальное.

— А помнишь, Дима, как Светка готовила? — вдруг оживилась Валентина Петровна, обращаясь к сыну.

Светлана была первой девушкой Дмитрия, с которой он встречался до Анны. Свекровь не упускала случая её вспомнить.

— Вот умела девочка и пироги печь, и мясо готовить. А борщ какой варила!

— Мам, хватит, — устало попросил Дмитрий.

— Что хватит? Правду говорить нельзя? Вон, твоя жена даже простую утку нормально приготовить не может. Седьмая годовщина, а прогресса никакого.

Марина хихикнула, продолжая строчить что-то в телефоне. Анна вновь встала из-за стола.

— Я принесу десерт, — сказала она севшим голосом.

На кухне она остановилась у окна. На улице шёл снег, редкие прохожие спешили по своим делам. В соседних окнах горел тёплый свет, там тоже кто-то ужинал, может быть, тоже отмечал что-то важное. Только там, наверное, никто не превращал праздник в суд.

Остаток вечера прошёл в тягостном молчании. Анна подавала чай, убирала тарелки. Гости сидели с каменными лицами, изредка перебрасываясь короткими фразами о погоде и ценах на бензин.

В девять вечера Валентина Петровна встала.

— Ну что, пора нам.

В прихожей, одеваясь, она громко сказала мужу:

— Придётся по дороге где-нибудь заехать, поужинать по-человечески. А то уходим голодными.

— Так в гости не зовут, — добавила Марина, накидывая шарф. — В следующий раз лучше в ресторан пойдём, там хоть повара профессиональные.

Пётр Иванович пробурчал что-то про то, что «раньше умели готовить», и первым вышел за дверь.

Дмитрий проводил их до лифта. Анна слышала, как он что-то тихо говорит матери, но та отвечала громко:

— Не защищай её, Дима. Я же не со зла. Просто надо уметь принимать гостей.

 

 

Когда входная дверь закрылась, Анна стояла посреди прихожей. В груди поднималась волна — не обиды, нет. Что-то более сильное и решительное. Она прошла в гостиную, посмотрела на стол с почти нетронутыми блюдами, на потухшие свечи, на скомканные салфетки.

Дмитрий вернулся бледный.

— Ань, прости их. Они…

— Не надо, — перебила она. — Просто не надо.

Она начала собирать тарелки. Дмитрий молча присоединился. Утку, над которой она колдовала полдня, отправили в мусорное ведро — есть её не хотелось. Салаты тоже выбросили. Оставили только хлеб — тот самый «тяжёлый», который Дмитрий потом ел всю неделю, нахваливая.

Когда кухня была убрана, они сели за чистый стол друг напротив друга. Анна налила себе вина, которое Дмитрий выбрал к празднику.

— Я больше не буду их звать, — сказала она спокойно.

— Ань…

— Дмитрий, послушай. Я не против твоей семьи. Правда. Но я против того, чтобы меня унижали в моём собственном доме. Встречайся с ними где хочешь — в кафе, у них дома, в парке. Но сюда — нет.

Он молчал, вертя в руках пустой бокал.

— Знаешь, что обидно? — продолжила Анна. — Я ведь правда старалась. Думала о каждом. Помнила их вкусы, привычки. А они даже не попытались оценить. Пришли с установкой, что всё будет плохо.

— Они всегда такие, — тихо сказал Дмитрий. — С детства помню. Мама могла раскритиковать любой подарок, любое достижение. Пятёрка? А почему не с плюсом? Грамота за второе место? Значит, недостаточно старался.

— И ты хочешь, чтобы наши дети это видели?

Дмитрий вздрогнул. О детях они говорили часто, планировали, мечтали.

— Нет. Не хочу.

Он обошёл стол, обнял её сзади.

— Прости. Я должен был заступиться сильнее. Сказать им… не знаю что, но сказать.

— Ты пытался. Но они не слышат. Не хотят слышать.

Они сидели так долго, пока за окном не стихли звуки засыпающего города. Потом Дмитрий налил себе вина, поднял бокал и тихо произнёс: «За нашу семью — настоящую семью». И впервые за весь вечер Анна улыбнулась. В этот вечер она сделала главный вывод: гостеприимство — это не обязанность терпеть хамство, а выбор, кому открывать дверь.

Когда я вышла из лифта на свой этаж, я чуть не сломала ноги, споткнувшись о два огромных чемодана в леопардовом принте.
Тем утром я ушла из тихой квартиры, а теперь вернулась — и прямо на лестничной площадке появился филиал бесплатного приюта для бездомных.
Свекровь, Зинаида Марковна, восседала на своём сундуке как морская царица. Рядом с ней, прислонившись к стене, стояла моя тридцатилетняя золовка Зоя, увлечённо работавшая пилочкой для ногтей.
— Аня, открывай быстрее, мы устали с дороги!
Я едва замерла в шоке перед дверью, как только щёлкнул замок — этот десант охотниц за халявой нагло оттолкнул меня и прошёл в коридор, будто дома. Сладковатый запах духов Зои заставил меня зажмуриться в тесном коридоре.
— Зоенька и я поживём у вас пару недель. Начнём обживаться прямо сейчас, — сообщила Зинаида Марковна, снимая обувь.

Я молча сняла плащ.
Муж задержался на работе, заканчивая последние дела перед большим отпуском. Так что мне пришлось встречать незваных гостей одной.
— Добрый вечер. А предупредить заранее? — я скрестила руки на груди и с отвращением отодвинула сумку Зои ногой. — Это не бесплатный санаторий.
— О, да какие могут быть формальности! — Зинаида Марковна отмахнулась от меня. — Я приехала к родному сыну. Имею полное право.

 

— В мою квартиру, которую я купила и выплатила ещё до брака, — спокойно напомнила я. — И всё же, почему две недели? И зачем столько сундуков?
Зоя наконец оторвалась от маникюра и оценивающе посмотрела на меня.
— Твои дешёвые кремы уберу сразу в ящик в спальне, — небрежно сказала она, осматривая прихожую.
— У меня аллергия на химикаты, поэтому мне нужно место для элитных сывороток. А брату скажи, пусть завтра купит свежую форель, авокадо и спаржу. Я не собираюсь есть магазинные пельмени.
Я медленно опустилась на маленький пуфик в прихожей.
— Форель и спаржа. Немного просишь, — усмехнулась я. — А спать ты где собралась?
— В твоей спальне, конечно. У меня же сколиоз! — фыркнула золовка.
— Ты молодая, на диване в гостиной нормально сможешь. Только купи тёмные шторы. Солнце мешает мне спать.

— Интересно.
Я сцепила пальцы и посмотрела на свекровь.
— Зинаида Марковна, а чего вы не на даче? Полгода всем рассказывали, как там соловьи поют прекрасно.
В глазах свекрови мелькнул хитрый, по-купечески деловой блеск.
— Аня, сейчас у всех с деньгами трудно. Мы сдали и дачу, и квартиру. Платят втрое больше! Было бы грех не заработать. А у вас всё равно метры простаивают. Мы деньги сэкономим, и заодно посмотрим, какая ты хозяйка.
Картинка сложилась.
Собственное жильё сдали ради выгоды — а сами пришли есть дорогую рыбу и спать на чужих ортопедических матрасах за мой счёт. Идеальная паразитическая схема.
— Мы предпочитаем завтракать в девять, — добавила Зоя тоном избалованной принцессы.
— И простыни гладь с двух сторон. Миша сказал, что ты целыми днями просто в монитор пялишься.

— Зинаида Марковна, — очень тихо сказала я. — У Салтыкова-Щедрина есть замечательный герой — Иудушка Головлёв. Он тоже любил грабить родню, прикрываясь святой заботой. Признайтесь, когда вы в последний раз брали в руки классику?
Зоя сердито воткнула пилочку для ногтей в карман пиджака.
— Как ты смеешь со мной так разговаривать?! — взвизгнула она.
— Я всего лишь аплодирую вашей жадности, — улыбнулась я. — Но в ваших гениальных расчётах вы забыли одну маленькую деталь.

— Какую деталь? — свекровь подозрительно прищурилась.
«Завтра в восемь утра сюда приходит уборщица, а вечером приезжают техники. Квартиру подключают к охранной системе с мониторингом.»
Моя свекровь залилась густым румянцем.
«Какая еще охрана?!» — взревела она, нервно дергая ремешок сумки. «Где нам жить? Мы уже отдали ключи жильцам!»

 

«Я могу дать вам адрес недорогого хостела возле вокзала», — вежливо предложила я. «И вашу элитную спаржу можно прекрасно приготовить там на пару с помощью погружного кипятильника прямо в стеклянной банке.»
Зоя начала дрожать.
«Ты нарочно это выдумала, стерва!» — взвизгнула она. «Звони Мише! Немедленно! Скажи ему отменить охрану.»
«Звони ему.»
Я достала телефон, разблокировала экран и кинула его на тумбочку в коридоре.

«Сейчас же. И включи громкую связь.»
Зинаида Марковна схватила телефон дрожащими пальцами. Долгие гудки оглушали. Наконец, мой муж ответил.

«Миша!» — трагически взвыла свекровь. «Твоя жена сошла с ума! Она выгоняет нас на улицу! Придумала какую-то охрану, издевается над нами! Поставь ее на место, немедленно!»
Из динамика донесся тяжелый, раздраженный вздох.
«Мама, ты совсем с ума сошла?» — резко спросил Михаил.
«Я тебе на прошлой неделе на чистом русском сказал: на праздники нас тут не будет. Мы улетаем в отпуск. Квартира будет закрыта.»
«Но мы сдали дачу…» — голос Зинаиды Марковны сдулся до жалкого писка. «Мы хотели сэкономить…»
«Вы этот бардак с арендой устроили за нашей спиной, вот теперь сами и разбирайтесь», — отрезал ее сын.

 

«И главное: вы сейчас на Аниной территории. Как она скажет — так и будет. У меня совещание.»
Короткие гудки прозвучали как приговор.
Зоя белыми пальцами вцепилась в свой леопардовый чемодан. Зинаида Марковна судорожно сглотнула и посмотрела мне в глаза с заискивающим выражением.
«Анечка… ну, мы шутили про форель. Мы сами сходим в магазин. И я сама поглажу белье. Зачем ссориться из-за ерунды? Нам правда некуда идти…»
Я медленно встала с пуфа, подошла к входной двери и широко ее распахнула.

«Я даю вам ровно одну минуту. Собирайте свои вещи и уходите. Часы тикают.»
Их сборы были молниеносны, тем более что они еще ничего не успели распаковать. Про больную спину и элитную аллергию больше никто не заикался. Молча, фыркая от злости, они потащили свои чемоданы обратно на лестничную площадку.
А там их ждала последняя неожиданность. Открылись двери лифта, и вышла наша соседка тётя Ира — главная и самая язвительная сплетница всего дома.
«О, Зинаида Марковна!» — радостно воскликнула соседка на весь подъезд, поглядывая на их чемоданы.

«Уже съезжаете? А ведь всем во дворе хвастались, что приехали к невестке на целый месяц порядок наводить! Выгнали, да?»
Свекровь не нашла, что ответить. Молча, сгорбившись, она запихнула свои чемоданы в спасительную кабину лифта, пряча лицо, раскрасневшееся от стыда.
Никогда не позволяйте наглым родственникам превращать вашу доброту в удобную парковку для их бесстыдства.