Надо Знать

Шлем прилетел Артёму прямо в руки ещё до того, как автобус успел отъехать от остановки. Тяжёлый, чёрный, с царапиной сбоку и наклейкой в форме молнии.

— Неплохо ловишь, — сказала женщина, которая его бросила. — Уже кое-что.

Артём стоял на раскалённом асфальте с рюкзаком на одном плече и ничего не понимал.

Мама сказала: «Тётя Марта тебя встретит». Он представлял женщину в цветастом платке, с хозяйственной тележкой и, возможно, банкой домашнего компота.

Но перед ним стояла загорелая женщина лет пятидесяти в выцветших джинсах и кожаной куртке с закатанными рукавами. Длинные рыжие волосы были собраны небрежно. За её спиной, у забора, стоял тёмно-вишнёвый мотоцикл.

 

 

— Вы Марта?

— Тётя Марта. Хотя можешь просто Марта. Мне всё равно. А ты, значит, тот самый столичный принц, из-за которого твоя мама уже месяц ночами не спит.

— Я не принц.

— Посмотрим. Шлем застегни, ремешок под подбородком. Поедем спокойно, дорога у нас гравийная. Руки держи у меня на поясе и не стесняйся — всё равно никто не смотрит.

Артём хотел сказать, что никуда с ней не поедет и что всё это похоже на какой-то цирк.

Но автобус уже скрылся за поворотом, а вокруг простирались только подсолнухи до самого горизонта.

К этой остановке Артёма привела долгая и нервная весна.

Сначала был классный чат, где он выложил фотографию учительницы истории с такой подписью, что потом её зачитывали вслух в кабинете директора.

Потом выяснилось, что он две недели прогуливал занятия. Мама узнала об этом случайно — от соседки по лестничной площадке.

А третий вызов в школу произошёл после того, как Артём на перемене разбил чужую колонку. Просто потому, что парень из параллельного класса «не так на него посмотрел».

Илона вышла из кабинета директора с красными пятнами на шее и молча протянула руку.

— Телефон.

— Мам, ты серьёзно?

— Телефон, Артём. И ноутбук тоже. Пароль от роутера я уже сменила.

— И что мне теперь всё лето делать? На стену смотреть?

— Нет. Поедешь к Марте.

Он даже рассмеялся.

О тёте Марте в семье говорили примерно так, как говорят о погоде в далёкой области: где-то она есть, но никого особо не касается.

Артём видел её последний раз, когда ему было около семи лет. Это случилось на каком-то бабушкином юбилее.

Он помнил только, что Марта громко смеялась и ушла раньше остальных. Тогда бабушка вздохнула:

— Такая уж она у нас. Сама себе хозяйка.

— Она странная, — сказал Артём.

— Возможно, — согласилась мама. — Зато, может быть, у неё ты научишься уважать людей. Потому что меня ты, похоже, уже не слышишь.

На первое утро его разбудил не петух и не мамин голос, а гитарный рифф такой силы, что на полке зазвенели банки с пуговицами.

Артём подскочил, не сразу сообразив, где находится. Из кухни на всю громкость доносилась музыка AC/DC.

Марта стояла у плиты в майке и рабочих брюках, что-то напевала себе под нос и переворачивала на сковороде яичницу.

— О, проснулся. Садись. Яйца от моих кур, помидоры из теплицы, хлеб вчерашний, но ещё хороший.

— Можно потише? — Артём кивнул на колонку.

— Можно. Когда ты здесь станешь хозяином.

Помидоры оказались тёплыми, будто ещё не успели остыть после солнца. Они пахли совсем не так, как те, что мама покупала в супермаркете.

Артём съел три штуки и только потом вспомнил, что собирался обижаться.

После завтрака Марта положила перед ним пару рабочих рукавиц — старых, потёртых, с заплатками на пальцах.

— Значит так. Лекций о твоём поведении я читать не буду — для этого у тебя есть мама. У меня правило простое: хочешь есть — помогаешь. Не хочешь — холодильник знаешь где. Только сам себя он не наполнит.

— А если я просто уйду?

— Куда? — искренне заинтересовалась Марта. — Автобус до районного центра ходит дважды в день: в шесть утра и в пять вечера. Если хочешь, я даже подвезу тебя.

Артём не ушёл.

Но и рукавицы в тот день не взял.

Первые две недели он ненавидел абсолютно всё.

Жару, из-за которой после двух часов дня не хотелось даже дышать.

Мух, которые лезли в чай.

Кота Тишку, который каждую ночь устраивался у него на ногах и весил, как ему казалось, не меньше мешка картошки.

Тишину — настоящую, плотную, такую, в которой слышно, как за стеной старые часы отстают на пять минут.

Но больше всего Артёма раздражало отсутствие интернета. У Марты был только кнопочный телефон и радио, ловившее всего две станции.

Он огрызался, хлопал дверями и демонстративно лежал в гамаке, пока Марта поливала теплицу.

Она не ругалась.

Просто вечером на столе стояла одна тарелка — её. Вторая оставалась в шкафу пустой.

На пятый день Артём всё-таки взял рукавицы. Молча, будто случайно.

Марта тоже ничего не сказала. Только показала, как подвязывать помидоры, чтобы стебли не ломались.

А на девятый день он тайком взял её телефон.

Вышел за сарай, туда, где под брезентом стоял мотоцикл, набрал мамин номер и прошептал так эмоционально, что голос сорвался:

— Мам, забери меня отсюда! Твоя сестра ненормальная! Она в шесть утра включает рок на весь дом! Заставила меня чистить курятник! В субботу потащит меня на рынок продавать помидоры, ты понимаешь? Меня! На рынок!

В трубке повисла длинная пауза.

— Артёмчик, — наконец сказала мама необычно ровным голосом, — а ты сегодня ел?

— Что? При чём здесь это?

— Ты поел?

— Ну… поел.

— Тогда всё хорошо. Передай телефон Марте.

Артём обернулся.

Марта стояла в нескольких шагах от него, прислонившись к дверному косяку сарая, и улыбалась.

 

 

— Ненормальная, — повторила она, забирая телефон. — Знаешь, меня так ещё в школе называли. Я уже привыкла считать это комплиментом.

На рынке в районном центре оказалось не так страшно, как Артём себе представлял.

Поначалу было сложно. Он стоял за прилавком красный, как помидоры, и смотрел себе под ноги.

Но уже к обеду научился взвешивать овощи на старых механических весах и быстро отсчитывать сдачу.

Какая-то женщина в соломенной шляпе сказала Марте:

— У вас помощник очень вежливый. Приятно покупать.

Артём сделал вид, что не услышал.

Но по дороге домой почему-то всё время улыбался под шлемом.

В тот же вечер Марта сняла брезент с мотоцикла и поставила рядом ящик с инструментами.

— Цепь нужно подтянуть. Держи ключ на семнадцать.

— Я в этом ничего не понимаю.

— Я тоже когда-то не понимала. Меня муж учил, пока был… — Она на мгновение замолчала. — Пока был рядом. Держи ключ, говорю.

Они возились с мотоциклом до самой темноты.

Марта объясняла всё просто, без снисхождения, и ни разу не сказала: «Ну что же у тебя за руки такие?»

Когда Артём наконец сам затянул гайку, она хлопнула его по плечу так, что он едва не потерял равновесие.

— Вот видишь. А говорил, что ничего не умеешь.

В тот вечер надвигалась гроза.

Воздух стал тяжёлым и липким. На западе небо потемнело, а ласточки летали так низко, что почти касались крыльями травы.

Марта пошла закрыть теплицу и долго не возвращалась.

Через двадцать минут Артём отправился её искать.

Он нашёл Марту внутри теплицы. Она сидела на перевёрнутом ведре между рядами помидоров и держала в руках фотографию.

Женщина не заметила, как он вошёл, поэтому Артём успел рассмотреть снимок.

На фотографии был худой кудрявый парень примерно его возраста. Через плечо у него висела гитара, а улыбка была удивительно похожа на Мартину, когда она над кем-то подшучивала.

— Кто это? — тихо спросил Артём.

Марта не вздрогнула и не спрятала снимок. Только некоторое время молчала.

— Остап. Мой сын.

— У вас есть сын?

— Есть. Только уже тринадцать лет он здесь не живёт.

На крышу теплицы упали первые тяжёлые капли. Дождь застучал по плёнке.

Марта провела пальцем по краю фотографии.

— Ему было семнадцать — примерно столько же, сколько сейчас тебе. Он хотел играть, уехать в большой город, учиться музыке и собрать собственную группу.

— А вы хотели, чтобы он остался?

— Я хотела, чтобы он поступил на агронома и остался здесь, рядом со мной. Тогда я была уверена, что знаю всё правильно. Понимала, как нужно жить, что является серьёзным делом, а что — пустяками.

— И что вы ему сказали?

— Сказала, что его гитара — игрушка для бездельников. Что с такой головой он ничего не добьётся. А ещё сказала: если уйдёшь, можешь больше не возвращаться.

Марта криво усмехнулась. Улыбка была совсем не похожа на её обычную.

— Он ушёл. Поступил, выучился, теперь работает за границей и играет в оркестре. Об этом мне рассказывает его тётя со стороны отца. А мы с ним обмениваемся двумя сообщениями в год: «С днём рождения» — «Спасибо».

Она посмотрела на фотографию.

— Я тогда думала, что воспитываю его. А на самом деле просто кричала, потому что боялась его отпустить.

Артём молчал.

Дождь уже вовсю барабанил по теплице. В воздухе пахло мокрой землёй и помидорными листьями.

Он вдруг вспомнил красные пятна на маминой шее, её ровный голос в телефоне и простой вопрос: «Ты сегодня поел?»

Вспомнил, как сам хлопал дверями в ответ на каждое её замечание.

Впервые за долгое время Артём не смог придумать, что сказать.

Он просто сел рядом на ящик.

Так они и просидели, пока гроза не ушла за лес.

На следующее утро Артём сам принёс Марте телефон.

— Напишите ему.

— Что я ему напишу? Прошло тринадцать лет.

— Не знаю. Что-нибудь нормальное. Только не «с днём рождения».

Марта долго вертела телефон в руках.

Потом начала медленно набирать сообщение одним пальцем — так, словно привыкла больше работать с гаечными ключами, чем с кнопками.

«Остап, в этом году хорошо уродились помидоры. Приезжай, когда сможешь. Я очень скучаю. И я была неправа».

Она нажала «отправить» и сразу протянула телефон Артёму, будто обожглась.

Ответ пришёл через два дня.

Артём увидел его первым: Марта в этот момент была в курятнике. Он побежал через весь двор, подняв телефон над головой.

— Тётя Марта! Он ответил! Пишет: «Буду в конце августа. Гитару брать?»

Марта вышла из курятника с корзиной яиц и долго стояла неподвижно.

А потом засмеялась — громко, на весь двор.

Тишка от неожиданности спрыгнул с забора.

— Брать, — сказала Марта. — Напиши ему: обязательно брать.

Оставшееся лето они готовились к приезду Остапа.

Покрасили ворота в зелёный цвет. Починили крыльцо, где давно шаталась одна ступенька. Перебрали крышу сарая.

Артём научился заводить мотоцикл с первого раза и начал засыпать, не думая о телефоне.

Несколько раз он звонил маме — уже не прячась за сараем, а сидя на крыльце.

 

 

Рассказывал ей о рынке, грозе и мотоциклетной цепи.

Однажды сказал:

— Мам, ты там сильно не уставай.

После этих слов он ещё долго молча слушал, как мама дышит в трубку.

Илона приехала двадцать пятого августа утренним автобусом.

Марта встретила её на остановке пешком. В этот раз мотоцикл отдыхал под брезентом.

Когда они подошли к дому, из теплицы вышел Артём.

Он загорел до бронзового оттенка, руки были исцарапаны, а кроссовки давно перестали быть белыми. В руках он держал ящик с помидорами.

Илона остановилась возле новых зелёных ворот.

— Привет, мам, — сказал Артём.

Он поставил ящик на лавочку, вытер руки о брюки и обнял её сам.

Первым.

Илона не могла вспомнить, когда в последний раз такое случалось.

— Ты как? — спросила она. — Вещи собрал? Автобус обратно в пять.

Артём посмотрел на Марту.

Та пожала плечами, словно говорила: решай сам.

— Мам, можно я ещё на неделю останусь? У нас с тётей Мартой дела. Остап приезжает, нужно доделать сарай. И он привезёт гитару, а я обещал его послушать.

Илона перевела взгляд на сестру и долго смотрела на неё, будто видела впервые.

— Марта, что ты с ним сделала?

Марта подняла с лавочки рабочие рукавицы с заплатками на пальцах и бросила их Артёму.

Он поймал их, даже не глядя.

— Ничего особенного, — сказала Марта. — Просто не кричала.

Илона одновременно рассмеялась и заплакала.

Потом подошла к сестре и крепко её обняла — так, как, возможно, не обнимала с самого детства.

А Артём стоял рядом с рукавицами в руках и думал, что за это лето понял одну простую вещь, которую не объяснил бы ни один директор:

взрослые тоже могут ошибаться.

Просто не все умеют признать это вслух.

А тётя Марта умела.

В конце концов, она всегда была немного ненормальной.

— Пошла вон отсюда! Это больше не твой дом! — истошно закричала Раиса Павловна.

Любимая фарфоровая кружка с громким звоном разлетелась об пол. Осколки брызнули мне на ноги. Я стояла посреди кухни, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. Накатила выматывающая усталость. Восемь долгих лет я пыталась быть хорошей женой. Восемь лет я глотала обиды и верила, что если терпеть, то всё наладится. Но терпение лопнуло вместе с этой кружкой.

За большим столом в гостиной замерли дальние родственники мужа. Они перестали жевать салаты. Все с любопытством вытягивали шеи и наблюдали за бесплатным спектаклем.

— Мам, ну ты чего шумишь, соседи услышат, — вяло пробормотал мой муж Николай.

Он даже не подумал встать с дивана. Просто сидел с вилкой в руке и виновато смотрел в свою тарелку. Как будто всё происходящее его совершенно не касалось.

 

 

— А пусть слышат! — лицо свекрови залилось нездоровым румянцем. — Пусть все соседи знают, какая у тебя жена белоручка! Я к вам в гости приехала издалека. А она даже стол по-человечески накрыть не может! Мясо пересолила, картошка сырая!

Раиса Павловна тяжело дышала. Она чувствовала себя полной хозяйкой положения.

— Живёшь на всём готовеньком в квартире моего сына! — продолжала кричать она. — И ещё смеешь с кислым лицом ходить! Да мы тебя из нищеты вытащили!

Подробнее

Услуги Психолога

Семейный Отдых

Платья на свадьбу

Я посмотрела на Николая. Ждала, что он остановит этот поток оскорблений. Он поймал мой взгляд и тут же трусливо отвёл глаза в сторону.

— Вика, ну правда, извинись перед мамой, — тихо процедил муж. — Она женщина в возрасте, зачем ты с ней споришь? Собери вон осколки с пола и не порть людям праздник.

В этот самый момент в моей голове словно щёлкнул выключатель. Пропала горькая обида. Исчез давящий страх показаться плохой невесткой. Осталась только ледяная, кристальная ясность. Я больше не собиралась терпеть эти унижения.

— Собирай свои вещи и убирайся к матери! — скомандовала Раиса Павловна. Она гордо упёрла руки в бока. — Коля себе нормальную жену быстро найдёт. Покладистую и работящую! А не такую дармоедку!

— Хорошо, — абсолютно спокойным тоном ответила я. — Вещи так вещи. Вы совершенно правы.

Я развернулась и пошла в спальню. За спиной послышался довольный, громкий смех свекрови. Она была свято уверена, что одержала окончательную победу. Родственники снова зазвенели вилками.

Я открыла большой шкаф. Достала с верхней полки самые вместительные дорожные сумки и плотные чёрные мешки. Только складывать туда я начала не свои платья. В мешки полетели рубашки, дорогие брюки и тёплые свитера Николая. Следом отправились его бритва, одеколон и коллекция наручных часов.

Я действовала быстро и чётко. На сборы ушло около сорока минут. Я вытащила в длинный коридор три туго набитые сумки.

В гостиной праздник шёл своим чередом. Родственники шутили и пили за здоровье свекрови. Раиса Павловна сидела во главе стола. Она с победным видом пила чай из парадной сервизной чашки.

— Ну что, собрала свои пожитки? — усмехнулась свекровь, заметив меня в дверном проёме. — Давай, иди уже с богом. Ключи от замка на тумбочку положи, чтобы нам замки потом не менять.

Я ничего не ответила. Молча подошла к старому серванту. Выдвинула нижний ящик и достала плотную синюю папку с важными документами. Медленно подошла к столу. Положила папку прямо перед свекровью, небрежно отодвинув тарелку с колбасой.

— Читайте, Раиса Павловна. Вслух читайте, чтобы все ваши дорогие гости хорошо слышали каждое слово.

Свекровь недоверчиво надела очки. Николай поперхнулся. Вилка звякнула о тарелку.

— Что это за бумажки ты мне суёшь? — брезгливо спросила женщина, открывая картонную папку.

— Это официальное свидетельство о праве собственности, — мой голос звучал ровно и твёрдо. — На эту самую трёхкомнатную квартиру. Она досталась мне в наследство от моей родной бабушки. Ещё три года назад.

В просторной комнате все замолчали разом. Лицо свекрови начало стремительно терять краски. Она водила пальцем по строчкам и переводила испуганный взгляд с гербовой печати на своего сына.

Подробнее

свадьбе

Советы Психолога

Купить календарь

— Коля… сынок, это как же понимать? — жалко пролепетала она. Вся её былая спесь мгновенно улетучилась. — Ты же мне говорил, что жильё тебе на новой работе выдали… Что потом ты его на себя оформишь…

Николай сидел, уткнувшись взглядом в тарелку, будто надеялся найти там готовые ответы. Он тяжело дышал и молчал. Ему просто нечего было сказать в своё оправдание.

Все эти годы он слёзно умолял меня не рассказывать его родне правду о наследстве. Он панически боялся, что властная мать заставит его прописать в этой квартире младшую сестру с ребёнком. Я тогда пожалела мужа. Согласилась на этот глупый обман ради спокойствия в нашей семье. И вот как он мне отплатил.

— Ваш сын вам нагло наврал, Раиса Павловна, — я встала у двери и скрестила руки на груди. — Он очень хотел казаться перед вами успешным добытчиком и хозяином жизни. А на самом деле он постоянно жил на моей личной территории. На всём готовом. И вы сейчас тоже находитесь у меня в гостях.

Родственники за столом начали нервно переглядываться. Кто-то тихонько отодвинул стул.

— Вика, ну ты чего начинаешь? Мы же родные люди! — Николай попытался вскочить с дивана.

— Родные люди остались в прошлом, Коля, — холодно оборвала я его жалкую попытку. — Семья закончилась ровно в тот момент, когда твоя мать выгнала меня при всех. А ты даже слова поперёк не сказал.

Я указала рукой в сторону коридора.

 

 

— Сумки с твоими вещами уже у порога. На сборы — пятнадцать минут. Если через пятнадцать минут квартира не опустеет, я вызываю наряд полиции. И пишу заявление о незаконном проникновении посторонних лиц в моё жильё.

Началась суета. Родственники торопливо собирали свои сумки, неловко прощались и спешили к выходу. Никто не хотел связываться с полицией. Раиса Павловна бегала по комнате, судорожно запихивая свои вещи в старый чемодан.

К позднему вечеру лестничная клетка освещалась лишь одной тусклой лампочкой. Раиса Павловна сидела на своём чемодане возле лифта. Она обхватила голову руками и тихо всхлипывала. Ей было стыдно перед роднёй, и она злилась на сына за обман.

Николай стоял у приоткрытой двери моей квартиры. Он смотрел на меня жалобными, побитыми глазами.

— Викуля, ну прости меня, пожалуйста, — умолял он. Муж крепко держался обеими руками за дверной косяк, словно боялся, что я захлопну дверь прямо перед его носом. — Мама завтра же утром уедет к сестре в деревню. Я всё быстро исправлю, честное слово. Я сам новую кружку тебе куплю! Самую дорогую и красивую!

Я посмотрела сквозь приоткрытую дверь на кухню. Там, на полу, всё ещё лежали мелкие, острые осколки моего любимого фарфора. Они блестели в свете лампы.

— Дело совершенно не в кружке, Коля. И ты это прекрасно понимаешь.

— Но как же наши восемь лет брака? — прошептал он с неподдельным отчаянием в голосе. — Мы же столько трудностей вместе пережили… Неужели ты всё это перечеркнёшь из-за одной глупой ссоры с матерью?

Я внимательно смотрела на мужчину, с которым делила свою жизнь все эти годы. И не чувствовала абсолютно ничего. Ни острой боли, ни горького сожаления. Внутри образовалась только глухая, спокойная пустота.

— Ты сам сделал свой окончательный выбор, когда промолчал за столом, — ровно ответила я. — Ты выбрал маму в тот момент, когда она оскорбляла меня в моём собственном доме. Теперь иди и живи с тем, что выбрал. На развод я подам сама в понедельник.

Я мягко, но решительно отстранила его руку от дверного косяка. Тяжёлая железная дверь плавно закрылась. В тишине щёлкнул надёжный замок на два оборота. С лестницы послышались тяжёлые шаги и приглушённые голоса. Эти люди наконец-то ушли.

 

 

Я прошла на кухню. Взяла удобный веник и совок. Аккуратно, никуда не торопясь, смела блестящие осколки и выбросила их в мусорное ведро.

Затем налила полную раковину тёплой воды. Добавила моющее средство и принялась мыть горы грязной посуды за ушедшими гостями.

Квартира медленно наполнялась уютной тишиной и приятным запахом лимонной чистоты. Впервые за долгое время у меня совершенно не болела голова от вечного напряжения. Никто не стоял над душой. Никто не указывал, как мне правильно жить и готовить.

Я прекрасно знала, что впереди меня ждёт неприятный бумажный процесс развода. Нам придётся делить старую машину и общие накопления на счетах. Но прямо сейчас мне было невероятно легко на душе.

Я вытерла руки мягким полотенцем. Заварила себе крепкий травяной чай в самой обычной прозрачной кружке. Села на стул возле окна и искренне улыбнулась ночному городу. Моя новая жизнь начиналась с чистого листа и абсолютного, непоколебимого спокойствия.

Станислав Петрович Орлов, которого все знакомые привыкли называть просто Стасом, даже теперь, когда ему исполнялось шестьдесят шесть, проснулся в свой день рождения очень рано, ещё до звонка будильника. Открыл глаза, немного полежал, глядя в потолок, а затем невольно улыбнулся. Сегодня его ждал особенный день.
Он протянул руку к телефону, лежавшему на прикроватной тумбочке, и сразу проверил экран. Ни одного уведомления. Никто не звонил и ничего не написал. Стас мысленно улыбнулся: «Ещё слишком рано, все спят. Днём обязательно поздравят».
Мужчина поднялся с кровати, заварил себе крепкого чая и устроился на кухне возле окна. За окном начиналось обычное сентябрьское утро. Солнечные лучи пробивались сквозь редкие облака, а где-то во дворе лаяла соседская собака. Стас сидел с чашкой в руках и вспоминал своих детей.
Их у него было трое. Старший сын Игорь — крепкий, предприимчивый сорокадвухлетний мужчина, владелец строительной фирмы. Среднему, Денису, исполнилось тридцать восемь, он работал инженером на заводе. Самой младшей была дочь Марина, которой уже минуло тридцать пять. Она работала бухгалтером и одна воспитывала сына-школьника Тимура, поскольку несколько лет назад развелась с мужем. У Игоря тоже было двое детей: Кирилл, который вскоре должен был стать студентом, и маленькая Сонечка, которой недавно исполнилось семь лет.
С женой Валентиной Сергеевной Стас развёлся пятнадцать лет назад. Их развод прошёл спокойно, без громких ссор и взаимных обвинений. Просто однажды оба осознали, что уже давно живут рядом скорее по привычке, чем по любви. Валентина осталась в старой семейной квартире вместе с детьми, которые в то время ещё были подростками. А Станислав переехал в небольшую однокомнатную квартиру на противоположном конце города. С тех пор он жил один.

 

С бывшей женой ему удалось сохранить вполне нормальные, временами даже по-своему тёплые отношения. Иногда Валентина звонила, когда собирала внуков к себе в гости. Тогда Стас слышал в трубке весёлые детские голоса, которые наперебой кричали: «Дедушка, привет!», и на душе у него сразу становилось теплее.
В такие минуты они с Валентиной успевали обменяться несколькими словами о здоровье, повседневных делах и последних новостях. Эти редкие разговоры были для него маленькими островками семейного уюта среди долгого одиночества. Он очень дорожил ими, хотя никогда не признался бы в этом вслух.
Стас допил чай и посмотрел на часы. Было около десяти утра.
«Да ещё рано, — снова успокоил он себя. — Позже обязательно напишут».
Мужчина и сам понимал, что с годами постепенно отдалился от своих детей. Это произошло не внезапно и не из-за какой-то одной ссоры. Просто жизнь сложилась именно так.
Когда сыновья и дочь были маленькими, он почти круглосуточно работал на заводе, позже стал мастером на стройке, хватался за любой дополнительный заработок, лишь бы семья ни в чём не нуждалась. Из-за постоянной занятости пропустил немало важных моментов детства: школьные праздники, дни рождения, вечерние разговоры перед сном, когда дети хотели поделиться с отцом своими переживаниями.
А когда они повзрослели, выяснилось, что Станислав почти не умеет говорить с ними о чём-то другом, кроме работы, бытовых дел или погоды.
Потом случился развод. Со временем у каждого из детей появилась собственная жизнь, свои заботы, семьи и дети. Сам Стас тоже звонил им нечасто. Боялся показаться назойливым, не хотел отвлекать от дел или мешать.
«Если не звонят, значит, у них всё хорошо», — повторял он себе на протяжении многих лет.
К обеду телефон так и не зазвонил.
Стас включил телевизор и сделал звук погромче, пытаясь хотя бы так разогнать невыносимую тишину, заполнившую квартиру. Посмотрел старый фильм, снятый ещё в советские времена, потом включил следующий.
Время от времени его взгляд невольно возвращался к телефону, который лежал рядом на диване экраном вверх. Он специально оставил его так, чтобы сразу заметить новое сообщение.
Около четырёх часов дня Станислав больше не выдержал ожидания и решил сам устроить себе небольшой праздник.
Если никто не собирается к нему приходить, то он хотя бы сам куда-нибудь выйдет.
Оделся, взял сумку и отправился в магазин.
В торговом зале мужчина неторопливо переходил от одной полки к другой, размышляя, чем порадовать себя за праздничным столом. Положил в корзину немного колбасы, любимый сыр и свежий хлеб.
Возле витрины с тортами задержался надолго. Рассматривал разные варианты, пока не выбрал обычный бисквитный торт, украшенный кремовыми розочками. Почти такой же, какой когда-то в детстве покупала ему мама.
Конечно, взял и бутылку шампанского. Ведь какой день рождения без него?
Когда Стас подошёл к кассе, молоденькая продавщица начала пробивать покупки. Заметив торт и шампанское, она приветливо спросила:
— У вас сегодня какой-то праздник?
— Да, — ответил Станислав, и его голос неожиданно дрогнул, хотя он старался говорить весело. — День рождения у меня сегодня.
— О, тогда поздравляю вас! — искренне улыбнулась девушка. — А сколько лет исполнилось, если не секрет?
— Шестьдесят шесть, — произнёс он.
И вдруг почувствовал, как к горлу подступает тяжёлый ком.
Эта незнакомая молодая продавщица, которую он, скорее всего, видел впервые и в последний раз, оказалась единственным человеком за весь день, кто сказал ему такие простые, но невероятно важные слова: «Поздравляю вас».
Стас расплатился за покупки, поблагодарил девушку и вышел на улицу.
На улице уже понемногу смеркалось.
Вернувшись домой, Станислав разложил принесённые продукты и начал накрывать на стол.
Делал всё старательно и аккуратно. Достал чистую скатерть, которую обычно использовал только по праздникам, расстелил её, поставил тарелку, положил вилку и достал бокал для шампанского. Посреди стола разместил торт.
Он намеренно не торопился, стараясь как можно дольше занять себя приготовлениями. Пока руки были заняты, оставалось меньше времени для грустных мыслей.
Время от времени Стас брал телефон, разблокировал экран и проверял, не пропустил ли случайно звонок. Может, аппарат завибрировал, а он не услышал?
Но там ничего не менялось.
Ни одного сообщения.
Ни от Игоря, ни от Дениса, ни от Марины.
Внуки тоже не давали о себе знать.
Даже Валентина Сергеевна, которая раньше обычно присылала хотя бы короткое поздравление вроде «С днём рождения, Стас», на этот раз ничего не написала.
Он пытался найти этому какое-нибудь объяснение.
Возможно, дети готовят сюрприз?
Вот сейчас все вместе появятся на пороге, принесут большой торт, разноцветные шарики, а внуки радостно закричат: «Дедушка!»
Стас даже несколько раз прислушивался к шуму на лестничной площадке. Стоило за стеной хлопнуть соседской двери, как он замирал, надеясь, что в следующее мгновение кто-нибудь позвонит именно к нему.
Часы показали семь вечера.
Потом восемь.
За окнами окончательно стемнело, во дворе зажглись уличные фонари.
Станислав сидел на кухне. Небольшой телевизор тихо работал для фона, а мужчина то и дело поглядывал на телефон, неподвижно лежавший рядом на столе.
В голове крутились тяжёлые мысли, и каждая следующая была больнее предыдущей.
«Неужели двое сыновей и дочь не нашли даже минутки, чтобы поздравить отца? Хотя бы коротенькое сообщение отправили: „С днём рождения, папа“. Это ведь всего несколько секунд. Внуки ещё ладно, маленькие, не все понимают, насколько важно дедушке услышать поздравление. Но Игорь и Денис уже взрослые мужчины, сами воспитывают детей. Неужели так сложно вспомнить о родном отце?»
Потом он подумал о Валентине.
«Хоть бы она позвонила, как раньше. Спросила бы, как здоровье, как дела, поздравила с праздником. Пусть даже просто из вежливости, без особой теплоты. И то на душе было бы немного легче».
Вспомнил и давних друзей.
Когда-то у него было немало товарищей с завода. Они часто собирались вместе, праздновали дни рождения, отмечали другие важные события.
Но годы постепенно развели их в разные стороны. Кто-то переехал, кто-то тяжело заболел, некоторых уже не было в живых. Да и с теми, кто остался, сам Станислав почти перестал поддерживать связь.
«Даже друзья не вспомнили», — с горечью подумал он.
И почему-то именно эта мысль поразила его особенно сильно.
Словно окончательно подтверждала самое страшное: он больше никому не нужен.
О нём просто забыли.
Так же, как забывают какую-нибудь старую вещь, спрятанную много лет назад на верхнюю полку шкафа.
Когда стрелки часов приблизились к девяти вечера, телефон по-прежнему молчал.
И тогда Стас окончательно осознал: сегодня к нему уже никто не придёт.
И никто не позвонит.
Станислав тяжело вздохнул, поднялся из-за стола и зажёг свечу. Нашлась только обычная хозяйственная, других дома не было. Он осторожно воткнул её посередине торта, потом достал из холодильника шампанское. Привычным, неторопливым движением снял фольгу, раскрутил проволочный фиксатор и вытащил пробку.
В тишине квартиры она выстрелила неожиданно громко. Резкий звук эхом отразился от стен пустых комнат.
Стас налил шампанского в бокал почти до краёв, поставил бутылку рядом и сел напротив торта с зажжённой свечой. От лёгкого сквозняка, проникавшего через приоткрытое окно, маленький огонёк едва заметно дрожал.
— Ну что ж, Стас, — произнёс он вслух, обращаясь к самому себе, и голос невольно дрогнул. — С днём рождения тебя.
Мужчина поднял бокал, символически чокнулся им с пустотой, словно напротив сидел невидимый гость, и сделал глоток.
Шампанское показалось ему горьким, хотя на самом деле было обычным, недорогим и довольно сладким.
Он долго смотрел на пламя свечи и вдруг почувствовал, как глаза начинают наполняться слезами.
Это произошло не сразу.
Слёзы подступали медленно, словно где-то глубоко внутри много лет стояла прочная плотина, сдерживавшая целое озеро боли, а теперь в ней наконец появилась трещина.
Станислав не всхлипывал и не рыдал вслух.
Просто неподвижно сидел за столом, а слёзы сами катились по его лицу, одна за другой, прокладывая влажные дорожки между морщинами.
Ему стало невыносимо жаль самого себя.
Старого одинокого мужчину, который всю жизнь работал, обеспечивал семью, воспитывал детей, старался дать им всё необходимое.
А теперь в собственный день рождения остался совсем один.

 

Перед ним стояли дешёвый торт с обычной свечой и бутылка шампанского, которую он сам себе купил, принёс домой и открыл.
«Неужели я действительно больше никому не нужен? — думал Стас, всматриваясь в размытое слезами пламя. — Прожил столько лет, вырастил троих детей, отдал им всё, что имел и что мог заработать. А теперь у каждого своя жизнь, свои заботы. А я для них словно ненужная вещь, которой воспользовались, а потом отложили и забыли».
В памяти начали всплывать картины далёкого прошлого.
Он вспомнил, как дети, ещё совсем маленькие, нетерпеливо ждали его возвращения с работы.
Стоило открыться входной двери, как они радостно бежали навстречу, выкрикивая:
— Папа пришёл! Папочка!
Вспомнилось, как крошечная Марина засыпала прямо у него на руках, доверчиво прижавшись к груди.
Вспомнил и сыновей — Игоря и Дениса, с которыми по выходным гонял мяч во дворе.
Куда исчезли те счастливые мгновения?
Когда именно они успели настолько отдалиться, что теперь казались почти чужими людьми?
Станислав не стал задувать свечу.
Он продолжал сидеть перед тортом и молча наблюдать, как растопленный воск медленно стекает на крем, а маленький язычок пламени вздрагивает от движения воздуха, но упорно не гаснет.
Так он и провёл всю ночь на кухне.
Иногда подливал себе ещё немного шампанского, иногда просто смотрел в темноту за окном.
Время от времени снова брал в руки телефон и проверял экран, хотя уже прекрасно понимал, что ждать звонка бессмысленно.
Он вспоминал, как когда-то, в молодые годы, представлял собственную старость.
Тогда ему казалось, что на склоне лет вокруг обязательно будут дети и внуки.

 

Каждые выходные кто-нибудь будет приезжать в гости, в квартире будут звучать голоса, смех, весёлые разговоры.
Вся большая семья будет собираться за одним просторным столом, и каждому найдётся что рассказать.
Старость в его представлении была тёплой, шумной и наполненной близкими людьми.
Но настоящая жизнь сложилась совсем иначе.
Около трёх часов ночи свеча догорела почти до самого крема.
Только тогда Стас наконец задул маленький остаток фитиля.
Кухня погрузилась в полумрак, который немного рассеивал лишь свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь занавеску.
Спать он так и не пошёл.
Остался сидеть за столом, положив голову на сложенные руки.
За окном небо постепенно начало светлеть.
Приближался рассвет.
Когда первые солнечные лучи коснулись крыш соседних домов, Станислав поднял голову и посмотрел на праздничный стол, который так и не убрал с вечера.
Перед ним стояли недоеденный торт, пустая бутылка и расплавленный огарок свечи.
И вдруг с той особенной ясностью, которая иногда приходит после долгой бессонной ночи, он осознал одну простую, но невероятно горькую истину.
Одиночество, пожалуй, самое страшное, что может постигнуть человека в старости.
Оно страшнее болезней.
Страшнее даже бедности.
Стас провёл ладонью по лицу, вытирая остатки слёз, с трудом поднялся со стула и подошёл к окну.
За стеклом постепенно просыпался город.
«А может, ещё не всё потеряно? — неожиданно подумал он, глядя, как небо над крышами окрашивается нежным розовым светом. — Может, сегодня самому набрать детей? Не ждать больше, пока они обо мне вспомнят, а первым напомнить им о себе. Самому поинтересоваться, как они живут».
Он пока ещё не знал, хватит ли ему смелости сделать этот звонок.
Не знал и того, захотят ли дети его выслушать.
Но впервые за всю долгую, изнурительную ночь эта мысль принесла хотя бы небольшое облегчение.
Слабое, едва ощутимое, но настоящее.
Словно первый лучик солнца, пробивавшийся сквозь утренние сумерки и постепенно разгоравшийся за окном его опустевшей квартиры.