Надо Знать

— Маме плитку уже выбрал, Женя. Не сердись, — буднично сообщил Сергей из комнаты, пока я в коридоре боролась с заедающей молнией сапога.

— Я твою тринадцатую ей перевел, там как раз на чешскую хватает. Ты же не обеднеешь?

Собачка на левом сапоге хрустнула и впилась в кожаную складку. Я замерла в своей нелепой позе, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

В сумке пискнул телефон. Я выудила аппарат. На экране светилось уведомление: «Зачисление: Премия. Сумма: 34 200 рублей». И следом — сообщение о списании. В ноль.

Тридцать четыре двести. Ровно столько стоили две недели без выходных. Столько стоило пальто, песочного цвета, которое я присмотрела. Я уже видела себя в нем. А теперь — плитка. Чешская. Маме.

— Женя, ты там застряла? — голос мужа был густым, ленивым.

— Борщ уже выкипает, а ты всё в дверях топчешься.

Я выпрямилась. Собачка на сапоге поддалась с жалобным скрипом. Сапогам было четыре года. Хорошие были сапоги, но всему есть предел.

Свекольный след на тарелке

На плите стояла кастрюля с борщом. Я налила Сергею тарелку. Он зашел, придерживая треники на бедрах — резинка совсем растянулась. Сел за стол, не отрывая взгляда от экрана телефона. Там снова что-то бабахало.

— Сереж, я на это пальто три месяца смотрела, — сказала я, присаживаясь.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты просто залез ко мне в кошелек.

Сергей отправлял в рот ложку за ложкой.

— Пальто это тряпки, Женя, — бросил он, не глядя на меня.

— А у матери в ванной бардак. Посыпалось всё. Она вчера плакала. Я как сын не мог иначе. Ты же у нас сильная, заработаешь еще. А матери нужнее.

Он доел, отодвинул тарелку, на которой остался след от свеклы, и ушел обратно. Заскрипело кресло. Снова бахнул звук из виртуальной пушки.

Я смотрела на этот розовый след на фаянсе. Смотрела на треснувшую ручку холодильника, которую заклеивала изолентой год назад, потому что у Сергея «не было времени».

В какой-то момент я поняла: я сама приучила его к этому. Я была удобной, как безлимитный тариф. Пока у тарифа не закончилось терпение.

В три клика

Я заперлась в спальне. Села на край кровати. Ноги коснулись линолеума. Тишина.

Достала телефон. В этом доме я была и бухгалтером, и спонсором, и технической поддержкой. Весь семейный пакет связи висел на моей карте.

Я открыла личный кабинет. Нашла номер Сергея.

«Отвязать номер от общего счета?» — спросила программа.

«Да», — ответила я.

Первый клик. Второй — подтвердить.

Автоплатеж за его «стрелялки»? Удалить.

Подписка на онлайн-кинотеатр? Туда же.

Домашний роутер? Зайти в настройки… сменить пароль.

Три клика. Снять галочку «Общий пакет». Затем подтвердить удаление номера мужа. И — «Сменить пароль точки доступа». Смартфон в руке нагрелся, подтверждая: транзакция по спасению собственной жизни прошла успешно.

Я чувствовала себя сапером. Резала провода, по которым годами утекала моя жизнь. Баланс на нуле, Сережа. Во всех смыслах.

В чистом поле

— Жень! — закричал он через пять минут.

— Женя, ты слышишь? У меня сеть отвалилась! Глянь роутер, может, перезагрузить надо?

Я не ответила. Достала из тумбочки бумажный каталог. Где на последней странице было песочное пальто.

— Женя, у меня самоходка зависла в чистом поле! Меня сейчас подобьют! Ты что, уснула?

Сергей стоял на пороге спальни — взлохмаченный, лицо красное. В руке сжимал телефон, где крутилось колесико загрузки.

— Что с интернетом? — почти прорычал он.

— Я за него, между прочим, деньги плачу!

— Нет, Сережа, — я поправила очки. Средним пальцем.

— За него плачу я. Платила. До этого момента.

Он осекся. Рот приоткрылся.

— В смысле?

— В прямом. Я отключила всё. Твой номер теперь сам по себе. Твои стрелялки — тоже. И вай-фай в этой квартире теперь имеет новый пароль. Его знаю только я.

— Ты с ума сошла? Мне сейчас звонить надо! Включи немедленно!

— Связь нынче дорогая, Сережа. А так как ты решил, что мои деньги — общие, я решила, что твой комфорт лишний. Хочешь в сеть? Оплачивай. Своими. Теми, что у тебя «на бензин» или для мамы отложены.

Баланс не сошелся

Сергей начал кричать. Про долг, про мелочность, про то, что я из-за тряпок рушу семью.

— Ты мать мою ненавидишь? — орал он.

— Да я завтра же уйду! К ней! Посмотрим, как запоешь одна!

— Иди, — просто сказала я.

— Маме плитку уже выбрали, мастера вызвали. Будешь помогать. Заодно и за интернет у неё заплатишь.

Он замолчал. Попробовал подойти, приобнять.

— Жень, ну ладно тебе… Вспылил. Ну правда, у матери бардак. Давай включи сеть, мне ребятам в чате надо ответить. Я тебе с зарплаты верну, честное слово.

— Баланс на нуле, Сережа. И лимит доверия тоже. Завтра я иду за пальто. А ты узнай, сколько стоит связь. Привыкай.

Он стоял посреди коридора — большой, нелепый в своих трениках. В руках — бесполезный кусок пластика, который без моей оплаты стал просто игрушкой.

Ресурс

Ночь эта была тихой. Впервые за много лет я не слышала за стенкой грохота игрушек.

Сергей полночи ворочался на диване. Слышно было, как он вздыхает, как клацает кнопкой включения на компьютере. Чуда не случилось. В мире цифр всё честно: нет платежа — нет услуги.

Утром он попытался снова.

— Жень… там на карте триста рублей всего. На тариф не хватит. Может, ты…

— У мамы спроси, Сереж. Она подскажет, где сэкономить, раз её плитка важнее.

Я надела сапоги. В этот раз молния не застряла. Посмотрела на него.

— Я за пальто. Вернусь поздно. Суп в холодильнике, разогреешь сам.

Простор сорока метров

Я вышла из подъезда. Воздух был сырым, пахло талым снегом.

Дошла до магазина, примерила пальто. Оно село идеально. Цвет был дорогой, спокойный — верблюжья шерсть.

В кармане пискнул телефон. Сообщение с телефона свекрови: «Я у матери. Буду поздно».

Завтра он начнет обрывать телефон. Будет клясться и винить мать. Но я уже отложила деньги на новые сапоги — с молнией, которая никогда не застревает. В моей жизни больше ничего не должно заедать.

В этом доме снова решаю я. И это — самый лучший баланс, который я когда-либо сводила.

Если история отозвалась в сердце — дайте знать, мне очень важно чувствовать ваше плечо.

Каждую субботу мой загородный дом превращался в филиал санатория, захваченный группой цыган-интеллигентов. Ровно в четырнадцать ноль-ноль у ворот тормозила вереница машин. Из недр старенькой «Тойоты» величаво, выплывала Клавдия Викторовна — моя свекровь. За ней, как шлейф, тянулась свита: золовка Жанна с мужем Антоном, троюродный брат Семён с вечно жующей женой Людой.

Они ехали «на баньку».

Это словосочетание вызывало у меня нервный тик. Для них «банька» означала расслабленный отдых, холодное пиво, шашлык, который мариновался сам собой, и хрустящие огурчики, растущие, по их мнению, прямо в банках. Для меня же это была вторая смена: наколи дров, протопи, натаскай воды, накрой, убери, помой, улыбнись, выслушай советы по обустройству быта и не соверши уголовно наказуемое деяние в состоянии аффекта.

Они приезжали налегке. Максимум — пачка майонеза или черствый батон, купленный на заправке. Это был их вклад в «общий котёл», который на девяносто девять процентов состоял из содержимого моего холодильника.

— Танюша! — гремела Клавдия Викторовна, расправляя необъятную грудь, обтянутую люрексом. — А пар лёгкий? Мы с Жанночкой так устали за неделю, сил нет! Надеюсь, ты венички запарила можжевеловые?

Она смотрела на меня с тем же выражением, с каким инспектор санэпидстанции смотрит на таракана в супе: с брезгливой требовательностью.

— Запарила, Клавдия Викторовна, — отозвалась я, вытирая руки о передник. — И дрова наколола, и полки отдраила. Может, вы в этот раз уголь привезли? Или мясо? Дима говорил, что просил Антона купить шею.

Антон, муж золовки, тут же сделал вид, что не слышит. Жанна, чьи губы напоминали два переваренных вареника, закатила глаза:

— Ой, Тань, ну что ты такая меркантильная? Мы же к родне едем, а не в магазин. Забыли, суета, пробки… У вас же всё есть, вы богатые.

— У нас не всё есть, но есть совесть, — буркнула я, но меня никто не услышал. Толпа уже вваливалась в дом, сметая на своем пути чистоту и тишину.

Чаша терпения переполнилась ровно через неделю. В тот раз они уехали, оставив в предбаннике гору грязных полотенец, в парилке — листья, похожие на гербарий сумасшедшего ботаника, а на кухне — гору посуды. Но последней каплей стала фраза Клавдии Викторовны. Уходя и забирая с собой контейнер с остатками моей буженины, она бросила:

— В следующий раз, Танечка, температуру держи повыше. А то сегодня как-то… вяленько. И салаты поразнообразнее бы, оливье уже моветон.

Я посмотрела на Диму. Муж, стоящий рядом и сжимающий кулаки в карманах джинсов, перехватил мой взгляд. Он был на моей стороне, но против маминого напора его интеллигентность была так же эффективна, как зонтик против цунами.

— Хватит, — сказала я тихо. — Со следующей субботы у нас вводится визовый режим.

В понедельник в семейном чате «Родня любимая» (название придумала Жанна) появилось моё сообщение. Текст был сухим:

«Дорогие родственники! В связи с резким подорожанием дров, электричества вводится система клубных карт. Вход в баню возможен при выполнении одного из условий: а) Привоз своих дров и угля; б) Полное обеспечение стола продуктами и напитками на всех; в) Фиксированный взнос 2000 рублей с человека на амортизацию и клининг. Без выполнения условий калитка не открывается. С любовью, Таня».

Эффект разорвавшейся бомбы был бы мягче.

Первой позвонила свекровь.

— Ты что, с ума сошла? — визжала она так, что динамик телефона вибрировал. — Деньги с матери брать?! Семья — это святое! Ты торгашка! Дима, ты это видел?!

Дима взял трубку, его голос был спокоен, но твёрд:

— Видел, мам. И полностью поддерживаю. Таня не прислуга. Хотите отдыхать — участвуйте.

Начался бойкот. Две недели мы жили в раю. Тишина, еды в холодильнике хватает на неделю, а не на полчаса. Но я знала: это затишье. Клавдия Викторовна не из тех, кто сдает позиции без боя.

В среду раздался звонок. Голос свекрови сочился мёдом, смешанным с ядом кураре.

— Танечка, дочка… Ну погорячились, с кем не бывает. Мы тут подумали — соскучились страшно. Давай забудем эти глупости про деньги? Мы же свои люди. Ну какие счёты между родными? Приедем в субботу, по-семейному, просто попариться. Без всяких там условий, ладно? Ради мира в семье.

Я усмехнулась. «По-семейному» на её языке означало «как раньше, на халяву». Она думала, что прогнула меня. Что я, мягкотелая интеллигентка, растаю от слова «дочка».

— Конечно, Клавдия Викторовна, — ответила я голосом, полным смирения. — Приезжайте. Баня будет готова. Исключительно для своих.

Суббота. Четырнадцать ноль-ноль. Знакомый шум мотора.

Они вышли из машин победителями. Жанна несла крошечный тортик весом граммов в двести, Клавдия Викторовна — себя. Мужчины были пусты.

— Ну вот! — торжествующе воскликнула свекровь, оглядывая идеально выметенный двор. — Можешь же быть нормальной хозяйкой, когда захочешь! А то придумала — прайс-листы… Где Дима?

— Дима в парилке, проверяет тягу, — улыбнулась я. — Проходите, раздевайтесь. Пар отличный, как вы любите.

Они радостно загомонили и ринулись в баню. Два часа оттуда доносилось блаженное кряхтение, плеск воды и звуки шлепков веников. Я сидела на веранде с книжкой и пила чай. Одна.

Наконец, распаренные, красные, замотанные в простыни, они вывалились наружу. Аппетит после бани, как известно, зверский.

— Ух, хорошо пошла! — потирал руки Семён. — Танька, мечи на стол! Кишки марш играют! Там шашлычком пахло, я чуял!

Вся процессия двинулась в кухню. Клавдия Викторовна шла первой, предвкушая триумф. Она распахнула дверь… и застыла.

Стол был накрыт скатертью. На столе стоял графин с водой, шесть стаканов и большая ваза с сушками. Теми самыми, которые можно грызть только при наличии запасных зубов.

Посреди стола, прижатый солонкой, лежал лист бумаги А4.

— Это… это что? — просипела Жанна, тыкая пальцем в сушки.

— Ужин, — спокойно ответила я, заходя следом. — Для своих.

— А где мясо? Где салаты? Где, в конце концов, картошка?! — взревела Клавдия Викторовна, багровея лицом в тон своему банному полотенцу.

— Клавдия Викторовна, — я сделала удивленные глаза. — Вы же сами сказали: «без всяких условий». Условия были в прайс-листе: дрова, продукты или деньги. Вы попросили это отменить. Я отменила. Баня была? Была. Бесплатно? Бесплатно. А ресторанное обслуживание в пакет «Родня любимая: лайт» не входит.

— Ты издеваешься?! — взвизгнула золовка. — Мы голодные! Мы с дороги! Мы после бани!

— Жанночка, — я перебила её мягко, но веско. — Ты когда в парикмахерскую приходишь, ты же платишь за стрижку? Или говоришь мастеру: «Ну мы же земляки, постриги бесплатно, а я тебе спасибо скажу»? Нет. А почему ты решила, что моё время, мои продукты и мой труд стоят дешевле, чем работа парикмахера?

— Да как ты смеешь сравнивать мать с парикмахером! — Клавдия Викторовна попыталась включить сирену, но сбилась с ритма от голода. — Это неуважение! Это плевок в душу! Дима! Где Дима?!

Дима зашёл в дом и держал в руках тарелку с огромным, сочным, ароматным стейком. Он отрезал кусочек, отправил в рот и блаженно зажмурился.

— Мам, — сказал Дима, прожевав. — Таня предупреждала. Вы решили проигнорировать и продавить её «авторитетом». Не вышло. Хотите есть — магазин в трех километрах. Хотите мяса — мангал вон там, угли у меня есть, продам по себестоимости.

— Ты… ты продашь матери угли? — прошептала свекровь, хватаясь за сердце (правда, с правой стороны).

— Я научу вас уважать мою жену, — отрезал Дима. — Бесплатный сыр кончился, мышеловка захлопнулась.

Клавдия Викторовна открыла рот, чтобы выдать тираду о неблагодарных детях, проклятии рода и валидоле.

— Ой, Клавдия Викторовна, не трудитесь, — перебила я её, улыбаясь. — Вы сейчас скажете, что я разрушила семью. Но семья, которая держится только на халявных котлетах, — это не семья, а кружок по интересам пищеварительного тракта.

— Да пошли вы! — взвизгнула Жанна. — Поехали, Антон! Ноги моей здесь не будет!

Она схватила сумочку и выскочила во двор. Антон потоптался, тоскливо глядя на стейк Димы, вздохнул и поплелся за женой.

Свекровь стояла, пытаясь сохранить остатки величия. Но величие плохо держится на пустой желудок.

— Я этого не забуду, — прошипела она.

— Я тоже, — кивнула я. — Приятного вечера.

Оставшиеся — Семён с Людой — переглянулись. Голод боролся в них с гордостью ровно три секунды. Голод победил нокаутом.

— Тань, Дим… — Семён почесал затылок. — А магазин точно открыт ещё? Если мы сейчас метнемся, мяса купим, вина… Пустите к мангалу?

— С вкладом в общий котёл — хоть до утра, — ответил Дима, подмигивая мне.

Вечером, когда посуду мыли Семён с Людой я вышла на крыльцо. Воздух был чист и свеж.

Есть такая старая мудрость: «Если вы позволяете людям садиться вам на шею, не удивляйтесь, когда они начнут погонять вас шпорами. Границы — это не стены, это двери: у кого есть ключи уважения, тот всегда войдет. А остальные пусть стучатся головой».

В следующую субботу приехали только Семён с женой. С полными пакетами продуктов и новыми вениками. Клавдия Викторовна позвонила и сказала, что у неё давление. Но я-то знаю: это не давление. Это просто жаба душит. А жаба — зверь серьезный, с ней не поспоришь.

Наше новоселье напоминало коронацию. Свекровь, Светлана Петровна, вошла в нашу новую «двушку» как проверка из налоговой — величественно и с явным намерением пересчитать мои нервы поштучно. За ней мой муж Илья с выражением лица счастливого спаниеля, а замыкали процессию золовка Юля и её муж Витя. Витя нес коробку так бережно, словно там лежал не бытовой прибор, а прах его надежд на светлое будущее.

— Вот! — Светлана Петровна указала перстом на стол. — Это вам. Чтобы фиксировали каждый миг семейного счастья!

В коробке лежал фотоаппарат. Не просто «мыльница», а профессиональная зеркалка, стоимостью как крыло от небольшого самолета. Мы с Ильей переглянулись. Это было неожиданно щедро. Обычно подарки родни ограничивались наборами полотенец, которые линяли от одного взгляда на воду, или салатницами, дизайн которых разрабатывали в эпоху позднего палеолита.

— Спасибо, мама, — растрогался Илья. — Это же… ого-го!

— Пользуйтесь, — барским тоном разрешил Витя, поправляя галстук, который душил его, как ипотека. — Мы с Юлечкой и мамой скинулись. Техника серьезная, японская. Кнопки не путать, объектив пальцами не тыкать.

Месяц мы жили в идиллии. Я осваивала настройки, фотографировала кота (кот получался шедеврально), Илья гордился. А потом раздался звонок.

Звонила Юля. Голос у неё был такой сладкий, что у меня чуть диабет не развился через динамик.

— Олечка, привет! Слушай, у нас тут такое дело… У Мишутки утренник в саду. Роль Гриба-Боровика. Это же память на всю жизнь! Дай фотик на денек? Витя пощелкает и вечером вернет.

Внутри меня что-то сжалось. Моя интуиция, старая опытная крыса, начала биться в истерике. Но Илья, услышав просьбу, тут же расплылся:

— Ну конечно! Это же племянник! Что им, на телефон снимать Гриба-Боровика? Не солидно.

Фотоаппарат уехал к родственникам. Вечером его не вернули. Не вернули и через неделю.

Когда я позвонила Вите, тот ответил тоном директора, которого отвлекли:

— Оля, ты не понимаешь. Там файлы в формате RAW. Они весят как чугунный мост. У меня компьютер старенький, он их переваривает медленно. Нужно конвертировать, обработать, цветокоррекцию сделать… Я же стараюсь, чтобы красиво было!

— Витя, — спокойно сказала я, помешивая суп. — Это утренник в детском саду, а не фотосессия для журнала. Верни камеру, я сама скину.

— Ты, Оля, в технике поверхностна, как водомерка, — парировал Витя. — А тут нужен глубинный подход. Жди.

Он бросил трубку. Я посмотрела на Илью. Муж сидел, уткнувшись в тарелку, и старательно изображал ветошь.

— Ну он же хочет как лучше, — промямлил супруг.

Прошел еще месяц. Мои попытки вернуть имущество натыкались на железобетонную стену абсурда. Сначала у Вити якобы «полетел виндоус». Потом «закончилось место на жестком диске», и они всей семьей якобы копили на внешний накопитель.

— Витя, — сказала я при очередной встрече, когда они заехали к нам (без фотоаппарата, но за пирогами). — Скажи честно, ты там что, вручную пиксели перерисовываешь?

Витя надулся, как индюк перед Днем благодарения, и, отхлебнув чаю, важно заявил:

— Ты, Оля, гуманитарий. Тебе не понять сложности цифрового бытия. Там буфер обмена переполнен кэшированием метаданных. Это требует деликатности.

— Витя, — я улыбнулась ему, как санитар буйному пациенту. — Буфер обмена очищается перезагрузкой, а кэш — это не то, куда ты прячешь заначку от Юли. Не путай термины, а то процессор перегреется.

Витя поперхнулся плюшкой, покраснел и выдал:

— Злая ты. Не даешь творчеству раскрыться.

Как будто его творчество — это нечто большее, чем размазанные фото ребенка в костюме гриба.

Финал наступил внезапно. На очередное требование вернуть вещь Светлана Петровна, до этого хранившая нейтралитет, вдруг перешла в наступление.

— Оля, ну сколько можно?! — возмутилась она по телефону. — Мы вам отдали фотоаппарат еще две недели назад! Когда заезжали за банками!

Я застыла.

— Светлана Петровна, вы ничего не привозили.

— Илюша! — гаркнула свекровь в трубку. — Твоя жена совсем уже? Забыла? Мы же в пакете отдали! Синем таком! Оля, попей глицин, у тебя память как у рыбки гуппи!

Илья растерянно моргал.

— Оль, может, и правда? Может, я куда-то положил и забыл?

Они начали газлайтить меня профессионально, в три голоса. Юля поддакивала, что видела, как Витя ставил пакет в прихожей. Витя с видом оскорбленного аристократа утверждал, что его честность кристальнее слезы. Я перерыла всю квартиру. Пакета не было. Фотоаппарата не было. Было только ощущение, что меня держат за идиотку, и это ощущение мне очень не нравилось.

Развязка пришла откуда не ждали. Я искала на Авито увлажнитель воздуха (отопительный сезон сушил кожу), и тут… В рекомендациях всплыло оно.

«Продам зеркальный фотоаппарат. Состояние идеальное, использовался пару раз. Срочно. Торг».

На фото была наша камера. Я узнала её не по серийному номеру, нет. Я узнала её по ремню — я сама прицепила к нему маленький брелок в виде кошачьей лапки, который на фото стыдливо пытались прикрыть пальцем. Но самое главное — фон. Фотоаппарат лежал на ковре. На том самом легендарном ковре с оленями.

Меня накрыло холодным бешенством. Не горячим, когда хочется бить тарелки, а тем ледяным спокойствием, с которым снайпер делает поправку на ветер.

— Илья, иди сюда, — позвала я мужа.

Он подошел, посмотрел на экран.

— О, такой же, как у нас был…

— Илья, посмотри на брелок. И на оленя. Видишь, у оленя рог оторван? Кто прожег этот рог сигаретой на Новый год в 2018-м?

Илья побледнел. Пазл в его голове сошелся с громким щелчком. Его семья не просто забрала подарок. Они обвинили меня в его пропаже, чтобы продать его.

— Я звоню маме, — его рука потянулась к телефону.

— Нет, — я перехватила его запястье. — Мы поступим умнее. Мы его купим.

Я создала левый аккаунт. Написала продавцу «Виктор». Договорились о встрече через час у торгового центра. «Виктор» писал, что вещь личная, от сердца отрывает, деньги нужны на лечение… больной спины. Ну конечно, таскать на себе такой груз лжи — спина отвалится.

Мы подъехали к ТЦ. Я надела кепку и темные очки, чувствуя себя героиней шпионского боевика. Илья нервничал, его трясло, как осиновый лист на ветру.

— Оль, может не надо полиции? Сами разберемся?

— Надо, Илюша. Надо. Иначе они через месяц твою почку на Авито выставят и скажут, что ты её сам потерял.

К месту встречи подошел Витя. Он озирался по сторонам, прижимая к груди сумку. Увидев нас, он сначала не узнал (кепка сработала!), но, когда я сняла очки, его лицо вытянулось так, что подбородок едва не пробил асфальт.

— Привет, «больная спина», — ласково сказала я. — Показывай товар.

Витя начал пятиться.

— Оля? Илья? А я… А я вот… Несу вам! Думал, сюрприз сделать! Почистил матрицу и нес!

— На Авито? За пятьдесят тысяч? — уточнил Илья. Голос у него был чужой, стальной. Видимо, олень с прожженным рогом стал последней каплей.

Тут подошли сотрудники полиции. Мы вызвали их заранее, объяснив ситуацию и показав документы на камеру (коробка и чек у нас, слава богу, остались).

Начался цирк. Витя пытался убежать.

— Это ошибка! — визжал он. — Это мой! Мне подкинули!

В отделении шоу продолжилось. Примчалась Светлана Петровна. Она влетела в дежурную часть, как фурия, готовая испепелить всё живое.

— Отпустите сыночка! — орала она на дежурного. — Это семейное дело! Мой сын подарил, мой зять продает, их дело сторона!

— Гражданочка, тише, — устало сказал капитан.

— Да вы знаете, кто я?! — Я на вас жалобу напишу! Вы у меня погон лишитесь!

— Мама, заткнись, — тихо сказал Илья. Впервые в жизни.

Свекровь поперхнулась слюной и замолчала.

Итог был закономерен. Витя получил исправительные работы. Теперь он убирает снег на улице в оранжевом жилете, и этот цвет ему удивительно идет, освежает лицо. Светлану Петровну оштрафовали за оскорбление сотрудника полиции при исполнении — её тирада про «оборотней в погонах» стоила ей трети пенсии.

Недавно Светлана Петровна звонила Илье. Плакала, давила на жалость, говорила, что мы неблагодарные, разрушили семью из-за «куска пластика». Илья молча слушал, а потом сказал:

— Мам, пластик тут ни при чем. Просто есть люди, которые считают, что родственные связи — это лицензия на воровство. А у этой лицензии, оказывается, истек срок годности.

И положил трубку.

А фотоаппарат мы решили продать и купить нам путевку. Подальше от этого цирка, куда-нибудь, где нет оленей на коврах и родственников с липкими руками.