Надо Знать

Он долго вообще не мог смотреть на женщин и даже ненавидел их всех понемногу. Почему они живут, а его Маша – нет? Маша, с добрыми серыми глазами и веснушками на курносом носу, Маша, которая готова была спасать всех дворовых собак и несчастных пьяниц, но себя спасти так и не смогла?

– Нечего бобылём пятый год ходить, – ругалась мать. – Молодой мужик, что ты раньше времени себя хоронишь!

Маме Маша никогда не нравилась. Мама хотела внуков, которые бы топали босыми пятками по длинному коридору её огромного деревенского дома. Мама любила его и желала ему счастья, не понимая, что без Маши никакого счастья уже не будет.

Игнат не умел никого спасать так, как это делала Маша. Поэтому он сделал то, что Маше бы понравилось – устроился в собачий приют волонтёром.

 

 

Люди там были разные: от спокойной бабы Марины, бухгалтерши с сорокалетним стажем, до девчонок-подростков, которые плакали у вольеров, заглядывая в грустные глаза бездомных собак.

– Мужчины нам ой как нужны! – сказала баба Марина. – Иди Ирке помоги вольеры убирать, а то она надорвётся.

Сначала он подумал, что Ирка – тоже одна из школьниц, которая помогает здесь, чтобы получить отметку волонтёра. Но скоро понял, что Ира просто низенькая и худенькая, а возраст у них плюс-минус один. Понял он это, когда она принялась напевать под нос Linkin Park.

– Ты вообще знаешь, кто это такие? – усмехнулся он.

– А то! Вся юность под их песни прошла.

Я не могу без тебя

Юность… И где его юность, когда он встретил Машу и робко держал её за руку, удивляясь тому, как вспыхивают румянцем её щёки. Маша всегда вспыхивала чуть что, и это его страшно умиляло.

Ира тоже часто краснела. Это его и зацепило. В остальном она совсем не была похожа на Машу: жена была робкой, тихой, терпеливой, а Ира – весёлая, громкая, вечно куда-то спешащая. Тем не менее это была первая девушка, которая смогла задеть его сердце.

Всё случилось само. Вечер, мокрый снег, сломавшийся замок в подсобке, её рука в его рукаве, чтобы согреться. Никто никому ничего не обещал, но в груди у Игната что-то сдвинулось – застоявшаяся лимфа сдвинулась, время словно повернулось вспять.

Первый поцелуй был неловкий, торопливый. Он и забыл, как это происходит. Ира прятала вспыхнувшее лицо в ладошках и смеялась.

– Я обещала себе, что больше никаких мужчин! – призналась она.

– Почему?

– Слишком часто разбивалось моё сердце.

– Я твоё никогда не разобью, – пообещал Игнат.

Ему сразу захотелось познакомить Иру с мамой, но Ира не хотела спешить.

– Погоди, ты меня совсем не знаешь.

– Зато я знаю то, что уже не смогу без тебя.

Скоро уже все в собачьем приюте знали о том, что у Игната с Ирой «шашни», как называла это баба Марина. Она и задания им выдавала на двоих, знала, что они всё равно в итоге рядом отираться будут.

Однажды Игнат случайно услышал разговор Иры по телефону.

– Температура? Нет, утром всё было хорошо. Ладно, я сейчас приеду.

Когда она положила трубку и наткнулась на взгляд Игната, вдруг вспыхнула и сказала:

– Это из садика. Дочь заболела.

– Дочь?

Игнат чуть не рассмеялся: не может быть у Иры дочери, она бы сказала!

– Да, моя дочь. Даша. Ей три года.

– Ты не говорила, что у тебя есть дочь.

Поневоле его голос звучал враждебно. Ира отступила и скрестила руки на груди.

– А ты не спрашивал! – с вызовом сказала она.

Наверное, она ждала, что он предложит довезти её до детского сада. Но Игнат молчал. Он не мог жениться на женщине, у которой был ребёнок. Маша рассказывала, как ненавидела отчима. Он не хотел быть отчимом ни для кого. Он хотел быть отцом.

Ира развернулась и убежала. Ему показалось, что на глазах у неё блеснули слёзы.

Он перестал приезжать в приют. Ира не звонила – характер не позволял. Баба Марина звонила ему, спрашивала, куда пропал, а он соврал, что заболел.

– А, ну понятно! Ирка тоже заболела. Меньше целоваться надо!

Когда баба Марина позвонила ещё раз через две недели, он просто не взял трубку. Струсил. Сбежал. Решил, что лучше и дальше быть одному.

Когда баба Марина позвонила три раза подряд, он подумал, что это уже слишком. И взял трубку.

– У тебя есть контакты Иркиных родственников? – без предисловий спросила она.

– Откуда, – удивился Игнат. – Нету.

– И что делать?

– А что случилось?

 

 

– Плохо ей стало, скорая увезла. А девчонка её здесь осталась. Не знаю, куда звонить. Я бы к себе её взяла, но у меня дед больной, у него голова набекрень. Придётся в опеку звонить.

– Не надо в опеку, – вырвалось у Игната. – Я сейчас приеду.

У девочки было лицо Иры – те же светлые, серьёзные глаза, распахнутые, как у совёнка. В руках она держала пластмассовую собачку с откушенным ухом.

– Ты уверен, что справишься? – с сомнением спросила баба Марина.

– Справлюсь. Что с Ирой?

– Не знаю. С сердцем что-то. Увезли, и не знаю куда.

Он наклонился к девочке, не зная, что говорить. Она посмотрела на него, потом на собачку в своей руке, потом протянула собачку ему.

– Ав-ав, – сказала она, и в этом «ав-ав» было всё: и знакомство, и предложение дружбы, и полное отсутствие сомнений. Ребёнок знал только один язык – язык доверия. Игнат, всю жизнь говоривший на языке чертежей и прямых линий, внезапно оказался безграмотным.

– Поехали ко мне, – вздохнул он. – Будем маму твою искать.

Дома Даша долго ходила по кругу, изучая углы. Вопросов не задавала, ничего не трогала, просто смотрела. Она была похожа на робкого щенка. Игнат раз за разом набирал номер Иры, но она не отвечала.

Сначала всё было даже неплохо: Игнат позвонил маме, та объяснила, чем накормить ребёнка. Даша поела и села смотреть мультики. Но к ночи началась катастрофа. Девочка, видимо, осознала отсутствие матери и вошла в режим сирены. Она плакала не истерично, а методично, с равными промежутками, как будто выполняла работу. Игнат перебрал весь арсенал: чай с сахаром, мультики на планшете, даже музыкальную шкатулку, которая осталась от Маши. Ничего не помогало. Даша стояла посреди комнаты, размазывала слёзы по щекам и требовала маму с настойчивостью, которая пугала больше любого крика.

И тогда он взял её на руки. Просто взял – неловко, под мышки, как берут некрупную собаку, боясь повредить. Она тут же вцепилась ногами в его бока, а руками в ворот рубашки. Он стал ходить по комнате, по кругу, из угла в угол, как ходят с младенцами, как выгуливают нервных собак. Шагов через двести она затихла, только всхлипывала ему в шею, тёплым и влажным носом.

Игнат стал говорить. Он не знал колыбельных и рассказывал то, что знал: об устройстве арочных сводов, о распределении нагрузки, о римском бетоне, который, оказывается, становится прочнее от времени и морской воды. Даша слушала его низкий голос и ничего не понимала, но ей и не нужно было понимать. Ей нужно было, чтобы большой тёплый человек ходил и не останавливался. И она, наконец, заснула. Сделалась тяжёлой и тёплой.

Игнат сел в кресло и почувствовал безграничную нежность. Это было чистое, почти биологическое чувство ответственности, сродни тому, что испытываешь, глядя на только что вылупившегося птенца или новорождённого щенка. Игнат, всегда боявшийся чужой жизни, внезапно понял, что никакая жизнь не бывает чужой, если ты держал её в руках в два часа ночи.

В шесть утра ему позвонили с телефона Иры.

– Стабильна, без изменений. Вы ей кто?

– Жених, – ляпнул Игнат.

– Вещи тогда привезите. Она совсем без всего поступила.

– Хорошо. Что привезти и куда?

Он записал на листок адрес и список вещей. Утром вместе с Дашей сходил в магазин и купил всё по списку. И в этот момент позвонила баба Марина.

– Мать Ирки объявилась, ребёнка ищет.

– Даша у меня, пусть приезжает.

В час дня приехала Ирина мать. Она вошла в квартиру, готовая увидеть всё что угодно: хаос, плачущего ребёнка, испуганного чужого мужика. Вместо этого она увидела Дашу, сидящую на кухонном столе. Девочка деловито размешивала ложкой кашу, которую Игнат сварил, следуя инструкции мамы по телефону.

– Я – мать Ирины, Вера Сергеевна, – сказала она, оглядывая кухню.

Девочка бросила ложку и заулыбалась.

– Баба! – сказала она.

– Спасибо, что присмотрели за девочкой, – сказала Вера Сергеевна.

– Да не за что.

– Что у вас с Ирой? – строго спросила она.

– У нас с Ирой – всё, – твёрдо ответил Игнат.

Вера Сергеевна ничего не сказала, только поджала губы.

В больницу он шёл пешком, хотя мог доехать за десять минут. Ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Правда, собирался зря – к Ире не пускали, она была ещё не в сознании. Игнат долго говорил с врачом, тот уверял, что всё будет хорошо.

Ира пришла в себя через два дня. Об этом сообщил врач, не сама Ира. Игнат сразу же прибежал в больницу.

Ира лежала в палате на четверых, но остальные койки пустовали. Она была бледная, с тёмными кругами под глазами, и даже в больничной рубашке умудрялась выглядеть так, будто готова спорить со всем миром.

– Зачем пришёл? – спросила она вместо приветствия.

 

 

– К тебе, – ответил он, готовясь держать оборону. – Не могу я без тебя.

– А как же Даша?

– Что Даша?

– Тебя больше не пугает, что у меня есть ребёнок?

– Нет.

Ира вздохнула.

– Ладно. Если честно, я тоже без тебя не могу…

Вечером, когда Игнат вернулся в пустую квартиру, он подошёл к фотографии Маши. Долго стоял, перебирая в пальцах пластмассовую собачку с откушенным ухом, которую Даша забыла на кухонном столе.

– Я не перестал тебя любить, – сказал он фотографии тихо. – Просто теперь у меня есть о ком заботиться и кого спасать.

За окном начинался март. Свет менялся, становился дольше, и в нём было что-то похожее на обещание…

— Верочка, мы решили, что вам с Серёжей скучно одним в глуши, поэтому принимайте дорогих гостей на целую неделю! — громогласно объявил сорокатрёхлетний старший брат моего мужа Олег, вваливаясь в нашу прихожую так, словно решил немедленно заполнить собой всё свободное пространство.

Июль в том году выдался знойным, плавящим асфальт в городе, поэтому визит был вполне ожидаем.

В качестве барского гостинца деревенской родне гости привезли начатую пачку овсяного печенья, бутылку кислотно-жёлтого лимонада и железобетонную уверенность, что деревенский дом сам по ночам производит мясо, печёт хлеб, лепит домашние пельмени и чудесным образом выдаёт чистые простыни.

За широкой спиной Олега переминалась с ноги на ногу его жена Наталья.

 

 

А их семнадцатилетний сын Никита, не отрываясь от экрана смартфона, вместо «здравствуйте» сразу поинтересовался, где тут ловит интернет и почему пароль такой сложный.

Я, конечно, гостей люблю. Но как ветеринарный фельдшер с двадцатилетним стажем, я слишком хорошо разбираюсь в многообразии форм жизни.

В природе, знаете ли, существует такое чудесное явление — облигатный паразитизм. Это когда один организм не способен жить самостоятельно и существует исключительно за счёт ресурсов хозяина.

Но даже самый наглый ленточный червь имеет совесть не объяснять собаке, что поселился внутри неё ради её же развлечения и спасения от одиночества.

Родня моего мужа законов биологии не знала, поэтому свой приезд на всё готовое они гордо называли «помощью по хозяйству» и «родственным визитом вежливости».

Помощь началась на следующее же утро.

Для установщика пластиковых окон, который каждый день ловко таскает тяжёлые рамы на пятый этаж без лифта, Олег удивительно быстро терял жизненные силы, когда речь заходила о том, чтобы наколоть дров для бани, принести воды из колодца или хотя бы вынести за собой мусор в жару.

До обеда деверь восстанавливал подорванное городской суетой здоровье глубоким сном. Днём героически ходил на речку пугать местных лягушек, а вечером первым материализовывался за накрытым столом, громко стучая ложкой.

Олег занырнул в недра холодильника с грацией изворотливого хорька, который по запаху точно знает, где хозяева прячут самое вкусное.

— О, шашлычок сегодня будет! — радовался он, выбирая из морозилки лучшие куски свиной шеи с такой маниакальной тщательностью, словно это были бриллианты чистой воды, а он — потомственный ювелир перед оценкой. — Серёга, мангал готовь, я мясо нашёл!

Наталья тоже не отставала от мужа в освоении наших запасов.

Она открывала банки с моими соленьями с таким торжественным и усталым видом, будто лично закатывала эти хрустящие огурчики и маринованные помидоры бессонными ночами у раскалённой плиты, а теперь имела полное право наслаждаться плодами своих трудов.

Никита молча делал себе многоэтажные бутерброды из моей праздничной буженины.

Я смотрела на всё это гастрономическое великолепие и понимала, что наши с мужем запасы тают быстрее, чем весенний снег на теплотрассе.

Щедрость — это вообще удивительное качество. Особенно, когда ты готов отдать последнюю рубашку, при условии, что она чужая.

На третий день в огромной кастрюле сиротливо плавали остатки наваристой солянки, а от румяных пирожков с капустой остались только светлые воспоминания и жирные крошки на парадной скатерти.

Наша соседка, баба Шура, заглянувшая одолжить соли, долго смотрела на жующего Олега, потом на пустые полки в сенях, хмыкнула и шепнула мне на ухо:

«Верка, у тебя тут не родственники, а стихийное бедствие. Ты бы амбарный замок на погреб повесила, а то до зимы не доживёте».

Я лишь вздохнула. Семейный долг — это уникальная валюта: почему-то я всегда должна её выплачивать, а брат мужа — исключительно обналичивать.

Когда в холодильнике стало так просторно, что там можно было сдавать полки в аренду и устраивать дискотеки, мой муж Сергей молча завёл свой старенький, но надёжный УАЗик.

Сергей — человек потрясающе практичный, с сухим юмором и крепкими нервами водителя школьного автобуса, которого ни криками, ни наглостью давно не прошибёшь.

— Поеду в райцентр, — спокойно сообщил он, неспешно протирая лобовое стекло тряпкой от налипшей пыли. — Корм курам нужен, да и нам кое-что из базовых продуктов взять, а то скоро муху на кухне не найдёшь.

— О! Серёга, я с тобой! — мгновенно встрепенулся Олег, который как раз доедал последнюю сочную котлету, задумчиво макая её в мой домашний соус. — Давно пора нормальный стол накрыть! Я сейчас закуплюсь по полной программе, вечером такой шикарный банкет устроим, пальчики оближешь! Наташ, солнце моё, тебе какое вино взять? Красненькое или белое?

Наталья, вальяжно раскинувшись в гамаке в тени яблони, заказала красное полусладкое. Олег по-барски хлопнул младшего брата по плечу, и они уехали.

Я лишь усмехнулась, продолжая методично пропалывать грядки с морковью. Я знала своего мужа. И знала, что он не пропадёт.

Как позже в красках рассказал Никита, поехавший с ними исключительно ради стабильного интернета у торгового центра, в супермаркете мужчины сразу взяли разные тележки.

Сергей методично складывал в свою корзину суровые реалии деревенской жизни: хлеб, молоко, гречку, макароны, суповой набор, картошку, бутылку подсолнечного масла и увесистый мешок комбикорма для несушек. Всё строго по списку, ничего лишнего.

Олег же порхал между стеллажами, как вдохновлённый поэт в период весеннего обострения.

В его тележку с размахом летели палки элитной сырокопченой колбасы, нарезка нежнейшего балыка, форель слабой соли, изысканные сыры с плесенью в красивых коробочках, пара бутылок дорогого коллекционного вина и увесистая, пузатая бутылка французского шампанского.

По телефону он ещё раз громко уточнил у жены, какие именно швейцарские шоколадные конфеты она предпочитает для полного душевного равновесия на природе.

У кассы была небольшая очередь. За кассовым аппаратом сидела Галина — женщина внушительная, с фиолетовыми тенями на веках и взглядом, который просвечивал покупателей лучше любого рентгена.

Сергей выложил свои скромные покупки на чёрную ленту первым.

— Это отдельно, пожалуйста, — ровным, ничего не выражающим голосом попросил муж Галину. — А его продукты пойдут следующим расчётом.

Она кивнула, быстро просканировала базовый набор.

Сергей приложил свою карту, терминал одобрительно пискнул, и муж начал невозмутимо складывать пакеты в свою тележку.

Подошла очередь Олега. Галина ловко просканировала деликатесы, и на электронном табло высветилась приличная сумма, равная хорошей части моей зарплаты.

И тут началось представление, которое в нашей родне давно получило название «синдром фантомного кармана».

Олег с резко изменившимся, почти трагическим лицом начал судорожно хлопать себя по бедрам, тревожно ощупывать нагрудные карманы лёгкой ветровки, выворачивать пустые карманы джинсов и растерянно смотреть в потолок, словно ожидая, что деньги упадут оттуда вместе с манной небесной.

 

 

Этот заезженный фокус с внезапной амнезией всегда исполнялся им у касс, в ресторанах, при покупке билетов и при скидывании на подарки общим родственникам.

— Ой, Серёга! Вот незадача-то какая! — надрывно воскликнул деверь, изображая высшую степень отчаяния и хватаясь за голову. — Я карту забыл! Представляешь? И наличку дома, как назло, в других штанах оставил! Вот дырявая голова! Оплати пока ты, брат, выручи! А я тебе дома сразу всё до копеечки наличными отдам, зуб даю!

Олег смотрел на Сергея с ласковой улыбкой человека, который только что блестяще разыграл шахматную партию и ждёт сдачи короля.

Он привык, что в таких неловких ситуациях людям проще быстро заплатить, чем устраивать скандал на глазах у посторонних.

Сергей неторопливо завязал свой пакет двойным узлом и невозмутимо предложил:

— Переводи мне сейчас по номеру телефона, я оплачу.

— Да у меня приложение опять пароль требует! — мгновенно нашёлся Олег, не моргнув глазом. — Глючит всё на вашей природе. Дома наличными всё отдам, чего ты начинаешь?

Сергей медленно посмотрел на гору деликатесов, потом перевёл взгляд на Галину с её фиолетовыми тенями и абсолютно спокойно произнёс:

— Галя, отменяйте покупку. Мужчина не рассчитал бюджет.

Улыбка исчезла с лица Олега так быстро, словно её смыло из шланга ледяной водой.

Галина, повидавшая за свою смену и не таких хитрецов, без единого лишнего вопроса нажала нужные кнопки. Тележку остолбеневшего родственника грубо отставили в сторону, а к ленте уже подошла дежурная сотрудница зала, чтобы возвращать красную рыбу, сыр с плесенью и шампанское обратно на полки.

— Серёж, ты чего творишь?! — возмутился Олег на весь магазин, мгновенно наливаясь густым румянцем от подступающей злости и сжимая кулаки. — Мы же вместе приехали! Тебе что, жалко выручить родственника из беды? Позоришь меня перед людьми!

— Я тебя уже выручил, — невозмутимо ответил муж, берясь за ручку своей тележки и направляясь к автоматическим дверям выхода. — Довёз на своей машине до магазина, где в свободном доступе продаются продукты и без проблем принимаются банковские карты. А спонсировать твои гастрономические фантазии зарплата водителя мне, увы, не позволяет.

Всю дорогу до дома Олег ехал молча, надувшись, как наказанный школьник, и демонстративно отвернувшись к окну.

Когда они вошли в двор, я как раз заканчивала мыть посуду. Сергей тяжело занёс свои пакеты, и я быстро рассортировала покупки: овощи и крупы отправились в нижний шкаф, молоко и суповой набор — на одну из опустевших полок холодильника.

Это была базовая еда, которая должна была заменить хотя бы малую часть того, что наши дорогие гости уже успели уничтожить.

Минут через десять Олег, отсидевшийся во дворе, вошёл на кухню с пустыми руками. Громко топая и неся на лице выражение оскорблённого графа, которого только что лишили родового поместья, он окинул взглядом наши скромные покупки и возмущённо распахнул холодильник.

— И что теперь на ужин? — почти взвизгнул он, ткнув пальцем в одинокий пакет молока. — Где рыба? Где колбаса, которую я целый час выбирал, каждую этикетку читал?!

— В магазине, — не отрываясь от газеты, спокойно ответил Сергей. — Вместе с твоей внезапно забытой картой. Если тебе всё ещё жизненно необходимы эти продукты, можешь прямо сейчас вернуться и закончить покупку самостоятельно. Дорогу знаешь.

На шум в кухню пулей влетела Наталья. Оценив пустой стол, отсутствие обещанного шикарного банкета и злого мужа, она мгновенно бросилась на защиту ущемлённого супруга.

— Вера, Серёжа, ну как так вообще можно поступать?! — запричитала она дурным голосом, театрально прижимая руки к пышной груди. — Это же просто не по-человечески! Ну забыл Олег карту, с кем не бывает в суете! Вы же самые близкие люди! Могли бы и заплатить, это же просто продукты на общий стол! Неужели вам куска колбасы для родного брата жалко? Олег бы вам дома всё сразу отдал!

Я медленно вытерла мокрые руки вафельным полотенцем, отложила его в сторону и посмотрела Наталье прямо в её бегающие глаза. Настало время расставить точки.

— Наташа, — заговорила я негромко, но так жёстко, что на кухне сразу стало тесно. — Олег нам до сих пор не вернул деньги за прошлогодний бензин, когда мы вас на дачу три раза возили. Он не вернул за строительные материалы на ваш новый балкон, которые Сергей покупал со своей скидкой. И за тот обед в придорожном кафе два года назад, где у него тоже совершенно внезапно пропала память, кошелёк и совесть.

Я сделала шаг вперёд.

— Правило жизненного равновесия никто не отменял, дорогие мои! Привыкли ездить на чужом горбу, свесив ножки, а как ссадили на землю — так сразу возмущаетесь, что асфальт жёсткий! Нельзя опускать руки, когда на тебе едут! Так что наш семейный банк выдачу беспроцентных и безвозвратных кредитов официально приостановил. Лавочка закрыта.

— Я правда её дома оставил! — взвился Олег, пытаясь перекричать меня и продолжая истерично хлопать себя по карманам всё той же лёгкой ветровки. — В других штанах! Я клянусь здоровьем, вы меня за кого держите?!

В этот напряжённый момент в кухню ленивой походкой зашёл Никита.

Он на секунду оторвался от экрана своего вечного смартфона, смерил раскрасневшегося отца долгим, не по годам циничным взглядом и абсолютно будничным тоном произнёс:

— Пап, кончай заливать. Ты карту во внутренний карман этой самой ветровки положил. Я сам лично видел, когда мы из дома выходили.

На кухне повисло невероятно тяжелое молчание. Слышно было, как на веранде мерно тикают старые ходики, отсчитывая минуты летнего зноя.

Олег остолбенел, словно пораженный молнией. Его правая рука машинально, помимо воли, скользнула за пазуху, в тот самый внутренний карман, и — о великое чудо! — на свет божий появилась блестящая пластиковая карточка.

— Надо же… в самый угол кармана забилась, — жалко пробормотал Олег, мгновенно растеряв весь свой обличительный пафос и покрываясь липким потом.

Наталья мгновенно обмякла и растеряла весь свой пыл, когда Никита наконец сообщил правду об отце.

Даже она, вечная защитница, перестала выгораживать мужа, осознав, насколько убого, мелко и жалко выглядит эта провальная сценка дешёвого театра.

— Удивительно, — хмыкнул Сергей, отпивая из кружки холодный морс. — Как быстро современные банковские карты успевают добраться из дома в магазин и обратно, играючи опережая хозяина. Прямо чудеса телепортации, не иначе. Нужно учёным написать, пусть запатентуют.

До следующего рейсового автобуса в райцентр оставалось больше трёх томительных часов.

Сидеть голодным и трезвым Олег категорически не захотел — желудок требовал праздника, а гордость требовала немедленного возмездия. С лицом великомученика, идущего на эшафот, он достал телефон и вызвал местное деревенское такси.

Приехал колоритный Михалыч на старенькой «Ладе».

Михалыч был мужиком простым: цену называл один раз и торговаться не любил. Дорога до райцентра, обратный путь и ожидание у магазина обошлись Олегу недёшево. Стоило ему начать возмущаться, как Михалыч молча закрывал окно и делал вид, что собирается уезжать.

Вернулся родственник через два с половиной часа. Злой, потный и порядком похудевший финансово.

 

 

В магазине после обеда часть акционных товаров уже разобрали местные дачники. Любимого французского шампанского Натальи не оказалось, поэтому пришлось, скрипя зубами взять французское другой марки — ещё дороже и уже без скидки.

А вместо выбранных ранее деликатесов в тонком пакете сиротливо лежали кольцо обычной варёно-копчёной «Краковской», кусок самого простого сыра и лоток охлаждённых куриных бёдер.

Наталья встретила измотанного мужа на крыльце, и я с нескрываемым удовольствием слушала через открытое кухонное окно, как она яростно выговаривала ему за то, что шампанское он взял не той марки, сыр дешёвый и воняет резиной, а денег на такси ушла целая уйма.

Семейная взаимовыручка — потрясающая вещь. Она работает безупречно и без сбоев только до тех пор, пока спасать нужно чужой кошелёк за счёт твоего.

Но как только хитрецам приходится платить из своего собственного, кровного кармана, вся их безграничная щедрость куда-то моментально улетучивается, сменяясь скандалами из-за каждой копейки.

Вечером Олег, видимо, ожидая, что я по старой, доброй привычке брошусь нарезать его колбаску, чистить овощи и сервировать стол, демонстративно швырнул пакеты на кухонный стол.

— Ну что, хозяюшка, накрывай поляну! — попытался он через силу вернуть свой привычный бодрый, покровительственный тон.

— Хозяюшка сегодня отдыхает, — лучезарно улыбнулась я, беря с полки любимый детектив и устраиваясь в кресле-качалке. — У меня законный выходной. Серёжа в сарае петли чинит, а я духовно обогащаюсь. Продукты ваши, куплены на ваши средства, так что готовьте себе сами. Кастрюли в нижнем шкафу справа, сковородки слева, разделочный инвентарь на магните. Приятного аппетита.

Процесс приготовления ужина выглядел так, словно Олег пытался разобрать сложный часовой механизм, а деталями выступали скользкие куриные бёдра.

Он неловко срезал лишнюю кожу, ругался на нож и поминутно бегал на веранду спрашивать у жены, когда нужно солить воду и надо ли перемешивать макароны.

Наталья помогала ему без малейшего энтузиазма и улыбки, потому что теперь каждую криво нарезанную дольку сыра она воспринимала не как халявное угощение, а как часть жестоко оплаченного из собственного семейного бюджета чека. Кусок лез в горло с трудом.

На следующее солнечное утро мы с Сергеем официально объявили новые, жёсткие правила нашего импровизированного санатория.

— Оставшиеся четыре дня питаемся строго раздельно, — непререкаемо заявила я за завтраком, намазывая домашнее сливочное масло на ломоть свежего хлеба. — Наши обычные, деревенские продукты предназначаются исключительно для нас. А вы покупаете деликатесы и готовите себе сами. У нас, знаете ли, строгая диета прописана.

— Какая еще диета? — буркнул Олег, ковыряя вилкой вчерашние макароны.

— Оздоровительная. «Для нашего кошелька», —строго произнесла я.

Олегу пришлось снова, тяжело вздыхая, ехать в райцентр, но уже на душном рейсовом автобусе вместе с дачниками, везущими пустые стеклянные банки для грядущих закруток и скрипучие пластиковые вёдра.

На этот раз свою волшебную банковскую карту он судорожно сжимал в потной руке ещё до выхода из дома, видимо, панически боясь, что она снова совершит несанкционированный пространственный скачок.

Вместо изысканных сыров, балыка и элитного алкоголя в его скрипящих пакетах теперь уныло лежали перловка, десяток яиц, буханка чёрного хлеба, майонез, самые дешёвые бумажные сосиски по акции, сетка картошки, несколько помидоров, огурцы и небольшой кусок недорогой свинины, который Олег приберёг для обещанного прощального шашлыка.

Экономика должна быть экономной, когда платишь сам.

В последний вечер перед их долгожданным отъездом Олег всё-таки решил устроить обещанное застолье. Видимо, гордость взыграла, захотелось сохранить хотя бы жалкие остатки лица перед младшим братом.

Он сам, чертыхаясь сквозь зубы, достал прибережённую свинину, замариновал её в уксусе, сам разжёг мангал, спалив половину коробки спичек, и сам криво накрошил овощи.

Мы с Сергеем вышли к накрытому столу во дворе в статусе почётных, приглашённых гостей.

Мы принципиально не чистили картошку, не бегали за соусами на кухню и сразу, на берегу предупредили, что посуду после этого роскошного банкета мыть не будем.

Сидеть за собственным столом, пить свой вишнёвый компот и с наслаждением наблюдать, как суетится, потеет и прислуживает деверь, было непривычно, но невероятно, дьявольски приятно.

Когда все наконец расселись и Олег вытер пот со лба, Сергей неторопливо налил себе в граненый стакан яблочный компот. Он медленно поднялся, окинул взглядом притихшую родню и с абсолютно серьёзным, гранитным лицом произнёс:

— Я хочу поднять этот стакан за великие чудеса современной науки и техники! За банковские карты, которые обладают поистине поразительным, мистическим свойством: они всегда, без исключения, находятся именно в тот самый момент, когда рядом окончательно заканчиваются чужие деньги! До дна!

Олег сделался пунцовым, став цветом похожим на переспелый томат, и промолчал, обиженно уткнувшись в тарелку с подгоревшим шашлыком.

Наталья нервно поправила бумажную салфетку, не проронив ни слова в защиту. Зато Никита на другом конце стола громко прыснул со смеху и едва не подавился куском мяса, отчаянно пытаясь скрыть широкую улыбку за большим стаканом яблочного компота. Подростки всегда тонко чувствуют фальшь.

На следующее утро наши дорогие родственники уехали.

Они тяжело загружались в подошедший автобус с мрачными лицами людей, только что отбывших тяжёлую трудовую повинность на каменоломнях. Никто больше не щебетал о том, как чудесно мы провели время на природе, не лез обниматься и, что самое главное, не обещал обязательно вернуться к нам в следующем году.

Автобус пыхнул выхлопным газом и скрылся за поворотом, увозя с собой чужую наглость.

Я зашла в прохладный дом, глубоко вдохнула, наслаждаясь благодатным покоем, и привычным жестом открыла холодильник, чтобы протереть стеклянные полки после гостей.

В самом тёмном углу, на нижней полке, стыдливо пряталась та самая пузатая, дорогая бутылка французского шампанского, которую Олег со слезами на глазах купил на свои кровные деньги после поездки с Михалычем.

Он явно берёг её до последнего момента, не решался открыть на не самом щедром застолье и собирался увезти с собой в город. Но в утренней суете, злости и спешке попросту забыл.

Я взяла тяжёлую стеклянную бутылку в руки, стёрла с неё капельки конденсата, посмотрела на красивую золотистую этикетку и искренне, широко улыбнулась.

Примерно через час зазвонил телефон мужа. Олег. Судя по напряжённому голосу, пропажу он уже обнаружил.

— Серёга… у вас там моё шампанское не осталось? — спросил он с плохо скрываемой надеждой.

— Осталось, — честно ответила я, взяв трубку. — Стоит в холодильнике, ждёт.

Олег тяжело выдохнул в динамик. Возвращаться на тряском автобусе из-за одной бутылки, снова тратить деньги на билеты и терять полдня ему явно не хотелось.

— Да оставьте себе, — после затяжного молчания буркнул он. — Не поеду обратно.

— Как скажешь, — легко согласилась я. — Семейная взаимовыручка всё-таки должна иногда работать и в нашу сторону.

Вечером мы с мужем открыли это шампанское. И знаете, на вкус оно оказалось просто восхитительным.

Особенно от приятной, греющей душу мысли, что впервые за много лет Олег действительно угостил нас за свой счёт.

Шлем прилетел Артёму прямо в руки ещё до того, как автобус успел отъехать от остановки. Тяжёлый, чёрный, с царапиной сбоку и наклейкой в форме молнии.

— Неплохо ловишь, — сказала женщина, которая его бросила. — Уже кое-что.

Артём стоял на раскалённом асфальте с рюкзаком на одном плече и ничего не понимал.

Мама сказала: «Тётя Марта тебя встретит». Он представлял женщину в цветастом платке, с хозяйственной тележкой и, возможно, банкой домашнего компота.

Но перед ним стояла загорелая женщина лет пятидесяти в выцветших джинсах и кожаной куртке с закатанными рукавами. Длинные рыжие волосы были собраны небрежно. За её спиной, у забора, стоял тёмно-вишнёвый мотоцикл.

 

 

— Вы Марта?

— Тётя Марта. Хотя можешь просто Марта. Мне всё равно. А ты, значит, тот самый столичный принц, из-за которого твоя мама уже месяц ночами не спит.

— Я не принц.

— Посмотрим. Шлем застегни, ремешок под подбородком. Поедем спокойно, дорога у нас гравийная. Руки держи у меня на поясе и не стесняйся — всё равно никто не смотрит.

Артём хотел сказать, что никуда с ней не поедет и что всё это похоже на какой-то цирк.

Но автобус уже скрылся за поворотом, а вокруг простирались только подсолнухи до самого горизонта.

К этой остановке Артёма привела долгая и нервная весна.

Сначала был классный чат, где он выложил фотографию учительницы истории с такой подписью, что потом её зачитывали вслух в кабинете директора.

Потом выяснилось, что он две недели прогуливал занятия. Мама узнала об этом случайно — от соседки по лестничной площадке.

А третий вызов в школу произошёл после того, как Артём на перемене разбил чужую колонку. Просто потому, что парень из параллельного класса «не так на него посмотрел».

Илона вышла из кабинета директора с красными пятнами на шее и молча протянула руку.

— Телефон.

— Мам, ты серьёзно?

— Телефон, Артём. И ноутбук тоже. Пароль от роутера я уже сменила.

— И что мне теперь всё лето делать? На стену смотреть?

— Нет. Поедешь к Марте.

Он даже рассмеялся.

О тёте Марте в семье говорили примерно так, как говорят о погоде в далёкой области: где-то она есть, но никого особо не касается.

Артём видел её последний раз, когда ему было около семи лет. Это случилось на каком-то бабушкином юбилее.

Он помнил только, что Марта громко смеялась и ушла раньше остальных. Тогда бабушка вздохнула:

— Такая уж она у нас. Сама себе хозяйка.

— Она странная, — сказал Артём.

— Возможно, — согласилась мама. — Зато, может быть, у неё ты научишься уважать людей. Потому что меня ты, похоже, уже не слышишь.

На первое утро его разбудил не петух и не мамин голос, а гитарный рифф такой силы, что на полке зазвенели банки с пуговицами.

Артём подскочил, не сразу сообразив, где находится. Из кухни на всю громкость доносилась музыка AC/DC.

Марта стояла у плиты в майке и рабочих брюках, что-то напевала себе под нос и переворачивала на сковороде яичницу.

— О, проснулся. Садись. Яйца от моих кур, помидоры из теплицы, хлеб вчерашний, но ещё хороший.

— Можно потише? — Артём кивнул на колонку.

— Можно. Когда ты здесь станешь хозяином.

Помидоры оказались тёплыми, будто ещё не успели остыть после солнца. Они пахли совсем не так, как те, что мама покупала в супермаркете.

Артём съел три штуки и только потом вспомнил, что собирался обижаться.

После завтрака Марта положила перед ним пару рабочих рукавиц — старых, потёртых, с заплатками на пальцах.

— Значит так. Лекций о твоём поведении я читать не буду — для этого у тебя есть мама. У меня правило простое: хочешь есть — помогаешь. Не хочешь — холодильник знаешь где. Только сам себя он не наполнит.

— А если я просто уйду?

— Куда? — искренне заинтересовалась Марта. — Автобус до районного центра ходит дважды в день: в шесть утра и в пять вечера. Если хочешь, я даже подвезу тебя.

Артём не ушёл.

Но и рукавицы в тот день не взял.

Первые две недели он ненавидел абсолютно всё.

Жару, из-за которой после двух часов дня не хотелось даже дышать.

Мух, которые лезли в чай.

Кота Тишку, который каждую ночь устраивался у него на ногах и весил, как ему казалось, не меньше мешка картошки.

Тишину — настоящую, плотную, такую, в которой слышно, как за стеной старые часы отстают на пять минут.

Но больше всего Артёма раздражало отсутствие интернета. У Марты был только кнопочный телефон и радио, ловившее всего две станции.

Он огрызался, хлопал дверями и демонстративно лежал в гамаке, пока Марта поливала теплицу.

Она не ругалась.

Просто вечером на столе стояла одна тарелка — её. Вторая оставалась в шкафу пустой.

На пятый день Артём всё-таки взял рукавицы. Молча, будто случайно.

Марта тоже ничего не сказала. Только показала, как подвязывать помидоры, чтобы стебли не ломались.

А на девятый день он тайком взял её телефон.

Вышел за сарай, туда, где под брезентом стоял мотоцикл, набрал мамин номер и прошептал так эмоционально, что голос сорвался:

— Мам, забери меня отсюда! Твоя сестра ненормальная! Она в шесть утра включает рок на весь дом! Заставила меня чистить курятник! В субботу потащит меня на рынок продавать помидоры, ты понимаешь? Меня! На рынок!

В трубке повисла длинная пауза.

— Артёмчик, — наконец сказала мама необычно ровным голосом, — а ты сегодня ел?

— Что? При чём здесь это?

— Ты поел?

— Ну… поел.

— Тогда всё хорошо. Передай телефон Марте.

Артём обернулся.

Марта стояла в нескольких шагах от него, прислонившись к дверному косяку сарая, и улыбалась.

 

 

— Ненормальная, — повторила она, забирая телефон. — Знаешь, меня так ещё в школе называли. Я уже привыкла считать это комплиментом.

На рынке в районном центре оказалось не так страшно, как Артём себе представлял.

Поначалу было сложно. Он стоял за прилавком красный, как помидоры, и смотрел себе под ноги.

Но уже к обеду научился взвешивать овощи на старых механических весах и быстро отсчитывать сдачу.

Какая-то женщина в соломенной шляпе сказала Марте:

— У вас помощник очень вежливый. Приятно покупать.

Артём сделал вид, что не услышал.

Но по дороге домой почему-то всё время улыбался под шлемом.

В тот же вечер Марта сняла брезент с мотоцикла и поставила рядом ящик с инструментами.

— Цепь нужно подтянуть. Держи ключ на семнадцать.

— Я в этом ничего не понимаю.

— Я тоже когда-то не понимала. Меня муж учил, пока был… — Она на мгновение замолчала. — Пока был рядом. Держи ключ, говорю.

Они возились с мотоциклом до самой темноты.

Марта объясняла всё просто, без снисхождения, и ни разу не сказала: «Ну что же у тебя за руки такие?»

Когда Артём наконец сам затянул гайку, она хлопнула его по плечу так, что он едва не потерял равновесие.

— Вот видишь. А говорил, что ничего не умеешь.

В тот вечер надвигалась гроза.

Воздух стал тяжёлым и липким. На западе небо потемнело, а ласточки летали так низко, что почти касались крыльями травы.

Марта пошла закрыть теплицу и долго не возвращалась.

Через двадцать минут Артём отправился её искать.

Он нашёл Марту внутри теплицы. Она сидела на перевёрнутом ведре между рядами помидоров и держала в руках фотографию.

Женщина не заметила, как он вошёл, поэтому Артём успел рассмотреть снимок.

На фотографии был худой кудрявый парень примерно его возраста. Через плечо у него висела гитара, а улыбка была удивительно похожа на Мартину, когда она над кем-то подшучивала.

— Кто это? — тихо спросил Артём.

Марта не вздрогнула и не спрятала снимок. Только некоторое время молчала.

— Остап. Мой сын.

— У вас есть сын?

— Есть. Только уже тринадцать лет он здесь не живёт.

На крышу теплицы упали первые тяжёлые капли. Дождь застучал по плёнке.

Марта провела пальцем по краю фотографии.

— Ему было семнадцать — примерно столько же, сколько сейчас тебе. Он хотел играть, уехать в большой город, учиться музыке и собрать собственную группу.

— А вы хотели, чтобы он остался?

— Я хотела, чтобы он поступил на агронома и остался здесь, рядом со мной. Тогда я была уверена, что знаю всё правильно. Понимала, как нужно жить, что является серьёзным делом, а что — пустяками.

— И что вы ему сказали?

— Сказала, что его гитара — игрушка для бездельников. Что с такой головой он ничего не добьётся. А ещё сказала: если уйдёшь, можешь больше не возвращаться.

Марта криво усмехнулась. Улыбка была совсем не похожа на её обычную.

— Он ушёл. Поступил, выучился, теперь работает за границей и играет в оркестре. Об этом мне рассказывает его тётя со стороны отца. А мы с ним обмениваемся двумя сообщениями в год: «С днём рождения» — «Спасибо».

Она посмотрела на фотографию.

— Я тогда думала, что воспитываю его. А на самом деле просто кричала, потому что боялась его отпустить.

Артём молчал.

Дождь уже вовсю барабанил по теплице. В воздухе пахло мокрой землёй и помидорными листьями.

Он вдруг вспомнил красные пятна на маминой шее, её ровный голос в телефоне и простой вопрос: «Ты сегодня поел?»

Вспомнил, как сам хлопал дверями в ответ на каждое её замечание.

Впервые за долгое время Артём не смог придумать, что сказать.

Он просто сел рядом на ящик.

Так они и просидели, пока гроза не ушла за лес.

На следующее утро Артём сам принёс Марте телефон.

— Напишите ему.

— Что я ему напишу? Прошло тринадцать лет.

— Не знаю. Что-нибудь нормальное. Только не «с днём рождения».

Марта долго вертела телефон в руках.

Потом начала медленно набирать сообщение одним пальцем — так, словно привыкла больше работать с гаечными ключами, чем с кнопками.

«Остап, в этом году хорошо уродились помидоры. Приезжай, когда сможешь. Я очень скучаю. И я была неправа».

Она нажала «отправить» и сразу протянула телефон Артёму, будто обожглась.

Ответ пришёл через два дня.

Артём увидел его первым: Марта в этот момент была в курятнике. Он побежал через весь двор, подняв телефон над головой.

— Тётя Марта! Он ответил! Пишет: «Буду в конце августа. Гитару брать?»

Марта вышла из курятника с корзиной яиц и долго стояла неподвижно.

А потом засмеялась — громко, на весь двор.

Тишка от неожиданности спрыгнул с забора.

— Брать, — сказала Марта. — Напиши ему: обязательно брать.

Оставшееся лето они готовились к приезду Остапа.

Покрасили ворота в зелёный цвет. Починили крыльцо, где давно шаталась одна ступенька. Перебрали крышу сарая.

Артём научился заводить мотоцикл с первого раза и начал засыпать, не думая о телефоне.

Несколько раз он звонил маме — уже не прячась за сараем, а сидя на крыльце.

 

 

Рассказывал ей о рынке, грозе и мотоциклетной цепи.

Однажды сказал:

— Мам, ты там сильно не уставай.

После этих слов он ещё долго молча слушал, как мама дышит в трубку.

Илона приехала двадцать пятого августа утренним автобусом.

Марта встретила её на остановке пешком. В этот раз мотоцикл отдыхал под брезентом.

Когда они подошли к дому, из теплицы вышел Артём.

Он загорел до бронзового оттенка, руки были исцарапаны, а кроссовки давно перестали быть белыми. В руках он держал ящик с помидорами.

Илона остановилась возле новых зелёных ворот.

— Привет, мам, — сказал Артём.

Он поставил ящик на лавочку, вытер руки о брюки и обнял её сам.

Первым.

Илона не могла вспомнить, когда в последний раз такое случалось.

— Ты как? — спросила она. — Вещи собрал? Автобус обратно в пять.

Артём посмотрел на Марту.

Та пожала плечами, словно говорила: решай сам.

— Мам, можно я ещё на неделю останусь? У нас с тётей Мартой дела. Остап приезжает, нужно доделать сарай. И он привезёт гитару, а я обещал его послушать.

Илона перевела взгляд на сестру и долго смотрела на неё, будто видела впервые.

— Марта, что ты с ним сделала?

Марта подняла с лавочки рабочие рукавицы с заплатками на пальцах и бросила их Артёму.

Он поймал их, даже не глядя.

— Ничего особенного, — сказала Марта. — Просто не кричала.

Илона одновременно рассмеялась и заплакала.

Потом подошла к сестре и крепко её обняла — так, как, возможно, не обнимала с самого детства.

А Артём стоял рядом с рукавицами в руках и думал, что за это лето понял одну простую вещь, которую не объяснил бы ни один директор:

взрослые тоже могут ошибаться.

Просто не все умеют признать это вслух.

А тётя Марта умела.

В конце концов, она всегда была немного ненормальной.