Надо Знать

— Юля, ну ты как с луны свалилась! Какие полтора миллиона сейчас? Рынок стоит, бизнес в коме, такси никому не нужно! Подождешь полгодика, не обеднеешь. Чай, не последнюю корку с мужем доедаете!

Вадик, муж моей золовки, вальяжно развалился на нашем диване, размешивая сахар в чашке с таким остервенелым звоном, будто отбивал азбуку Морзе: «Де-нег-нет-и-не-бу-дет».

Месяц назад этот «волк Уолл-стрит местного разлива» прибежал к нам с горящими глазами и потной лысиной. У них с Оксаной, сестрой моего мужа Дениса, было накоплено пятьсот тысяч. Не хватало сущей мелочи — полутора миллионов, чтобы купить шикарную иномарку с салона и сдавать ее в бизнес-такси. «Озолотимся! Через месяц всё верну до копейки с процентами!» — клялся Вадик, театрально прижимая пухлые руки к груди.

 

Я, человек, привыкший доверять бесстрастным цифрам, а не пылким клятвам, деньги дала. Но с одним крошечным, почти незаметным условием: машину при покупке мы оформляем на моего Дениса. Исключительно до момента полного возврата долга. Вадик тогда радостно закивал — какая, мол, разница, чья фамилия в бумажке, если ключи в кармане и руль у него?

А вчера я проезжала мимо и решила заехать к ним на чай. Входная дверь была приоткрыта — Оксана, как всегда, ждала курьера. Из кухни доносился её разговор с Вадиком:

— Да скажи ты ей, что машина ломается постоянно! Юлька — богатая дура, у нее денег куры не клюют. Подуется и простит. Не будет же она с родной семьи долг трясти? Точно, Ксюха! Эта бухгалтерша комнатная даже расписку с меня не взяла! Месяц прошел, скажу, что таксопарк прогорел. Поноет и отстанет. Мы же семья, потерпят!

Я тихонько прикрыла за собой дверь и спустилась по лестнице. Внутри не было ни горькой обиды, ни женских слез. Был только холодный, звенящий расчет. Вечером за ужином я всё слово в слово пересказала мужу.

Денис, который души во мне не чает и всегда стоит горой за нашу семью, отложил вилку.

— Я ему сейчас челюсть сломаю.

— Нет, милый, — я ласково погладила его по руке. — Стоматология нынче неоправданно дорога, зачем нам лишние расходы? Мы поступим гораздо элегантнее. Мы преподадим им платный мастер-класс по финансовой грамотности.

***

И вот, воскресный обед. Родня в сборе. Приехали они на такси — Вадик с порога трагично вздохнул, что их новая машина «опять сломалась и стоит под окнами» (видимо, уже начал отрабатывать на нас свою заготовленную легенду), да и вообще, в законный выходной он имеет право расслабиться и выпить рюмочку коньяка.

Вадик с аппетитом уплетает мою запеченную свинину, Оксана критически, с легким презрением, осматривает мой новый ремонт.

— Знаешь, Юль, — жуя и активно жестикулируя, вещает Вадик, — тяжело сейчас честному предпринимателю. Государство душит, конкуренты подрезают. Я вот принял волевое решение: полгода вам деньги отдавать не буду. Нужно резину поменять, чехлы из эко-кожи купить… Вы же входите в положение?

— Конечно, Вадик, — я мило, почти ангельски улыбнулась.

— Положение у тебя крайне сложное. Почти как у мыши, которая сама с разбегу залезла в мышеловку, а теперь возмущенно требует, чтобы ей туда сыр с доставкой приносили.

Вадик поперхнулся куском мяса, закашлялся.

— Чего? Ты это к чему сейчас? Я вообще-то кручусь с утра до ночи, как белка в колесе!

— Да, — кивнула я, — только колесо почему-то катится исключительно за наш счет. Словно ты не белка, а прожорливый хомяк-иждивенец на золотом пайке.

Оксана вспыхнула, бросив на стол накрахмаленную салфетку.

— Юля, что за высокомерный тон?! Мы же по-родственному просим! У вас две зарплаты, живете в свое удовольствие, по ресторанам ходите! Могли бы вообще эти полтора миллиона нам подарить. Вадику старт нужен в жизни!

— Старт, Оксаночка, дается на беговой дорожке после упорных тренировок, — я невозмутимо отпила чай.

— А вы с Вадиком требуете оплатить вам бизнес-класс в самолете, который вы даже не собирались строить.

— Да как ты смеешь! — Оксана перешла на ультразвук, мгновенно срывая с себя маску благопристойной родственницы.

— Мы семья! Ты обязана нас поддерживать!

— Я обязана платить коммуналку вовремя и налоги государству, — спокойно парировала я. — А спонсировать чужое раздутое самомнение, словно я банкомат с функцией бесконечного всепрощения — в мои жизненные планы совершенно не входит.

Вадик снисходительно хмыкнул, откинувшись на спинку стула и покровительственно сложив руки на животе.

— Ладно, девочки, не ссорьтесь. Юль, ты пойми своим женским умом: денег сейчас нет. Я их не нарисую! И машину я вам не отдам в залог, даже не мечтай, я в нее свои кровные пятьсот тысяч вложил! Так что расслабься, выдохни и жди. Когда-нибудь отдам. Наверное.

Я посмотрела на него. Внешне — абсолютно спокойная, как гранитная плита на набережной.

— А тебе и не надо ничего отдавать, Вадик, — мягко, почти ласково произнесла я.

Родня за столом замерла. На лице золовки проступила торжествующая ухмылка: «Я же говорила, эта богатая дура быстро сдастся!».

— Правда? — Вадик расплылся в широкой, маслянистой улыбке победителя.

— Истинная правда, — я неторопливо достала из папки на столе аккуратный печатный лист бумаги.

— Видишь ли, поскольку машина юридически оформлена на Дениса, а ПТС и второй комплект ключей, как ты помнишь, всё это время мирно лежали в нашем домашнем сейфе… Мы вчера ее продали.

Повисла абсолютная тишина. Слышно было, как на кухне гудит холодильник.

 

 

— К-как продали? — Вадик стремительно побледнел, его глаза стали похожи на два чайных блюдца.

— Мою машину?!

— Мою машину, Вадик, — с жестким металлическим нажимом поправил Денис, поднимаясь из-за стола и скрестив руки на широкой груди.

— Но… как же… она же на парковке у дома стояла! У меня ключи! — пролепетала Оксана, хватаясь за сердце.

— Стояла. Вчера утром. А вчера в обед, приехал серьезный покупатель со своим эвакуатором, мы подписали договор купли-продажи, и она уехала в другой регион, — я положила бумагу на стол прямо перед Вадиком.

— За два миллиона рублей. Ровно за столько, за сколько мы ее из салона забирали.

Вадик вскочил, с грохотом опрокинув стул. Лицо его пошло некрасивыми бордовыми пятнами ярости.

— Вы не имели никакого права! Там мои пятьсот тысяч! Вы жалкие мошенники! Я в полицию сейчас пойду! Я вас посажу!

— Сходи, Вадик, обязательно сходи, — я примирительно махнула рукой. — Заодно расскажешь господам полицейским, как ездил по рукописной доверенности, которую мой муж аннулировал три дня назад. А что касается твоих пятисот тысяч… Я же исключительно честный и справедливый человек. Вот твой расчет.

Я придвинула к нему второй лист, испещренный цифрами.

— Смотри внимательно. Пятьсот тысяч — это твой изначальный взнос. Вычитаем из этого: потерю товарного вида машины за месяц интенсивной работы в такси — семьдесят тысяч. Мой процент за пользование полутора миллионами по ставке рефинансирования — еще двадцать. И самое главное: аренда автомобиля бизнес-класса за тридцать дней. По средней рыночной стоимости.

Я сделала паузу, искренне наслаждаясь моментом.

— Итого, — я элегантно подвела черту красной ручкой, — мы должны тебе ровно четырнадцать тысяч двести рублей. Денис, переведи, пожалуйста, Вадику на карту. Пусть ни в чем себе не отказывает.

Оксана зашлась в форменной истерике.

— Вы нас по миру пустили! Обокрали! Оставили без работы, без копейки денег! Мы же родня! Как ты могла так поступить, гадюка ты расчетливая?!

 

Она замахнулась, пытаясь смахнуть посуду со стола, но Денис резко шагнул вперед, закрыв меня собой. Его голос был тихим, но от этого пробирал до самых костей.

— Если ты сейчас же не успокоишься и еще раз повысишь голос на мою жену, вы вылетите отсюда вместе с входной дверью. Вы хотели кинуть нас на полтора миллиона, считая Юлю удобной дурой. Вы заигрались в бизнесменов. Скажите огромное спасибо, что моя жена всё посчитала по-божески, а не оставила вас еще и должными. А теперь — пошли вон из моего дома.

Они уходили громко. Вадик сыпал нелепыми проклятиями, спотыкаясь о собственные ботинки, Оксана театрально рыдала в коридоре, обещая пожаловаться всем родственникам до седьмого колена и ославить нас на весь город. Но мне было абсолютно всё равно.

Мои деньги в полном объеме вернулись на наш семейный счет. А токсичная, лицемерная родня самоликвидировалась из нашей жизни. И, я очень надеюсь, навсегда.

— Мы с мамой уже всё обсудили, — бодро заявил муж, водружая на кухонный стол три внушительных пакета с самыми дешевыми макаронами и акционным сахаром.

Первые мартовские лучи робко заглядывали в окно, намекая на весну, но в нашей гостиной внезапно повеяло суровыми заморозками. Я медленно отложила ноутбук, сделала глоток остывающего зеленого чая и посмотрела на Валеру.

— Уточни, пожалуйста, с какого момента у меня появилась начальница в моей собственной квартире? — мой голос прозвучал ровно, без единой резкой ноты, но кот, спавший на подоконнике, на всякий случай перебрался на шкаф.

 

Валера суетился, напоминая завхоза перед приездом министерской проверки. Он переставлял пакеты, избегая смотреть мне в глаза.

— Аня, ну что ты начинаешь? У Марины в квартире трубы меняют, капитальный ремонт. Мама решила, что они с детьми поживут у нас. Полтора месяца, пролетят — не заметишь! Димка переедет на диван в кухню, Марина с близнецами займет его комнату. Ну а готовка… мама сказала, на тебе, ты же вкусно варишь.

Семейный долг — удивительная штука: он всегда почему-то числится за тем, кто его не брал, а взыскивают его те, кто ничего не давал.

Я с легкой ухмылкой наблюдала за этим парадом незамутненной наглости. Мой муж, человек, чьи самые смелые решения обычно касались выбора начинки для пиццы, вдруг решил сыграть в патриарха.

В коридоре раздался щелчок замка. Своим ключом, разумеется. Светлана Алексеевна вошла в прихожую с уверенностью генерала, принимающего капитуляцию вражеской крепости. Она даже не сняла сапоги, сразу заглядывая в гостиную.

— Анечка, доброе утро! Валера тебе уже всё передал? — свекровь окинула взглядом мою кухню с брезгливостью ресторанного критика в привокзальной чебуречной.

— Я там крупы купила, сваришь на ужин. Близнецы любят кашу. И убери с полок свои дорогие кремы, дети могут испортить.

В дверях комнаты появился наш семнадцатилетний сын. Дима окинул взглядом бабушку, пакеты, отца и, скрестив руки на груди, усмехнулся.

— Мам, мне свои пожитки в узелок собирать или сразу на коврик в подъезд переезжать? А то я могу и у метро с гитарой посидеть, копеечку в семейный бюджет принесу. Арендную плату за диван борзыми щенками брать будете?

— Дима, как ты разговариваешь с бабушкой! — возмутился Валера, пытаясь изобразить грозного отца.

— С бабушкой я здороваюсь, — спокойно парировал сын.

— А сейчас я наблюдаю попытку рейдерского захвата моей законной территории.

— Никакого захвата! — отрезала Светлана Алексеевна, стягивая наконец сапоги.

— Мы семья! Надо делиться. Аня, кстати, Валера сказал, тебе премию дали квартальную. Переведи ему на карту, нам нужно будет Мариночке продуктов купить, она на диете, ей лосось нужен. И вообще, почему ты сидишь? Иди освобождай шкафы.

Бескорыстная помощь родственникам — это благородный порыв души, который почему-то всегда планируется за счет чужого кошелька и личного времени.

Я смотрела на этот цирк шапито и понимала: вот он, момент истины. Десять лет я сглаживала углы. Десять лет я покупала подарки Марине, оплачивала Светлане Алексеевне санатории и закрывала глаза на то, что Валера тратит свою зарплату на автотюнинг, пока мы живем на мои доходы.

— Светлана Алексеевна, опомнитесь, — я произнесла это настолько спокойно, что свекровь замерла на полуслове.

— Какая еще челобитная от вашей Марины? У нас тут не постоялый двор.

— Что ты несешь? Какие слова еще выдумала! — возмутилась свекровь, переводя взгляд на сына, ожидая поддержки.

Для ясности понимания, — я встала из-за стола. — В мои хоромы табор не заедет. Димка остается в своей комнате. Мои кремы остаются на моих полках. А Марина может снять квартиру посуточно, раз затеяла ремонт.

— Аня! — Валера стукнул ладонью по столу, правда, как-то неуверенно. — Я обещал маме и сестре! Ты обязана войти в положение. Я здесь хозяин, в конце концов, и мы уже всё решили!

— О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух, — вздохнула я, глядя на мужа с искренним сочувствием. — Хозяин, говоришь? Ну-ну.

Светлана Алексеевна, почувствовав мнимую слабину, перешла в наступление. Она шагнула к Диминой комнате.

— Так, внук, пошел отсюда. Валера, отключай его компьютер, перетащим в коридор. А ты, Аня, марш к плите, гости будут к вечеру. И премию переведи, не жадничай!

 

 

Валера сделал шаг к комнате сына. Дима даже не шелохнулся, только вопросительно выгнул бровь, глядя на меня.

— Стоять, — одно мое короткое слово заставило мужа замереть на месте.

Я достала телефон. Разблокировала экран. Три быстрых тапа в банковском приложении.

— Дорогой супруг, — я посмотрела Валере прямо в глаза.

— Раз ты у нас единоличный хозяин и принимаешь такие монументальные решения, то и финансировать их будешь сам.

Я повернула к нему экран телефона.

— Что это? — муж непонимающе уставился на красную надпись.

— Это, Валера, блокировка твоей дополнительной карты, которая привязана к моему зарплатному счету. Той самой карты, с которой ты оплачиваешь бензин, свои абонементы и бизнес-ланчи. Твоя зарплата, как мы помним, уходит на кредит за твою машину и твои личные «хотелки».

Лицо мужа вытянулось. Светлана Алексеевна нервно поправила прическу.

— Ты не имеешь права! Это общие деньги! — возмутилась свекровь.

— Исполать вам, Светлана Алексеевна, за вашу юридическую безграмотность, — я мило улыбнулась.

— Счет мой. Деньги на нем заработаны мной. Раз Валера решил быть щедрым за мой счет, лавочка закрывается.

— Аня, ты с ума сошла? Как я буду платить за парковку? — Валера растерял весь свой патриархальный лоск за секунду.

— Как истинный хозяин. Из своих личных средств, — я указала на дешевые макароны на столе. — А теперь, Валера, бери свой телефон. Открывай переписку с сестрой.

Муж послушно, словно под гипнозом, достал смартфон.

— Пиши под диктовку. «Марина, планы изменились. Принять вас не сможем. Ищите съемную квартиру. Желаю удачи с ремонтом». Отправить.

— Аня, мама же здесь… — жалобно протянул муж, косясь на пунцовую свекровь.

— Тебе важнее комфорт жены и сына, а не одобрение мамы, — я скрестила руки.

— Пиши. Или с завтрашнего дня ты оплачиваешь половину коммуналки, покупаешь все продукты и сам стираешь свои рубашки. Выбор за тобой.

В гостиной стало так тихо, что было слышно, как гудит холодильник. Валера, опустив голову, быстро набрал текст.

Светлана Алексеевна, поняв, что блицкриг провалился, подхватила свою сумочку.

 

— Ноги моей здесь не будет! Вырастила подкаблучника! — бросила она, вылетая в прихожую. Замок щелкнул с такой силой, что, казалось, дверь слетит с петель.

Валера тяжело опустился на стул, глядя на злосчастные макароны. Дима молча улыбнулся мне и скрылся в своей нетронутой комнате.

На следующий день наш быт изменился кардинально и навсегда. Валера извинился передо мной. Его доступ к моей карте так и остался заблокированным.

Если вы позволите вытереть о себя ноги один раз, из вас сделают придверный коврик на всю жизнь, заботливо вытряхивая на вас чужие проблемы. Любите себя громче, чем чужое мнение, и тогда никто не посмеет назначать себя начальником в вашей жизни.

Я стояла на пороге квартиры, в которой прошло всё мое детство, и не могла поверить, что ключ в моих руках — последний. Муж твердил, что продажа наследства — единственный способ спасти его жизнь. Я поверила, отдала всё до копейки, а через неделю правда настигла меня в самом неожиданном месте, заставив посмотреть на свою жизнь совершенно другими глазами.

Я смотрела на мужа, и сердце сжималось от жалости. Глеб сидел на диване, обхватив голову руками, и его плечи мелко дрожали. Таким потерянным я его ещё никогда не видела.

— Маринка, ты же понимаешь, это всё… конец, — прошептал он, не поднимая глаз.

— Глеб, перестань! Врачи ведь сказали, что шанс есть. Операция… Да, дорогая, но мы что-нибудь придумаем!

 

— Что мы придумаем? — он резко вскинул на меня покрасневшие глаза. — Что? Кредит нам такой никто не даст! У нас и так ипотека на нашу однушку висит! Просить у родителей? У моих гроши, твоя мама сама еле концы с концами сводит.

Он был прав. Сумма, которую озвучили в немецкой клинике за операцию на сердце, была для нас космической. Редкий порок, который проявился внезапно и агрессивно.

— Но должен же быть выход! — я села рядом, взяла его за руку. Рука была ледяной.

Глеб помолчал, а потом посмотрел на меня таким взглядом, что у меня всё внутри похолодело.

— Выход есть, Мариша. Один.

Я уже знала, что он скажет. Мысли об этом витали в воздухе с тех пор, как не стало моей бабушки. Три месяца назад я унаследовала её трёхкомнатную квартиру в сталинском доме в центре города. «Родовое гнездо», как говорила бабуля.

— Нет, Глеб. Только не это, — я покачала головой, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Ты же знаешь, я обещала бабушке…

— Обещала! — он вскочил, выдернув руку. — А мне ты что обещала? В горе и в радости, в болезни и в здравии! Или это просто слова были? Моя жизнь, значит, не стоит твоих обещаний покойнице?

— Не говори так! Это нечестно! — слезы брызнули из глаз. — Это память!

— Память! А я скоро сам стану памятью! Тебе так лучше будет? Будешь сидеть в этой квартире и вспоминать, как могла меня спасти, но не стала!

Его слова били наотмашь. Я смотрела на его осунувшееся лицо, на панику в глазах и чувствовала себя предательницей. Он прав. Что стоят стены по сравнению с жизнью любимого человека?

— Прости, — прошептала я. — Прости, я не подумала. Конечно, мы её продадим.

Он тут же обмяк, подошёл, крепко обнял меня.

— Мариночка, солнышко моё, я знал, что ты меня любишь. Мы продадим её, я вылечусь, а потом заработаем на новую, ещё лучше! Ты только представь, как мы заживём!

Он уже улыбался, строил планы, а я стояла в его объятиях и чувствовала, как от меня отрывают кусок души. Я ещё не знала, что это было только начало моего кошмара.

***

Найти риелтора оказалось просто. Глеб тут же подсуетился, сказал, что у его приятеля есть «проверенный человек». Но я почему-то не хотела доверять такое важное дело кому-то с улицы. И тут я вспомнила. Андрей.

Андрей Ковалёв. Моя первая студенческая любовь. Тихий, умный парень с невероятно серьёзными глазами. Мы были вместе почти год, а потом я встретила Глеба — яркого, шумного, как фейерверк. И я, дура, ушла к Глебу, разбив Андрею сердце.

Я слышала от общих знакомых, что он стал крутым юристом, открыл свою фирму, как раз по сделкам с недвижимостью. Найти его номер не составило труда.

— Слушаю, — раздался в трубке знакомый, но ставший более глубоким и уверенным голос.

— Андрей? Привет. Это Марина. Марина Андросова, помнишь такую? — я нервно теребила край футболки.

В трубке на несколько секунд повисла тишина. Мне показалось, прошла вечность.

— Помню, — наконец ответил он. Голос был ровным, безэмоциональным. — Что-то случилось?

Я сбивчиво, путаясь в словах, рассказала ему про Глеба, про болезнь, про необходимость срочно продать квартиру.

— Мне нужен лучший. Мне нужен тот, кому я могу доверять. Я подумала о тебе.

— Понятно, — снова короткая пауза. — Хорошо. Приезжай завтра ко мне в офис, посмотрим документы. Адрес пришлю сообщением.

Он говорил так холодно и отстранённо, будто мы никогда и не были знакомы. Мне стало не по себе. Может, зря я ему позвонила?

На следующий день я сидела в его шикарном кабинете с панорамными окнами. Андрей почти не изменился, только возмужал, в уголках глаз появились едва заметные морщинки, а дорогой костюм сидел на нём идеально.

— Итак, — он просмотрел документы, которые я принесла. — Квартира чистая, ты единственный собственник. Это упрощает дело. Срочная продажа — значит, придётся немного уступить в цене, ты готова?

— Да, готова на всё, — кивнула я. — Время не ждёт.

— Я понимаю, — он поднял на меня свои серьёзные глаза, и в них на секунду промелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Я сделаю всё возможное, чтобы найти покупателя как можно быстрее и на максимально выгодных для тебя условиях.

— Спасибо, Андрей. Я твоя должница.

— Не нужно, — он чуть заметно качнул головой. — Это просто моя работа.

Когда я вышла из его офиса, Глеб тут же позвонил.

— Ну что? Как прошло? Он взялся?

— Да, всё в порядке. Сказал, что займётся.

— Отлично! — в его голосе было столько радости. — Вот увидишь, Маринка, скоро всё наладится! Скоро всё будет хорошо!

А у меня на душе скребли кошки. Я предавала память бабушки и чувствовала себя ужасно, но гнала эти мысли прочь. Главное — спасти Глеба. Всё остальное неважно.

 

 

— Нужно сделать качественные фотографии, — сказал Андрей по телефону. — Я приеду с фотографом завтра. Будь на месте.

На следующий день мы встретились у подъезда бабушкиного дома. Андрей был не один. Рядом с ним стоял парень с огромным рюкзаком с аппаратурой.

— Это Стас, наш фотограф. Он сделает всё в лучшем виде.

Я открыла дверь своим ключом. В квартире пахло бабушкой — смесью лаванды, старых книг и чего-то неуловимо родного. Я сглотнула подступивший к горлу ком.

Пока Стас раскладывал штативы и вспышки, Андрей медленно прошёлся по комнатам. Он остановился у книжного шкафа, провёл рукой по корешкам.

— Я помню этот шкаф. Мы с тобой ещё спорили о какой-то книге отсюда.

— О «Мастере и Маргарите», — улыбнулась я. — Ты говорил, что это роман о трусости, а я — что о любви.

— Кажется, мы оба были по-своему правы, — тихо сказал он, не глядя на меня.

Мы прошли на кухню. Солнце заливало её светом, играя на стареньком, но идеально чистом кафеле.

— А здесь твоя бабушка поила меня чаем с вишнёвым вареньем, — Андрей улыбнулся своим мыслям. — И всё выспрашивала, серьёзные ли у меня намерения.

— Она тебя обожала, — призналась я. — Всегда говорила: «Вот Андрюша — надёжный. За ним как за каменной стеной будешь».

Сказав это, я тут же прикусила язык. Андрей повернулся ко мне. Мы стояли совсем близко. Его взгляд потеплел, стал таким, как раньше — глубоким, пронзительным.

— А ты выбрала не стену, а фейерверк, — без упрёка, с лёгкой грустью произнёс он.

— Я была молодой и глупой, — выдохнула я, не в силах отвести глаз.

Он шагнул ещё ближе, поднял руку, коснулся пряди волос, выбившейся у меня из причёски. Моё сердце пропустило удар, потом забилось как сумасшедшее. Казалось, он сейчас меня поцелует. Я замерла, не зная, чего хочу больше — чтобы он это сделал или чтобы отстранился.

— Так, я готов снимать гостиную! — крикнул из комнаты фотограф.

Мгновение было разрушено. Андрей отступил, его лицо снова стало непроницаемым.

— Пойдём, не будем ему мешать.

Весь оставшийся час, пока шла съёмка, мы почти не разговаривали. Но я постоянно чувствовала на себе его взгляд. Когда они ушли, я ещё долго сидела на старом диване, обхватив колени руками. В воздухе витал его парфюм, смешанный с запахом моего детства. И мне было до слёз горько и стыдно. Стыдно перед Глебом, перед памятью бабушки и перед самой собой.

 

 

Андрей сдержал слово. Покупатель нашёлся через три дня. Пара в возрасте, которым понравился тихий центр и основательность сталинского дома. Они почти не торговались.

— Они готовы внести задаток хоть завтра, — сообщил Андрей. — Сделка займёт около недели.

Глеб был на седьмом небе от счастья. Он тут же созвонился с клиникой, договорился о дате госпитализации.

— Я нашёл специалиста, который сопроводит меня, всё устроит на месте, — возбуждённо рассказывал он. — Профессор Соловьёв. Он светило! Он как раз летит в Германию на конгресс и возьмёт меня под своё крыло.

В день сделки я была как в тумане. Подписывала бумаги, которые давал Андрей, почти не читая. Когда на мой счёт упала огромная сумма, я даже не почувствовала радости. Только пустоту.

Вечером мы должны были встретиться с этим профессором Соловьёвым, чтобы передать ему первую часть денег за лечение. Он назначил встречу в неприметном кафе.

Профессор оказался суетливым мужчиной лет пятидесяти с бегающими глазками и не очень приятной улыбкой. От него едва уловимо пахло алкоголем.

— Да-да, случай вашего мужа непростой, но мы справимся, — говорил он, быстро просматривая медицинские выписки, которые принёс Глеб. — Главное — не терять времени.

Они составили какой-то договор, Глеб его подписал. Я перевела на указанный счёт внушительную сумму — половину от стоимости операции.

— Ну, я тогда забираю пациента, — профессор по-хозяйски положил руку Глебу на плечо. — Нам ещё нужно обсудить детали подготовки к перелёту. А вы, Мариночка, поезжайте домой, отдыхайте.

— Глеб, я подожду тебя, — попросила я.

— Милая, не надо. Это надолго, скучно будет. Поезжай, я скоро буду.

Он поцеловал меня, и в его глазах я увидела облегчение. Домой я ехала с тяжёлым сердцем. Этот профессор мне совсем не понравился. Что-то в нём было отталкивающее, фальшивое. Но я списала всё на свои расшатанные нервы.

Через два дня Глеб улетал. Я провожала его в аэропорту, глотая слёзы.

— Ты главное не переживай, — говорил он, обнимая меня. — Вторую часть денег переведёшь на ту же карту, как только я позвоню из клиники. Я люблю тебя.

— И я тебя люблю. Возвращайся скорее. Здоровым.

Он ушёл в зону досмотра, помахав мне на прощание. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в толпе. И в этот момент меня охватило такое леденящее чувство одиночества и дурного предчувствия, что я едва устояла на ногах.

Прошла неделя. Глеб позвонил один раз, сказал, что долетел нормально, устраивается. Голос был какой-то чужой. На мои вопросы о самочувствии и врачах отвечал односложно, ссылаясь на плохую связь.

Я сидела в нашей ипотечной однушке, которая теперь казалась пустой и гулкой. Бабушкину квартиру уже заняли новые жильцы. Я чувствовала себя так, будто потеряла всё: и прошлое, и будущее.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я решила пойти прогуляться. Бесцельно бродила по улицам, пока ноги сами не привели меня в тот район, где мы встречались с «профессором». Я зашла в первую попавшуюся кофейню, но там было шумно, и я вышла. Рядом была дверь с неприметной вывеской «Бар „Якорь“». Днём там было почти пусто. Я села за столик у окна, заказала кофе.

За соседним столиком сидел неопрятный мужчина и громко, с пьяной гордостью, рассказывал что-то своему собутыльнику.

— …и я ему такой, с умным видом: «Случай, говорю, у вас сложный, но мы справимся!» Ха! А эта его курица, жена, смотрит на меня, глазами хлопает, верит всему! — он громко захохотал.

У меня ёкнуло сердце. Голос показался знакомым. Я осторожно повернула голову. И обомлела.

Это был он. Профессор Соловьёв. Только сейчас он был без костюма, в засаленной футболке, с опухшим красным лицом.

— Ты прикинь, Федь, они мне полтора ляма отвалили! — продолжал хвастаться «профессор». — Глебка, конечно, жмот, обещал двести штук, а дал только сотку. Но всё равно неплохо я за пару часов «работы» поднял!

Он достал телефон, начал показывать что-то своему приятелю.

— Вот, смотри, это мы с ним уже в Турции! Отдыхает, сволочь, с любовницей своей, а мне сотку зажал! Говорит, остальные потом. Знаю я эти «потом»!

Я видела экран его телефона. На фотографии улыбающийся, абсолютно здоровый Глеб обнимал на пляже какую-то блондинку. А на заднем плане виднелся отель.

Земля ушла у меня из-под ног. Воздуха не хватало. Кофе, бар, пьяные голоса — всё смешалось в один гудящий рой. В ушах звенело. Обман. Всё было обманом. Болезнь, операция, профессор… И Глеб.

Я не помню, как выбежала на улицу. Руки тряслись так, что я еле смогла достать телефон. Один номер в списке контактов. Андрей.

— Андрей… — прохрипела я в трубку, задыхаясь от слёз. — Андрей, приезжай… Пожалуйста…

Андрей приехал через пятнадцать минут. Я сидела на скамейке у бара, меня колотила крупная дрожь. Он выскочил из машины, подбежал ко мне, накинул на плечи свой пиджак.

— Марина, что случилось? На тебе лица нет!

Сквозь рыдания я рассказала ему всё. Про пьяного «профессора» в баре, про фотографию, про Глеба с любовницей в Турции.

Андрей слушал молча, его лицо становилось всё более жёстким, а в глазах появился ледяной блеск.

— Так. Спокойно, — он взял моё лицо в свои ладони, заставил посмотреть на себя. — Слышишь меня? Сейчас самое главное — успокоиться и действовать. Ты готова?

Я кивнула, вытирая слёзы. Его уверенность передалась мне.

— Этот человек ещё в баре?

— Да, я думаю, да…

— Отлично. Сиди здесь. Никуда не уходи.

 

 

Он развернулся и решительно зашёл в бар. Я видела через стекло, как он подошёл к тому столику, что-то коротко и властно сказал «профессору». Тот сначала начал было возмущаться, но Андрей показал ему что-то в своём телефоне, и актёр тут же сдулся, закивал и покорно пошёл за ним.

Они вышли на улицу. «Профессор», увидев меня, съёжился.

— Я тут ни при чём… Он всё придумал… Он заставил… — забормотал он.

— Молчать, — отрезал Андрей. — Поедешь с нами. И расскажешь всё, как было. В полиции.

Мы сели в машину. По дороге в отделение Андрей позвонил кому-то, коротко обрисовал ситуацию. Его голос был стальным. Я поняла, что бабушка была права. Это была не просто стена. Это была скала.

В полиции «профессор», оказавшийся безработным актёром по фамилии Мышкин, быстро раскололся. Он выложил всю схему, которую придумал Глеб: инсценировка болезни, поиск «врача» через общих знакомых, вывод денег. Он даже отдал оставшиеся у него деньги и написал чистосердечное признание в обмен на содействие следствию.

— Теперь Глеб, — сказал Андрей, когда мы вышли из отделения. — Он оформил мошенничество в особо крупном размере. Как только он прилетит обратно, его встретят. Деньги мы вернём. Часть, по крайней-мере.

— А квартира? — с надеждой спросила я.

— С квартирой сложнее, — Андрей нахмурился. — Сделка была законной. Ты сама всё подписала. Но я кое-что придумаю. Я же юрист.

Он отвёз меня домой, заставил выпить горячего чая.

— Тебе нужно отдохнуть. Я буду держать тебя в курсе. И, Марина… не вини себя. Ты просто любила.

Когда он ушёл, я впервые за много дней почувствовала не отчаяние, а тихую, злую решимость. Я больше не жертва. Они разбудили во мне то, о чём я и сама забыла.

Следующие две недели были как в бреду. Заявление на развод. Встречи со следователем. Звонки от общих с Глебом друзей, которые не могли поверить в случившееся. Андрей был постоянно на связи, решал юридические вопросы, поддерживал.

Он нашёл способ оспорить сделку. Оказалось, что в момент продажи я находилась в состоянии аффекта, вызванного умышленным введением в заблуждение относительно смертельной болезни мужа. Это была сложная юридическая конструкция, но Андрей вцепился в неё мёртвой хваткой. Он нашёл свидетелей, которые подтверждали моё подавленное состояние, приложил показания актёра Мышкина.

Глеба и его пассию задержали прямо в аэропорту, загорелых и счастливых. Когда на допросе он увидел меня, то даже не раскаялся.

— Маринка, ну ты чего? Я же для нас старался! Хотел жизнь наладить! Ну, оступился, с кем не бывает? Простишь ведь?

Я смотрела на этого чужого, жалкого человека и не чувствовала ничего, кроме брезгливости.

— Нет, Глеб. Не прощу. Никогда.

Суд по расторжению сделки купли-продажи квартиры состоялся через месяц. Новые хозяева, пожилая пара, оказались порядочными людьми. Узнав всю историю, они не стали упорствовать и согласились на аннулирование договора при условии полного возврата им денег. Деньги, к счастью, удалось арестовать на счетах Глеба и его любовницы.

В тот день, когда я получила на руки решение суда и новые документы на квартиру, я плакала от счастья. Я стояла у окна в бабушкиной квартире, которая снова была моей, и смотрела на город.

Вечером приехал Андрей. Он принёс бутылку шампанского.

— С победой, — сказал он, протягивая мне бокал.

 

— С нашей победой, — поправила я. — Без тебя я бы не справилась.

Мы долго сидели на кухне, разговаривали обо всём и ни о чём. В какой-то момент он взял мою руку.

— Марин, я знаю, что сейчас, наверное, не время… Но я не могу больше молчать. Все эти годы я думал о тебе. Когда ты позвонила, я сначала разозлился. А потом понял, что это шанс. Шанс всё исправить.

Он смотрел на меня своими серьёзными, честными глазами.

— Бабушка говорила, что за тобой я буду как за каменной стеной, — улыбнулась я сквозь слёзы. — Она была права.

— Так может, попробуем построить что-нибудь за этой стеной? — тихо спросил он.

Я ничего не ответила, просто подалась вперёд и поцеловала его. Это был поцелуй, которого я ждала десять лет.

Прошло несколько месяцев. Глеб получил реальный срок. Я была свободна. Мы с Андреем делали ремонт в бабушкиной квартире, превращая её в наше гнёздышко.

Сегодня утром тест показал две полоски. Андрей об этом ещё не знает. Я хочу сказать ему сегодня вечером, прямо здесь, в этих стенах, где когда-то жила любовь моей бабушки, и где теперь рождается наша.

А вы бы смогли простить такой обман ради сохранения семьи?