Надо Знать

На кухне пахло ванилью — Нина Сергеевна пекла шарлотку и одновременно раскладывала на подоконнике документы.

Паспорт. Свидетельство о праве на наследство. Заявление о регистрации по месту жительства, скачанное и распечатанное ещё вчера. Завтра с утра — в МФЦ, талон на девять сорок.

Аркадий разговаривал с дочерью в комнате, потом сказал: «Погоди, Снежка, я к соседу на минуту», — положил телефон экраном вниз на кухонный стол и вышел в подъезд.

Звонок он не сбросил.

 

 

Нина не сразу это поняла. Она сняла форму с яблоками, повернулась — и из динамика в тишине кухни отчётливо зазвучал бодрый женский голос:

— Пап, ты там не тяни. Распишитесь — и сразу прописка, пока она тёплая. А как двушку её продадите, дом в Тутаеве оформляй сразу на меня, как договаривались. И это… ты с ней про Кострому лишнего не болтай, ладно?

Нина стояла с горячей формой в прихватках и смотрела на телефон, лежащий рубашкой вверх на её клеёнке, среди её документов.

— Пап? Пап, ты слышишь?

Она тихо, двумя пальцами, отодвинула телефон на край стола. Поставила шарлотку остывать. Вымыла руки.

Когда Аркадий вернулся, она уже разливала чай.

— Аркаш, беда, — сказала Нина, подвигая ему варенье. — В МФЦ талоны на завтра сняли, техническая накладка. Только на вторник записали.

— Ну, вторник так вторник, — благодушно махнул он рукой и потянулся за куском. — Ох, Нинок, шарлотка у тебя — как у мамы покойной.

Нине Сергеевне было пятьдесят девять.

Тридцать лет она отсидела за окошком паспортного стола в ЖЭКе на улице Свободы в Ярославле. Сначала паспортистка, потом старший инспектор, а последние годы — в отделе регистрации. Тридцать лет чужих штампов, домовых книг, справок о составе семьи, чужих разводов, скандалов и слёз в её окошко.

Муж Валера умер шесть лет назад, инфаркт, прямо в гараже. Дочь Оля жила в Череповце с мужем и восьмилетним Мишкой, звонила через день, звала к себе — Нина отказывалась.

Двухкомнатная квартира на Салтыкова-Щедрина досталась ей от родителей. Своя, наследственная, добратная. Не хоромы, но центр, окна во двор с липами. Риелторы такие оценивали миллионов в пять с половиной.

Жизнь была ровная, чистая и очень тихая.

Аркадий появился в феврале, на вечере «кому за пятьдесят» в ДК, куда её силком затащила подруга Люся.

Высокий, седой, в хорошем свитере, с прямой спиной. Пригласил на вальс, потом на второй. Представился: Аркадий Львович, шестьдесят два, вдовец, инженер-судостроитель на пенсии, из Рыбинска.

— А квартиру я бывшей оставил, — сказал он в первый же вечер, легко и как-то даже красиво. — Я, Ниночка, не жадный. Мне много не надо.

Ухаживал он так, как Нине не ухаживали и в двадцать. Ландыши на восьмое марта — не мимоза, а именно ландыши. Поездка в Тутаев на выходные. Теплоход по Волге до Толгского. Починил кран, который тёк два года, повесил полку, перебрал розетки.

Через три месяца заговорил о свадьбе.

— Хватит нам обоим по углам куковать, Нин. Распишемся, и пусть всё как у людей.

Нина, шесть лет прожившая в тишине, оттаяла.

Только Люся хмурилась.

— Нин, а чего он в шестьдесят два без своего угла-то? Инженер, судостроитель — а пенсия у него где? Ты приглядись.

— Завидуешь, — отмахивалась Нина.

А потом начались мелочи, которые она старательно не замечала.

Он ни разу не позвал её в Рыбинск. То «у сестры ремонт», то «неудобно, там развал».

Платила всегда она. У него вечно то карта «заблокирована банком», то «пенсию задержали», то «наличку дома забыл».

Приходили звонки, после которых он темнел лицом, уходил в ванную, включал воду и цедил в трубку что-то короткое и злое.

Один раз приезжала его дочь Снежана — тридцати шести лет, крепкая, громкая. Обошла квартиру глазами оценщика, потрогала батарею, заглянула на балкон и спросила будто между прочим:

— Нин Сергевна, а квартира-то ваша целиком? Или ещё кто-то в собственниках?

А главное — он торопил с пропиской. Не с ЗАГСом. С пропиской.

— Нин, ну я ж как бомж. Ни к врачу прикрепиться, ни пенсию перевести. Ты только адрес дай, я ж не в собственники прошусь. Что тебе, жалко штампа?

Она отвечала «конечно, не жалко». И распечатывала заявление.

А потом Снежана не сбросила звонок.

Кострома.

Он однажды обмолвился про Кострому и тут же осёкся, будто споткнулся, и быстро перевёл разговор на теплоход. Нина тогда не придала значения.

Теперь придала.

Нина не стала бить посуду и требовать объяснений. Тридцать лет за окошком паспортного стола научили её главному: человек — это не то, что он про себя рассказывает. Человек — это то, что про него написано.

И она пошла читать.

Первым делом — банк данных исполнительных производств на сайте судебных приставов. Фамилия, имя, отчество, год рождения. Ответ пришёл за несколько секунд.

Стрельцов Аркадий Львович, 1964 года рождения. Семь производств. Один миллион триста тысяч. Кредиты, микрозаймы, задолженность по алиментам.

Потом Нина открыла сайт районного суда в Костроме и вбила фамилию в поиск по делам. Тридцать лет работы с документами приучили её знать, где что искать.

Дело нашлось. Гражданское. «О признании утратившим право пользования жилым помещением и снятии с регистрационного учёта». Истец — Тихомирова В. И. Ответчик — Стрельцов А. Л.

Иск удовлетворён. Разбирательство шло год и семь месяцев.

 

Значит, женщина из Костромы прописала его к себе. А потом почти два года выписывала через суд.

Нина позвонила Люсе — та тридцать лет просидела с ней в соседнем окошке, а теперь работала в управляющей компании.

— Люсь, у тебя в Рыбинске Танька-то ещё в паспортном?

Танька перезвонила через час.

— Нин, ты откуда его выкопала? Стрельцов у нас в двух квартирах был прописан, из обеих выписан по решению суда. Никакой он не судостроитель, работал вахтой охранником на базе. Дочка у него — та ещё птица, её и в администрации знают.

Нина положила трубку и долго сидела на кухне, глядя на липы во дворе.

Потом позвонила дочери в Череповец.

— Оль, — сказала она ровно. — Приезжай во вторник. И спроси у своего Кости, есть ли у него знакомый юрист. Мне на час, не больше.

До вторника Нина была особенно ласкова.

Испекла пироги с капустой. Погладила Аркадию рубашку. Уточнила, взял ли он оригинал паспорта и справку об убытии.

— Умница ты моя, — сказал Аркадий и поцеловал ей руку. — Заживём, Нинок.

Во вторник он вышел в прихожую при параде: новая рубашка, начищенные ботинки, папка с документами под мышкой. К девяти приехала и Снежана — «поддержать, а то вдруг очередь».

— Нин Сергевна, вы там паспорт-то не забыли? — весело крикнула она из прихожей.

— Не забыла, — отозвалась Нина из кухни. — Пройдите сюда оба. Разговор на пять минут.

Они вошли — и остановились в дверях.

За кухонным столом сидели трое: Люся, дочь Оля и незнакомая женщина лет сорока в строгом пиджаке. Перед ними лежала стопка распечаток. Пирогов на столе не было.

— Садись, Аркадий Львович, — сказала Нина.

Она положила перед ним первый лист.

— Семь исполнительных производств. Один миллион триста тысяч. Алименты в том числе.

Второй.

— Решение суда в Костроме. Тихомирова Валентина Ивановна прописала вас к себе. И выписывала через суд год и семь месяцев.

Третий.

— Рыбинск. Две квартиры, из обеих — по решению суда. И никакого судостроения, Аркадий Львович. Охрана базы, вахтовым методом.

Аркадий побагровел.

— Это что за самодеятельность? Бабы наврали! Меня оболгали, бывшие мстят, они мне жизнь сломали!

— Гражданин Стрельцов, — спокойно сказала женщина в пиджаке, открывая папку. — Я юрист. Поясню для ясности всем присутствующим. Регистрация по месту жительства не даёт вам ни грамма права собственности. Квартира унаследованная и добрачная, она не делится ни при каком раскладе. Но выписать вас без вашего согласия Нина Сергеевна смогла бы только через суд. Судя по костромскому делу — примерно за полтора года. Полагаю, расчёт был именно на это.

Снежана шагнула вперёд, и лицо у неё стало совсем другое — злое, красное.

— Да кому ты нужна, коза старая! — выкрикнула она. — Тебе шестьдесят почти! Он с тобой из жалости возился, а ты ещё и роешься!

Нина посмотрела на неё без страха и без слёз — только с тихим удивлением, как она вообще впустила этих людей в свой дом.

— Может, и не нужна, — сказала она ровно. — Тридцать лет, Аркадий Львович, я людей прописывала и выписывала. И повидала таких, как вы, столько, что вам и не снилось. Вы всё правильно рассчитали. Только не проверили, кем я эти тридцать лет работала.

Она кивнула на прихожую.

— Сумка ваша собрана. Стоит у двери.

Аркадий не ушёл молча. Уже на площадке обернулся и бросил что-то про «сгниёшь одна в своей халупе». Снежана хлопнула дверью так, что в серванте звякнули мамины рюмки.

Нина повернула ключ, вернулась на кухню и настежь открыла окно.

Впервые за полгода в квартире стало легко.

Заявления в полицию Нина писать не стала — юрист честно сказала, что состава нет: никто ничего не подписал, никого не обманули, намерения к делу не пришьёшь.

Она просто закрыла эту дверь и больше не открывала.

Аркадий звонил ещё недели три. «Ниночка, я всё объясню», «Нин, я без тебя не могу», потом — «ты пожалеешь». Она не брала трубку, а потом внесла номер в чёрный список — как когда-то заносила в стоп-лист особо скандальных посетителей.

Осенью Люся сказала, что видела его в Тутаеве, под руку с какой-то женщиной в бордовом пальто.

Нина в тот вечер долго не могла уснуть.

А сама она вернулась к своей ровной, тихой жизни — только теперь эта жизнь перестала казаться ей пустой.

Записалась в хор ветеранов при том самом ДК, куда её когда-то затащила Люся, — и с удивлением обнаружила, что у неё, оказывается, есть слух. Взяла Мишку на всё лето: они кормили уток на Волге, ездили в Мышкин на теплоходе и жарили на балконе, вопреки всем правилам, гренки с сыром.

 

И всем соседкам по подъезду теперь втолковывала одно и то же:

— Девоньки, запомните. Прописать человека в квартиру — дело двадцати минут и одного заявления. А выписать против его воли — только через суд, и это годы. Прежде чем ставить штамп, проверьте человека: приставы, суды, всё открыто, всё бесплатно, пять минут в интернете. И не стесняйтесь. Стесняться потом будете, в коридоре районного суда.

Соседки слушали и запоминали.

Ей было пятьдесят девять. Всю жизнь она ставила чужим людям штампы о регистрации — и хорошо знала цену одному-единственному оттиску в паспорте.

Впустить человека в свою жизнь — минутное дело. А вот выписать его оттуда потом получается далеко не всегда.

Ей — повезло. Она успела прочитать документы раньше, чем поставила подпись.

Галина Фёдоровна резала пирог и крутила на пальце мой ключ от машины.

Когда она его взяла, я не заметила. Ключ лежал у моей тарелки, на кольце болталась латунная подковка – я купила её в придорожном ларьке в тот день, когда впервые выехала из салона сама.

– Никуся, тебе с краю или серединку? – спросила свекровь.

– С краю.

– А Стасику серединку, я знаю.

 

Стас улыбнулся с набитым ртом. На клеёнке в лимонах стоял чайник под вязаной курицей, в телевизоре без звука кто-то пел. Обычное воскресенье.

– Хорошая у тебя машинка, – сказала Галина Фёдоровна и качнула подковку. – Маленькая, а всё влезает.

– Спасибо.

– Косте бы такую. – Она положила мне кусок, не глядя. – Они с Оксанкой на такси разоряются. До поликлиники восемьсот рублей в одну сторону, а в поликлинику им каждую неделю. То прививка, то невролог, то взвешивание.

Сказала она это, как говорят про дождь. Между пирогом и чаем. Костя – младший брат Стаса, весной у них с Оксаной родилась двойня.

– А ты бы отдала ему. Тебе до работы три остановки, пешком добежишь. А им с двумя люльками куда деваться?

Я засмеялась. Решила, что это шутка такая, свекровина.

Стас не засмеялся.

– Мама дело говорит, Ник, – сказал он в чашку. – Им правда тяжко.

– Отдала – это как? – спросила я. – Насовсем?

– А что такого-то. – Галина Фёдоровна пожала плечами. – Не чужим отдаёшь. Родня – не чужие.

– Так у вас гараж отцовский пустой стоит. Продайте, возьмите Косте что-нибудь подержанное.

– Гараж не трожь, – ответила она сразу, будто ждала. – Это Игоря Петровича гараж. Там его верстак, его банки с гвоздями. Я туда до сих пор хожу.

Стас накрыл мою руку своей. Ладонь у него была тёплая и мягкая – так успокаивают ребёнка, который раскапризничался в магазине.

– Ник. Ну войди ты в положение. Помягче надо с роднёй. Двое грудных, Оксанка полгода не спит.

Я вытащила руку. Потом потянулась через стол и сняла ключ с пальца свекрови. Подковка звякнула о край тарелки.

– Нет, – сказала я. – Машина моя. Я на ней езжу и ездить буду.

– Ну вот, – сказала Галина Фёдоровна почему-то Стасу. – Я ж по-хорошему предложила.

– И я по-хорошему отказываю. Пирог очень вкусный, спасибо.

Она поджала губы и стала собирать тарелки, хотя никто ещё не доел. Мою унесла вместе с недоеденным краем.

В машине Стас молчал до самого проспекта. На светофоре у рынка он сказал в боковое стекло:

– Могла бы и помягче. Мать всё-таки. Пожилой человек.

– Помягче – это как? Ключи ей отдать, но вежливо?

Он не ответил. Включил радио, выключил. Я смотрела, как мигает зелёная стрелка, и думала, что легко отделалась.

Дома он долго разувался в прихожей, возился со шнурком. И сказал, не поднимая головы:

– Я Косте, вообще-то, уже сказал, что мы подумаем.

***

«Мы подумаем» растянулось на всю неделю.

Во вторник мне написал Костя. Три смайлика с поднятым пальцем и текст: «Ника, привет! Стас сказал, ты не против. В субботу могу подъехать за ключами, если удобно».

Я набрала «Я против» и отправила. Без смайликов.

Через минуту позвонил Стас.

– Ты зачем так с Костей? Он теперь думает, что ты на него злишься.

– Я на него не злюсь. Я ему машину не даю. Это разные вещи.

– Для него – нет.

В среду я платила за интернет и заодно пролистала историю по счёту. Между моими покупками мелькали Стасовы – с дополнительной карты, которую я оформила ему к своему счёту, ещё когда он менял работу. «Самокат – 2 870». «Самокат – 1 940». «Самокат – 3 115».

– Ты что, в Самокате поселился? – спросила я вечером, между делом.

– Обеды на работу заказываю, – сказал Стас. – Столовку у нас закрыли, я ж говорил.

Может, и говорил. Я кивнула и забыла.

В четверг он пришёл на кухню с лицом человека, который всю дорогу в автобусе репетировал речь. Сел напротив, сдвинул в сторону мою кружку.

– Давай по-взрослому, – сказал он. – Не насовсем. До Нового года. Пусть они хоть зиму перекантуются, а там Костя с премии что-нибудь возьмёт.

– До Нового года, – повторила я.

– Или вот что. Сама их вози по вторникам. Тебе час. Ну полтора.

Я могла. Час в неделю – не велика жертва, и Оксану мне было жалко по-настоящему: я видела её на выписке, серую, с двумя одинаковыми голубыми конвертами. Но я представила, как Галина Фёдоровна скажет соседке по площадке: «Ну уговорили мы её всё-таки». Тем самым голосом, каким говорят «перебесилась». И не смогла. Не из-за часа. Из-за этого «уговорили».

– Нет, Стас.

– Да почему?!

– Потому что машину я покупала на свои. Три года откладывала, ты помнишь.

– Я помню, что мы семья.

 

Он встал, налил воды из фильтра, отпил половину и поставил стакан на подоконник. Недопитое он всегда оставляет на подоконнике – у нас там вечно стоит чей-нибудь стакан.

– У Кости каждая копейка на счету, – сказал он уже от окна. – Ты не представляешь, как они живут. Он себе ботинки третий год не покупает. А у тебя машина стоит под окном, пока ты на работе сидишь, и никому…

Телефон на столе коротко зажужжал. Я перевернула его экраном вверх.

«Списание 3 900 р. FITNESS HOUSE. Карта *4417».

Абонемент в зал. Продлился сам, как каждый месяц, пока Стас рассказывал мне про Костины ботинки.

Я открыла приложение. Дополнительные карты. *4417. «Заблокировать». Приложение переспросило, уверена ли я. Я была уверена.

– Ты чего там? – спросил Стас.

– Заблокировала твою карту.

– В смысле?

– В прямом. – Я положила телефон на стол между нами. – С сегодняшнего дня каждый живёт на свои. Хочешь помогать родне – помогай. Со своих денег. А мои пусть лежат у меня.

– Ник, из-за машины? Серьёзно?

– Из-за трёх тысяч девятисот.

– Каких ещё трёх тысяч?

– Зал твой только что списался. С моего счёта. Пока ты мне объяснял, какая я жадная.

– Я не говорил «жадная»!

– Ты говорил громче.

Он постоял у окна, глядя то на меня, то на телефон, будто ждал, что экран сейчас сам всё отменит. Потом ушёл в спальню и прикрыл дверь. Через дверь было слышно: «Мам. Карту мне закрыла. Да из-за машины, из-за чего ещё».

Минут через десять мне пришло сообщение от Галины Фёдоровны. Одно слово: «Позорище».

***

Утром Стас позвонил мне из магазина.

– Ник, у меня карта не проходит. Я на кассе стою, тут люди.

– Я знаю, что не проходит. Я ж вчера сказала.

– Я думал, ты остынешь! – Он понизил голос, за его спиной пищал сканер. – Тут хлеб, кефир… рублей на четыреста.

– У тебя своя карта есть. Зарплатная.

– Там на ванную! Я же откладываю!

– Вот и откладывай. Кефир – тоже вложение.

Он сбросил. Вечером кефир стоял в холодильнике, а чек лежал на столе у моей чашки – расправленный, как квитанция, которую предъявляют к оплате.

Около девяти Стас ушёл в душ. Почти сразу зазвонил мой телефон. Костя.

– Ника, привет, извини, что поздно. – Голос у него был замотанный, где-то рядом плакали в два голоса. – Стас трубку не берёт. У меня его карта не проходит, вторые сутки уже. В Самокате заказ висит – подгузники, смесь. Глянь, а, что там с ней? Может, банк чудит.

– Какая карта, Костя?

– Ну Стасова. Он мне её в Самокат привязал и в Детский мир. – Он удивился, что я спрашиваю. – С весны ещё, как пацанов из роддома привезли. Он сказал, вы в курсе, что это на двойню.

Я сказала, что посмотрю, и положила трубку.

Потом открыла историю по карте *4417 и стала листать назад.

«Самокат – 3 412». «Детский мир – 7 990». «Аптека – 1 268». «Самокат – 2 870». «Самокат – 4 006». «Детский мир – 11 450». «Самокат – 1 940».

Два-три раза в неделю. Стасовы обеды. Я не складывала – просто листала, пока не дошла до начала марта и до первой строчки: «Детский мир – 41 990». Тогда Стас сказал, что они с мужиками с работы скинулись Косте на коляску для двойни.

Скинулись, значит.

Шум воды в ванной стих. Стас вышел в полотенце на плечах и остановился в дверях кухни. С волос ему на плечо упала капля.

– Костя звонил, – сказала я. – Подгузники у него висят. В Самокате.

– Ник. Я хотел сказать.

– Когда? Полгода не выходило?

– Ты бы не дала!

– Я не знаю, дала бы или нет. Ты не спросил. Ты меня к маме на пироги возил и уговаривал машину отдать, а сам полгода кормил Костиных детей с моей карты.

 

– Это же дети, Ника! – Он шагнул ко мне. – Племянники твои! Ты что, подгузники им зажала?

– Я их не зажала. Я про них не знала.

Я открыла вкладку автоплатежей. Их было четыре, все его, все с моей основной карты – так удобнее, говорил он когда-то, зачем держать деньги на двух картах.

«Связь Стас – 650». Отменить.

«Онлайн-кинотеатр – 399». Отменить.

«Облако – 149». Отменить.

«Рассрочка за телефон – 3 210». Отменить.

– И телефон мне отключишь? – Стас смотрел на экран через моё плечо.

– Я – нет. Оператор отключит, если не заплатишь. Своих хватит.

– Это мелочность, Ника. Ты мстишь.

– Я пересматриваю семейные расходы, – сказала я. – Ты сам говорил: у Кости каждая копейка на счету. Теперь и у тебя тоже.

Он постоял, потом ушёл в прихожую, натянул футболку, сверху куртку – прямо на мокрые плечи.

– Я к маме.

– Кефир возьми, – сказала я. – Он твой.

Дверь хлопнула так, что с крючка в прихожей сорвался мой ключ и звякнул об пол.

Я не сразу пошла его поднимать. Сидела и слушала, как гудит холодильник. Потом встала, взяла с подоконника Стасов стакан, недопитый со вчерашнего вечера, и вылила воду в раковину. Руки были лёгкие, как после того, как дотащишь сумки до квартиры и наконец поставишь. В этом доме больше никто не тратил мои деньги у меня за спиной.

Ключ я повесила обратно на крючок.

Около полуночи пришло сообщение от свекрови: «В субботу приеду. Надо поговорить».

***

Стас вернулся во втором часу ночи. Молча прошёл в зал и лёг на диване, не раздеваясь.

Галина Фёдоровна приехала в субботу к одиннадцати, с банкой огурцов, будто в гости. В прихожей она задержала взгляд на крючке с моим ключом, но ничего не сказала. Прошла на кухню, села на Стасов стул. Стас встал у холодильника, скрестив руки.

– Я коротко, Ника, – сказала свекровь. – Поможешь Косте? Не машиной, так деньгами. Он в кредит хотел взять, ему не дают, у Оксанки декрет, у него белая зарплата – слёзы.

– Нет, – сказала я.

– Совсем?

– Совсем.

Она помолчала. Разгладила ладонью скатерть там, где не было ни одной складки.

– Стасик мне про карту рассказал. Я не знала, что она твоя. Думала, он со своих помогает.

– Теперь со своих и будет.

– Да какая разница, с чьих! – Она повысила голос. – Вы муж и жена, у вас всё общее.

– Общее – это когда вдвоём решают, Галина Фёдоровна. А у нас решал Стас. Вдвоём с Костей.

– Родня – не чужие, Ника. Я тебя одиннадцать лет своей считала.

– Считали, – сказала я. – А машину мою Косте пообещали без меня.

Стас переступил у холодильника.

– Мам, ну не надо…

– Надо, – отрезала она, не оборачиваясь к нему. – Крестины у мальчишек двадцать шестого. Оксанка тебя крёстной позвать хотела, одного из двух. Я ей сказала: не надо. Не тот человек.

Я кивнула. Это было больно, и я не стала делать вид, что нет. Но кивнула.

– А гараж? – спросила я.

– Что гараж?

– Отцовский. Пустой. Продайте – и будет Косте машина.

– Что ж ему, отцовский гараж продавать из-за твоей жадности? – Она даже привстала. – Там Игорь Петрович каждую полку сам вешал!

– Полки можно снять. Верстак – к Косте на балкон. А гараж продать.

Галина Фёдоровна посмотрела на Стаса. Стас смотрел в пол.

Я встала, взяла с холодильника листок, который написала ночью, пока он спал на диване, и положила на стол между чашками.

 

– Раз уж мы при маме про деньги. – Я повернулась к Стасу. – Вот. Коммуналка – семь четыреста. Интернет – шестьсот. Продукты – тысяч двадцать пять, если без Самоката. С первого числа половина твоя. Переводишь со своей карты.

– Ты это при маме? – спросил Стас. Голос у него сел.

– При маме удобнее. Она же приехала узнать, как мы будем Косте помогать. Вот так и будем: каждый со своих.

Галина Фёдоровна поднялась, отодвинув стул.

– Я сына не для того растила, чтоб он у жены на копейки просил.

– Он и не будет просить. Карта закрыта.

Она прошла в прихожую, долго застёгивала ботинок, дёргала молнию, которая всё время заедала. Стас подал ей сумку. У двери она обернулась и кивнула на крючок.

– Машину свою береги, – сказала свекровь. – Больше у тебя в этой семье ничего не осталось.

Банку с огурцами она забрала с собой.

Стас пошёл провожать её до остановки. Вернулся через полчаса, сел за стол, взял мой листок и долго на него смотрел.

– Разблокируй хоть, – сказал он наконец. – Я же не для себя.

– Нет, – сказала я.

Он сложил листок вчетверо и убрал в карман.

***

Прошло два месяца.

Костя продал гараж в конце октября. Гараж после отца записали на него – Галина Фёдоровна сама так решила, «младшему нужнее», – поэтому разрешения он спрашивать не стал. Стас говорит, мать неделю не брала у него трубку. В семейном чате появилась фотография: Костя возле серого семиместного «Ларгуса» тринадцатого года, на заднем сиденье два детских кресла.

– Шестьсот пятьдесят тысяч, – сказал Стас, разглядывая фото. – За такое корыто. Ведро с болтами.

– Ездит же, – сказала я.

Стас по выходным собирает мебель через объявления: шкафы, кухни, детские кроватки. Приходит домой в опилках, с отвёрткой в нагрудном кармане. Пятого числа он переводит мне свою половину, копейка в копейку, и обед на работу носит в контейнере. Карта так и заблокирована. Он больше не просит.

На крестины я не поехала. Стас ездил один и привёз фотографии: Костя с двумя свёртками у купели, довольный, в новых ботинках. Про Самокат Костя мне так ни слова и не сказал. И не позвонил ни разу.

Галина Фёдоровна со мной не разговаривает. Четырнадцатого декабря ей семьдесят, юбилей в кафе у рынка. Вчера Стас спросил, поедем ли мы на моей машине. Я пока не ответила.

Иногда, когда он приходит в опилках и молча ест из своего контейнера, мне кажется, что я перегнула.

Ключ с подковкой висит на крючке у двери. Утром я снимаю его и еду на работу – три остановки, семь минут, если без пробок.

Григорий Матвеевич обитал почти на самом краю деревни. Не потому, что сторонился людей или испытывал к ним неприязнь, — жизнь просто сложилась именно так. Его дом стоял за околицей, возле самого леса, на небольшом возвышении, откуда вся деревня была как на ладони. Крепкую бревенчатую избу он собственноручно поставил ещё тридцать лет назад. С тех пор здесь и жил в одиночестве.

Односельчане считали Григория Матвеевича настоящим бирюком. Не злым человеком, а просто замкнутым и необщительным. На деревенские посиделки он не ходил, в магазин заглядывал примерно раз в неделю — покупал хлеб, крупу, спички и молча возвращался домой. Праздники не отмечал, гостей не приглашал. Если кто-нибудь приходил с конкретной просьбой, никогда не отказывал: мог поправить крыльцо, заточить пилу или подковать лошадь. Руки у мужчины действительно были золотыми. Только разговаривать он не любил. На вопрос отвечал несколькими словами, а сам первым беседу никогда не начинал.

 

 

Женщины возле колодца частенько обсуждали, отчего он стал таким. Одни уверяли, будто его когда-то контузило на войне. Другие рассказывали, что от Григория Матвеевича ушла жена. Третьи и вовсе подозревали, что с головой у него не всё в порядке. Сам же мужчина просто продолжал жить так, как привык за долгие годы. Просыпался в пять утра, растапливал печь, выпивал чай с сухарями и принимался за работу. В тёплое время уходил в лес, а зимой трудился в мастерской. Делал мебель — столы, табуретки, небольшие шкафы. Украшал изделия удивительно тонкой и красивой резьбой, какую редко где встретишь. Примерно раз в месяц приезжал перекупщик из районного центра, забирал готовые вещи и отвозил продавать. На эти деньги Григорий Матвеевич и существовал.

Ему исполнилось шестьдесят два года. Ни жены, ни детей у него не было. Мать давно умерла, отец ушёл из жизни ещё раньше. Когда-то оставался брат, но тот сильно пил и однажды замёрз возле реки. После этого Григорий Матвеевич окончательно остался один. Совсем. Иногда долгими зимними вечерами, когда ветер завывал в печной трубе, а поленья потрескивали в огне, мужчина сидел возле окна и наблюдал за падающим снегом. Вокруг царила такая тишина, что начинало звенеть в ушах. Но и к ней он давно привык. Если что-то продолжается достаточно долго, человек привыкает почти ко всему.

Всё изменилось в апреле.

Григорий Матвеевич отправился в районный центр — нужно было передать мебель перекупщику, а заодно зайти в больницу. Последнее время спина болела настолько сильно, что мужчина почти не спал по ночам. В больничном коридоре было душно, очередь тянулась медленно, повсюду сидели женщины с детьми. Григорий Матвеевич устроился на жёстком стуле и терпеливо ждал вызова. Рядом сидела женщина, которая, как он выяснил позднее, работала в органах опеки. Она говорила с кем-то по телефону, и мужчина невольно слышал весь разговор.

— Девочке девять лет, — объясняла женщина собеседнику. — Она не разговаривает. После пожара замолчала. Родители погибли, а взять её никто не хочет. Уже второй год живёт в детском доме. Родных у неё нет. В школу ходит, учится неплохо, но не произносит ни слова. Вообще. Даже шума от неё почти нет. Будто тень.

Григорий Матвеевич слушал и ощущал, как внутри медленно и тяжело что-то меняется. Что именно, он и сам объяснить не мог. Но вечером, вернувшись домой, долго не засыпал. Всё думал о той девочке. О девятилетнем ребёнке, который где-то живёт в детском доме и постоянно молчит. Совсем один. Почти как он сам. Только Григорию Матвеевичу шестьдесят два, а ей всего девять.

На следующее утро мужчина снова отправился в районный центр. Разыскал отдел опеки и долго топтался возле двери, не решаясь переступить порог. Наконец махнул рукой, неожиданно для самого себя перекрестился — хотя верующим никогда себя не считал, — и вошёл.

Та самая женщина, которую он накануне видел в больнице, удивлённо подняла на него глаза. Перед ней стоял немолодой угрюмый мужчина в выцветшей рубахе и кирзовых сапогах. На человека, собравшегося стать отцом, он походил меньше всего.

— Я хочу удочерить ту девочку, — глухо произнёс Григорий Матвеевич. — Которая не разговаривает. После пожара.

Женщина некоторое время молча смотрела на него, а затем осторожно спросила:

— Вы уверены, что справитесь? Ребёнок — не мебель. С детьми бывает очень непросто. А с этой девочкой особенно. Она совсем не разговаривает. Вы это понимаете?

— Понимаю, — кивнул Григорий Матвеевич. — Я и сам разговаривать не особенно люблю. Может, сумеем друг друга понять.

Потом начались проверки. Комиссии, различные справки, собеседования. Дом у мужчины оказался просторным и тёплым, заработок — пусть не слишком большим, зато постоянным. В результате условия признали подходящими. Когда об этом узнали в деревне, многие решили, что Григорий Матвеевич окончательно лишился рассудка.

— Совсем уже разум потерял, — рассуждала возле колодца баба Нина. — В таком возрасте ребёнка брать. Да ещё девочку, которая не разговаривает. Из детского дома к тому же. Кто знает, какая там наследственность?

— Так он и сам словами не разбрасывается, — посмеивался дядя Толя. — Может, им вдвоём как раз хорошо будет. Один другого стоит.

— Да какой из него отец? — недовольно говорила продавщица тётя Рая. — Он же угрюмый, как осенняя туча. Из него слова клещами не вытащишь. Как он девочку воспитывать собирается? Тоже молча?

Но Григорий Матвеевич на эти разговоры внимания не обращал. Он готовился к приезду ребёнка. Привёл в порядок вторую комнату — небольшую, расположенную возле печи и потому самую тёплую в доме. Постелил новый половичок, поставил кровать, маленький стол и лампу с зелёным абажуром. На подоконнике появилась герань в горшке — Григорий Матвеевич решил, что так будет уютнее. Потом сходил в магазин и впервые купил детские книжки, альбом для рисования и набор цветных карандашей. Тётя Рая смотрела на него с искренним изумлением: прежде мужчина никогда не покупал у неё ничего, кроме самых необходимых продуктов. А теперь вдруг выбирал книжки для ребёнка.

Аню привезли в середине мая. Девочка оказалась маленькой и худенькой. Светлые волосы были собраны в две тоненькие косички, большие серые глаза смотрели настороженно. На Григория Матвеевича она поглядывала исподлобья, словно испуганный зверёк. Все её вещи помещались в старом рюкзачке: несколько платьев, колготки и сандалии.

Сотрудница опеки Елена Викторовна провела девочку в дом, внимательно осмотрела комнаты и удовлетворённо кивнула. Затем присела перед Аней и осторожно взяла её за руки:

— Аня, познакомься, это Григорий Матвеевич. Теперь ты будешь жить здесь, вместе с ним. Он хороший человек. Не бойся.

Аня подняла глаза на мужчину. Григорий Матвеевич стоял возле двери — высокий, неловкий, в чистой, но слегка помятой рубахе, которую специально надел к приезду девочки. Руки он вытянул вдоль тела, словно солдат перед строем. Хотел произнести что-нибудь подходящее, но не смог подобрать слов.

— Здравствуй, — наконец выговорил он.

Аня ничего не ответила. Она вообще не разговаривала. Елена Викторовна тяжело вздохнула, передала необходимые документы и вскоре уехала. Девочка осталась посреди комнаты, крепко сжимая обеими руками свой рюкзак.

Григорий Матвеевич совершенно растерялся. Он понятия не имел, что теперь делать. С детьми мужчина никогда прежде не общался. Он молча смотрел на Аню, а она так же молча смотрела на него. Прошла минута. Потом ещё одна.

— Есть хочешь? — наконец спросил Григорий Матвеевич.

Аня не произнесла ни слова. Только продолжала внимательно на него смотреть.

— Картошку сварил. С маслом. Молоко тоже есть. Козье. Козу держу.

 

 

Фразы у него получались короткими и отрывистыми, будто он не разговаривал, а колол поленья. Аня молча опустилась на табурет. Григорий Матвеевич поставил перед ней тарелку. Девочка взяла ложку и принялась есть — медленно и аккуратно, ни разу не подняв глаз.

Так началась их совместная жизнь.

Первые дни дались им непросто. Не потому, что Аня капризничала, не слушалась или доставляла какие-то хлопоты. Ничего подобного. Девочка просто не произносила ни слова и постоянно наблюдала. По утрам она вставала, устраивалась возле окна и подолгу смотрела в сторону леса. Вечерами брала книжку, которую принёс ей Григорий Матвеевич, хотя читала ли она на самом деле, понять было трудно. Аня просто медленно переворачивала страницы. Иногда доставала альбом и рисовала. На листах появлялись дом с трубой, дерево, птица. Людей она не изображала никогда. Возможно, не могла. А может быть, просто не хотела.

Поначалу Григорий Матвеевич пытался завести с ней разговор. Только нужные слова никак не находились. Он столько лет привык молчать, что теперь, когда разговаривать стало необходимо, язык словно перестал слушаться. Мужчина мог спросить: «Каша не пригорела?» — после чего не произнести ни слова до самого обеда. Или поинтересоваться: «Тебе тепло?» — и снова надолго замолчать.

Соседи тем временем выглядывали из-за заборов и неодобрительно качали головами.

— Видели? — шептала баба Нина. — Девчонка даже ни разу не улыбнулась. Будто воды в рот набрала.

— Говорят, она вообще немая, — соглашалась с ней тётя Рая, работавшая в магазине.

— Ну а он-то что делает? — вмешивался дядя Толя. — Сам ведь разговаривать умеет. Почему ребёнка не учит?

— Да он и сам двух слов подряд едва говорит, — отмахивалась баба Нина. — Нашли друг друга. Вот ведь беда.

Но Григорий Матвеевич на деревенские пересуды внимания не обращал. Он чувствовал, что торопить Аню нельзя. Девочка пережила такое, с чем далеко не каждый взрослый сумел бы справиться. Пожар. Гибель родителей. Детский дом. Какие тут разговоры, если внутри ребёнка наверняка стоит такой крик, которого окружающие просто не способны услышать?

И тогда Григорий Матвеевич придумал другой способ сблизиться с ней. Без разговоров. Через дело.

Однажды он привёл Аню в мастерскую. Показал рабочий стол, инструменты и приготовленные деревянные заготовки. Потом протянул ей небольшой лёгкий рубанок, который заранее подогнал так, чтобы его было удобно держать детскими руками. Девочка сначала посмотрела на мужчину, затем перевела взгляд на инструмент. И вдруг уголки её губ едва заметно шевельнулись. Это ещё нельзя было назвать улыбкой. Но что-то похожее впервые появилось на её лице.

Григорий Матвеевич показал, как правильно снимать стружку. Аня осторожно, почти боязливо положила ладони на рубанок и провела им по доске. Тоненькая золотистая полоска дерева свернулась колечком и опустилась на пол. Девочка посмотрела на неё, снова провела инструментом по доске, потом ещё раз. И неожиданно — Григорий Матвеевич даже не сразу поверил, что действительно услышал это, — Аня тихонько вздохнула. Она не заговорила и не рассмеялась. Просто глубоко выдохнула, как человек, которого понемногу начинает отпускать.

Тогда мужчина понял: всё у них получится.

Всё лето они провели за работой. Григорий Матвеевич понемногу обучал девочку своему ремеслу. Способности у Ани обнаружились замечательные: тонкие руки, длинные ловкие пальцы, а новое она схватывала почти сразу. Уже к августу девочка самостоятельно вырезала несложные орнаменты на деревянных шкатулках. Григорий Матвеевич показывал движение — Аня повторяла. Вслух он её почти не хвалил, только одобрительно кивал, но ей этого было достаточно. Постепенно они вообще научились понимать друг друга без разговоров. По одному взгляду, жесту, движению руки и даже по тому, как под ногой скрипнула половица. У них появился собственный безмолвный язык, и обоим его вполне хватало.

Осенью Аня начала ходить в небольшую деревенскую школу, куда съезжались дети из четырёх окрестных деревень. Учительница Наталья Сергеевна знала, что девочка не разговаривает, поэтому отвечать устно её не заставляла. Аня выполняла задания письменно и училась хорошо. Особенно легко ей давалась математика — по этому предмету она вскоре стала лучшей в классе. Другие дети сначала держались в стороне, считая новенькую «немой и странной». Но, как ни удивительно, Аня не слишком переживала. Одиночество давно стало для неё привычным. Главное, что вечером она возвращалась в мастерскую, пропитанную запахами сосны и столярного клея. Там светила лампа с зелёным абажуром, а возле верстака стоял Григорий Матвеевич и строгал очередную доску. Для девочки именно это место стало домом. Настоящим. Первым настоящим домом в её жизни.

А деревенские разговоры всё никак не прекращались.

— Ну что, тёть Нин, — однажды спросил дядя Толя, встретив соседку возле колодца, — заговорила ваша молчунья?

— Нет, — ответила баба Нина. — По-прежнему словно воды набрала. Да и он рядом молчит. Так вдвоём и живут, два бирюка. Хоть радио бы себе завели для какого-нибудь шума.

— А вдруг она уже вообще никогда говорить не начнёт? — размышляла тётя Рая. — Слышала, если ребёнок до десяти лет молчит, потом уже может и не заговорить. А ей ведь скоро десять исполнится.

— По-моему, Григорию Матвеевичу надо девочку к хорошим врачам отвезти, — рассуждал кто-то из соседей. — К специалистам, которые такими случаями занимаются.

Но Григорий Матвеевич никуда Аню не вёз. По какой-то необъяснимой причине он верил, что однажды она сама заговорит. Не потому, что кто-нибудь заставит или вылечит её, а когда появится настоящая необходимость сказать что-то вслух. Придёт такой момент — и нужное слово обязательно найдётся. Он ведь и сам мог неделями почти не разговаривать, но если возникала необходимость, говорил. Коротко, зато по существу.

Осень закончилась, наступила зима. За зимой пришла весна. Почти незаметно прошёл целый год.

А в апреле, ночью двадцать второго числа, произошло то, чего никто не мог предвидеть.

Григорий Матвеевич проснулся от едкого запаха дыма. Первой мыслью было, что задымила печь. Однако она оставалась холодной: весна выдалась тёплой, и на ночь дом уже не протапливали. Мужчина вскочил, распахнул дверь в сени и сразу отпрянул. Из мастерской густыми клубами тянулся чёрный дым. Позже стало понятно, что замкнула старая электропроводка. А в мастерской кругом лежали доски, опилки и сухая стружка. Огонь разошёлся мгновенно.

— Аня! — во весь голос закричал Григорий Матвеевич. — Аня, просыпайся!

Девочка уже сидела на кровати. Глаза у неё были широко раскрыты от испуга. Мужчина подхватил Аню, завернул в одеяло и вынес во двор, как можно дальше от горящего дома.

— Оставайся здесь! — крикнул он. — Никуда не ходи!

 

А сам бросился обратно.

В доме находились документы и деньги, которые он сумел накопить за зиму. Но вдруг Григорий Матвеевич с неожиданной ясностью вспомнил ещё об одном — о рисунках Ани. Самые первые её работы он бережно складывал в ящик верстака. Почему именно сейчас они показались ему настолько важными, мужчина объяснить бы не смог. Просто понимал: оставить их там нельзя.

Он ворвался в охваченную огнём мастерскую. Пламя уже ползло по стенам, сверху доносился треск, а дым разъедал глаза. Григорий Матвеевич добрался до нужного ящика, вытащил папку с рисунками и развернулся к выходу. В этот момент сверху раздался оглушительный треск. Балка над дверью обрушилась и перекрыла дорогу. Мужчина метнулся в сторону, но следом рухнула другая и ударила его по спине. Григорий Матвеевич упал лицом на пол. Всё вокруг заволокло дымом.

Аня сидела на траве примерно в двадцати шагах от дома и смотрела на пожар. Огонь бил из окон, крыша начинала рушиться. А внутри оставался Григорий Матвеевич. Единственный человек, который однажды забрал её к себе. Который не заставлял разговаривать. Просто находился рядом. Научил её чувствовать запах свежей сосновой стружки. Поставил для неё герань на подоконник. Молчал вместе с ней, потому что понимал: иногда тишина способна сказать гораздо больше любых слов.

Девочка раскрыла рот.

И закричала.

— Папа! Папа! ПАПА!

Голос получился хриплым, надломленным, почти диким — горло за долгое время отвыкло издавать звуки. Но это был её голос. Настоящий. Он разнёсся над ночной деревней, над тёмными домами и лесом.

— Папа! Помогите! Там мой папа!

В домах один за другим вспыхивали окна. Залаяли разбуженные собаки. Первым прибежал дядя Толя — в одном сапоге и с телогрейкой, наспех наброшенной на плечи.

— Что случилось? Где горит?

— Там папа! — Аня схватилась за него и показала на полыхающий дом. — Он внутри! Спасите его!

Дядя Толя на мгновение застыл. За весь прошедший год он впервые услышал, как эта девочка говорит. Но удивляться было некогда. Мужчина сразу бросился к дому. Следом уже бежали остальные жители деревни — мужчины и женщины, кто в чём успел выскочить, с вёдрами и баграми. Дом уже полыхал, но пристроенный к мастерской сарай огонь пока не охватил.

Григория Матвеевича удалось вынести через пролом в стене сарая. Дядя Толя и соседский парень Сашка пробрались сквозь дым, обнаружили его без сознания возле верстака и вытащили наружу. Мужчина был весь в саже, получил ожоги и перелом ребра, но оставался жив.

Аня опустилась на колени прямо в грязь, схватила его за руку и громко разрыдалась. Впервые за два года она плакала в голос. И всё время говорила, словно теперь уже не могла остановиться:

— Папа, папочка, пожалуйста, не умирай… Не умирай…

Медицинская машина приехала примерно через час. Григория Матвеевича увезли в районную больницу. Аню взяли с собой — молодая фельдшер сама едва сдерживала слёзы. Документы сгорели при пожаре, но в ту ночь было совершенно не до бумаг.

В больнице Григорий Матвеевич провёл две недели. У него диагностировали ожоги, перелом ребра и отравление дымом. Но он справился. Организм у шестидесятидвухлетнего мужчины оказался крепким. Всё это время Аня жила у фельдшера, которая сама предложила приютить девочку. Каждый день она приходила к Григорию Матвеевичу в палату, садилась возле кровати и разговаривала. Теперь Аня вообще говорила очень много — иногда запиналась, произносила слова непривычно, но уже не замолкала. Словно внутри неё наконец прорвало плотину.

Она рассказывала про школьные дела. Про удивление Натальи Сергеевны, когда впервые ответила на уроке вслух. Про доски, которые дядя Толя принёс для строительства нового дома. Про то, что вся деревня собирает им помощь: одни дают деньги, другие приносят вещи, третьи обещают работать на стройке. Рассказала и о бабе Нине, которая стояла возле пожарища, плакала и повторяла:

— Прости нас, Григорий Матвеич, дураков.

Он слушал Аню с закрытыми глазами, и по его щеке медленно стекала слеза. Сам мужчина почти не отвечал — говорить ему пока было тяжело, сломанное ребро сильно болело. Зато он слушал девочку. И сейчас этого было достаточно.

Через месяц они вернулись в деревню. От старого дома практически ничего не осталось. Уцелел лишь перекошенный сарай. Однако местные мужчины к их возвращению уже начали строительство нового жилья. Работали всем миром. Дядя Толя взял на себя обязанности прораба и распоряжался остальными. Женщины приносили еду. Кто-то раздобыл строительные материалы, кто-то помог деньгами. Работы предстояло немало, зато желающих помочь тоже оказалось достаточно.

Пока стройка продолжалась, Аня с Григорием Матвеевичем поселились в сарае. Там оборудовали временное жильё: установили небольшую печку и постелили матрасы. Места было мало, зато внутри сохранялось тепло. А самое важное — они снова были вместе.

В первое же утро после возвращения они сидели на пороге своей времянки и пили чай. Аня посмотрела на отца и вдруг предложила:

 

— Пап, давай в новом доме мастерскую сделаем вдвое просторнее. Раз у меня теперь появился голос, надо пользоваться им на полную катушку.

Григорий Матвеевич долго смотрел на неё — на худенькую девочку в выцветшем платье, со светлыми косичками и большими серыми глазами.

А потом впервые за много лет по-настоящему улыбнулся.

— Сделаем, — ответил он. — На полную катушку.

Он неловко, почти по-медвежьи обнял Аню за плечи. Девочка тут же прижалась к нему и закрыла глаза. Ей хотелось навсегда сохранить в памяти эту минуту.

К осени новый дом был готов. Получился он небольшим, но крепким и уютным. Электропроводку полностью сделали заново — дядя Толя лично проследил, чтобы на этот раз всё устроили как следует. Мастерскую построили просторную, именно такую, о какой они мечтали. А на подоконнике снова появилась герань. Её принесла баба Нина, поставила горшок возле окна и виновато произнесла:

— Это для уюта. Ты уж не держи на меня зла, Григорий Матвеич. Глупая я была.

Мужчина лишь махнул рукой. За свою жизнь он видел всякое и умел прощать.

Аня пошла в четвёртый класс. Теперь на уроках она отвечала вслух. Голос у девочки оставался негромким, но звучал чисто и уверенно. Наталья Сергеевна каждый раз улыбалась, ставя ей пятёрку, словно до сих пор не могла окончательно поверить в произошедшее.

Вечерами отец с дочерью снова работали вместе. Только теперь в мастерской стояло два полноценных верстака: один большой, другой поменьше. Григорий Матвеевич обрабатывал доски, а Аня придумывала и рисовала будущие узоры. Однажды она сделала эскиз для шкафа, украсив его птицами. Мужчина внимательно посмотрел на рисунок.

— Красиво. Делай.

И Аня сделала.

Осенью приехал перекупщик за очередной партией мебели и удивился: шкатулки и шкафчики пользовались таким спросом, какого давно не было. Особенно хорошо покупали изделия с птицами.

— Дочка делала, — коротко объяснял Григорий Матвеевич.

В одном этом слове — «дочка» — прозвучало столько чувства, что видавший многое перекупщик неожиданно заморгал и отвернулся.

Даже разговоры в деревне теперь стали совсем другими.

— Повезло девочке, — рассуждали женщины возле колодца. — Такого отца обрела.

— Ему тоже повезло, — отвечала баба Нина. — Дочку ему судьба послала. Сначала молчала, зато теперь не остановишь.

— И руки у неё золотые, — добавлял дядя Толя. — Теперь ещё и голос появился. Вся в отца. Хоть и не родная.

— Как это не родная? — сразу возражала тётя Рая. — Самая настоящая родная. Просто не по крови, а по сердцу.

И однажды Григорий Матвеевич, проходя возле колодца, впервые за долгие годы не отвернулся от соседей и не ограничился привычным невнятным бурчанием. Он посмотрел на них, кивнул и произнёс:

— Здорово живёте.

После чего пошёл дальше — высокий, крепкий, поседевший мужчина. Рядом шагала Аня, светловолосая худенькая девочка с альбомом в руках. Она что-то увлечённо рассказывала отцу, торопилась, захлёбывалась словами и размахивала руками.

А Григорий Матвеевич шёл рядом и слушал.

И улыбался.