Надо Знать

Коля стоял посреди гостиной, излучая величие, достойное императора, который только что присоединил к своим владениям пару соседних галактик. Его поза выражала решимость, а взгляд был устремлен куда-то сквозь обои, в светлое будущее, где он, очевидно, уже восседал на троне. Я же сидела в кресле с книгой, наблюдая за этим монументом человеческой самоуверенности.

— Галина, — начал муж, сделав паузу, словно ожидал аплодисментов. — Мы тут с мамой посоветовались и приняли решение. Дача простаивает. Ты туда ездишь раз в месяц пожарить шашлык, а маме нужен воздух. Моя мама хочет заняться огородом. Мы отдаем дачу ей.

Вот так. Без прелюдий, без наркоза. Просто «мы приняли решение» по поводу моего имущества, купленного за три года до свадьбы.

— Коля, — я закрыла книгу, не меняя позы. — А в твоем предложении слово «мы» обозначает тебя и твои галлюцинации? Или ты всерьез считаешь, что можешь распоряжаться моим домом?

Муж нахмурился. Его брови сошлись на переносице, образуя мохнатую гусеницу, готовую к прыжку.

— Ты опять начинаешь? — в его голосе зазвенели нотки обиженного пионера. — Мы же семья! У нас всё общее. Мама — пожилой человек, ей нужно здоровье. А ты ведешь себя как собака на сене. Это эгоизм, Галя. Чистой воды мещанство.

— Мещанство, Николай, это когда ты живешь в квартире жены, ездишь на машине жены, а теперь хочешь подарить маме дачу жены, чтобы выглядеть хорошим сыном, — спокойно отчеканила я. — А юридически это называется «присвоение чужого имущества».

Коля открыл рот, чтобы выдать гневную тираду, но не нашел нужных слов, поперхнулся собственной значимостью и махнул рукой.

Он выглядел как фокусник, у которого кролик умер прямо в шляпе во время представления.

На следующий день мы поехали «просто посмотреть». Елизавета Ивановна встретила нас у ворот дачи так, будто она уже вступила в права наследования и теперь принимает вассалов. Она была женщиной крупной, громкой и обладала удивительной способностью заполнять собой всё пространство, вытесняя кислород.

— Ох, Галочка, — пропела она, даже не поздоровавшись. — Тут, конечно, всё запущено. Розы твои — курам на смех. Я вот думаю, здесь мы поставим теплицу, тут снесём эту нелепую беседку, а в доме нужно переклеить обои. Эти слишком мрачные, давят на психику.

Она ходила по моему участку, тыкала пальцем в мои клумбы и планировала, как уничтожит мой ландшафтный дизайн ради грядок с картошкой. Коля семенил следом, поддакивая, как верный паж.

— Мама права, Галя, — важно заявил он, пнув носком ботинка декоративный фонарик. — Земля должна работать. А у тебя тут… санаторий для ленивых. Стыдно перед людьми.

В этот момент калитка распахнулась, и на участок ввалился мой сосед и старый приятель, дядя Жора. Георгий Михалыч был человеком эпохи первоначального накопления капитала — шумный, квадратный, с душой нараспашку и лексиконом, в котором цензурными были только предлоги. Он носил малиновые пиджаки даже тогда, когда они вышли из моды, потому что «классика вечна», и решал вопросы с грацией бульдозера.

— О, соседка! — зычно рявкнул Жора, отчего Елизавета Ивановна вздрогнула и выронила садовые ножницы, которые уже успела где-то прихватизировать. — А я смотрю, у тебя тут делегация. Что, рейдерский захват или просто день открытых дверей в дурдоме?

Жора подошел ближе, оглядывая Колю с нескрываемой иронией.

— Здрасьте, — буркнул Коля, пытаясь раздуться в размерах, чтобы соответствовать оппоненту. — Мы тут хозяйственные вопросы решаем. Родственные.

— Родственные — это хорошо, — Жора подмигнул мне. — Родня — она как аппендицит. Пока не воспалится, ты про него и не помнишь, а как прижмет — только резать. Чё, Колян, решил дачку к рукам прибрать?

— Мы облагораживаем! — взвизгнула свекровь, оскорбленная в лучших чувствах. — Для семьи стараемся!

— Для семьи, говоришь? — Жора хохотнул. — А Галя в эту семью входит, или она только спонсор банкета?

Коля насупился, решив проявить мужской характер:

— Георгий, не вмешивайтесь. Это наше внутреннее дело. Я, как глава семьи, считаю, что ресурсы должны распределяться справедливо. Кто нуждается — тому и нужнее.

— Интересная теория, — я вступила в разговор, сдувая невидимую пылинку с рукава. — По такой логике, Коля, раз ты нуждаешься в мозгах, я должна отдать тебе свои? Но боюсь, пересадка не приживется — отторжение инородной ткани.

Коля застыл с открытым ртом, пытаясь переварить услышанное, и в этот момент на его нос села жирная весенняя муха. Он скосил глаза, попытался ее сдуть, но вместо этого издал нелепый свистящий звук.

Он был похож на тенора, которому наступили на ногу в момент взятия высокой ноты.

— Ладно, — сказала я жестко, прерывая этот цирк. — Хотите дачу? Будет вам дача. Я согласна.

В саду повисла тишина, даже птицы перестали чирикать, ожидая подвоха. Свекровь расплылась в улыбке, похожей на трещину в блинчике.

— Ну вот! — воскликнул Коля. — Я знал, что ты разумная женщина!

— Но есть условие, — продолжила я. — Завтра едем к нотариусу. Оформляем сделку.

Вечером дома царил праздник. Елизавета Ивановна по телефону уже заказывала рассаду и обсуждала с подругами, какой у неё замечательный сын, который «дожал» несговорчивую невестку. Коля ходил гоголем, поглядывая на меня снисходительно-победительно.

— Видишь, Галя, — поучал он, наливая себе чай. — Главное — правильный подход. Ты просто не понимала своей выгоды. Зачем тебе этот груз? Налоги, взносы… А так — мама при деле, и мы свободны.

— Да, дорогой, ты абсолютно прав, — кивала я, перебирая документы в папке. — Справедливость — это фундамент брака.

На следующий день в кабинете нотариуса собрался весь бомонд. Свекровь надела лучшее платье с люрексом, Коля был в костюме, который ему был слегка маловат, что придавало ему сходство с сосиской в тесте.

Нотариус, строгая дама в очках, разложила бумаги.

— Итак, — начала она. — Договор мены. Гражданка Галина передает в собственность гражданке Елизавете Ивановне земельный участок с домом…

— Да, да! — нетерпеливо кивнул Коля.

— …в обмен на передачу гражданином Николаем своей ½ доли в квартире по адресу такому-то в собственность гражданки Галины, — закончила нотариус.

В кабинете стало так тихо, что было слышно, как тикают наручные часы у нотариуса.

Коля замер.

— В смысле? — выдавил он. — Какой обмен? Мы же говорили о дарении!

— О дарении дачи маме, — уточнила я ледяным тоном. — Но ты же сам вчера сказал про справедливость. Ресурсы должны распределяться честно. Маме нужен воздух — она получает дачу. Мне нужна гарантия спокойствия — я получаю полную собственность на квартиру. Ты же любишь маму? Ты же готов ради неё на всё? Вот и пожертвуй своей долей. Или твоя любовь к маме заканчивается там, где начинается твой квадратный метр?

Елизавета Ивановна перевела взгляд с меня на сына. В её глазах читался немой приказ: «Подписывай, ирод, мне нужна теплица!».

— Галя, ты… ты спекулируешь! — взвизгнул Коля. — Это шантаж! Моя доля — это моё! Это святое!

— А моя дача — это общее? — я приподняла бровь. — Значит так, Коля. Или мы подписываем этот договор, и вы едете сажать помидоры. Или мы ничего не подписываем, и ноги вашей там больше не будет. А если появитесь — я вызываю полицию и дядю Жору. Он, кстати, давно хотел там стрельбище устроить.

Коля попытался изобразить праведный гнев, ударил кулаком по столу, но попал по папке с бумагами, которая соскользнула на пол, рассыпав веером листы. Он полез их собирать, ударился головой о край стола и ойкнул.

Он напоминал выброшенную на берег медузу — такой же бесхребетный и жалкий в своей попытке ужалить.

— Сын! — грозно сказала Елизавета Ивановна. — Ты что, матери пожалел кусок бетона? Мы же семья!

И тут Коля сломался. Вся его напускная бравада, весь пафос «главы семьи» рассыпались в прах.

— Нет! — закричал он. — Ничего я не подпишу! Это моя квартира! А ты, мама, могла бы и на балконе огурцы растить! А ты, Галя…, ты …

— Я просто зеркало, Коля, — перебила я его, вставая. — Я отразила твою наглость, и тебе не понравилось изображение.

Сделка не состоялась.

Финал был стремительным. Через неделю я продала дачу дяде Жоре. Он дал отличную цену, не торгуясь, потому что давно хотел расширить свои владения. На вырученные деньги, добавив свои сбережения, я купила небольшую студию — на своё имя, разумеется, — чтобы сдавать её и иметь свои дополнительные денежки каждый месяц.

Когда Коля узнал, что «родовое гнездо» (в котором он не вбил ни гвоздя) ушло к «этому бандюгану», он попытался устроить скандал. Он кричал, топал ногами и обвинял меня в предательстве интересов клана.

Я слушала его ровно пять минут. Потом молча выставила его чемодан в коридор.

— Иди ты Коля к маме. Там теперь твоя «семья». А здесь живу я. И знаешь, мне одной тут будет гораздо просторнее.

Он ушел, бормоча проклятия, сутулый и жалкий, волоча за собой чемодан с оторванной ручкой. А я налила себе чаю и открыла книгу на том же месте, где меня прервали неделю назад.

Жадность — это удивительный порок. Она как кривое зеркало: человеку кажется, что он видит в нем горы золота, а на самом деле он смотрит в бездну собственного одиночества. И когда дно пробито, винить некого, кроме того, кто держал в руках молоток.

— Ольга, ты вообще понимаешь концепцию «аль денте»? — Артур брезгливо подцепил вилкой макаронину, словно это был дождевой червь, случайно заползший на его фарфоровую тарелку. — Это переваренная каша. Углеводное поражение.

Я молча жевала. После суток в травмпункте, где «аль денте» были только нервы заведующего, мне было глубоко безразлично гастрономическое эстетство мужа.

— Артур, это макароны по акции, — спокойно ответила я, отрезая кусок котлеты. — Они не знают итальянского языка. Они знают только кипяток и соль. Если хочешь высокую кухню, плита в твоём распоряжении. Твой «менеджерский потенциал» наверняка справится с кастрюлей.

Муж выпрямил спину. Этот жест я называла «надувание жабы». Сейчас польётся лекция о его статусе.

— Я зарабатываю деньги, Оля. Большие деньги. Я решаю вопросы федерального масштаба в нефтяном секторе. А ты должна обеспечивать тыл. Это называется делегирование полномочий. Ты же медсестра, у тебя руки должны быть… чувствительными.

— У меня руки в хлорке и в чужих гипсах, — парировала я. — А твоё «делегирование» закончилось тем, что ты вчера не смог вынести мусор, потому что это «не уровень топ-менеджмента».

— Это вопрос при-о-ри-те-тов! — Артур поднял палец вверх, собираясь выдать тираду о тайм-менеджменте. — Успешный человек не распыляется на бытовую энтропию. Он мыслит стратегически! Вот ты, например, тратишь жизнь на мелочи, а могла бы…

— А могла бы напомнить тебе, что твой кредит за «статусный» автомобиль, на котором ты стоишь в пробках, съедает сорок процентов твоего «федерального» бюджета, — мягко перебила я.

Артур поперхнулся воздухом. Его лицо пошло пятнами, рука дернулась к бокалу с водой, но он промахнулся и сбил солонку. Соль рассыпалась веером.

Он выглядел как дирижёр, у которого во время симфонии лопнули штаны.

— Ты… ты просто не видишь перспективы! — выдохнул он, собирая соль пальцем.

Жить с Артуром было всё равно что жить с памятником самому себе. Он был красив, статен и абсолютно бесполезен в реальной жизни. Его должность «заместителя начальника департамента по координации смежных вопросов» звучала громко, но на деле он перекладывал бумажки и важно надувал щеки на совещаниях.

Я терпела. Ради Даши, ради ипотеки, которую мы, кстати, платили пополам, хотя Артур любил говорить: «Я плачу, а ты так, на коммуналку подкидываешь».

Всё изменилось, когда я наткнулась на оптовый склад текстиля. Идея пришла спонтанно. Я умела считать, умела договариваться (спасибо буйным пациентам в очереди) и не боялась работы.

Когда я притащила домой первую партию товара, Артур стоял в дверях в своём шёлковом халате.

— Что это? — он поморщился. — Ты превращаешь нашу квартиру в вещевой рынок? Ольга, это деградация. Челночничество в двадцать первом веке?

— Это бизнес, Артур. Маркетплейсы. На досуге почитай про ИП и налоги — полезно для общего развития. ИП — это не стыдно. Стыдно, когда «топ-менеджер федерального масштаба» зарабатывает “большие деньги”, а дома экономит на элементарном: орёт про статус — и покупает жене макароны «по акции», потому что “в семье должен быть финансовый порядок.

— Пф-ф, — фыркнул он. — Копейки. Мышиная возня. Я завтра закрываю сделку, которая принесет мне бонус, равный твоему годовому доходу.

Сделка не состоялась. Как и следующая.

Полгода спустя я уже не таскала коробки сама — у меня был курьер. Я ушла с суток, оставив в поликлинике только полставки «для души» и стажа. Дашка щеголяла в новых кроссовках, а я купила себе тот самый, неприлично дорогой робот-пылесос, о котором мечтала.

А вот у Артура началась «черная полоса». Точнее, его раздутое эго наконец-то столкнулось с реальностью нефтяного кризиса и оптимизацией кадров.

Его уволили.

Он пришел домой в обед. Бледный, но с высоко поднятой головой.

— Я ушел, — заявил он, бросая портфель на диван. — Они не ценят мой креатив. Я перерос эту компанию. Мне нужен творческий отпуск, чтобы переосмыслить вектор карьеры.

«Вектор карьеры» лежал на диване три месяца. Вектор смотрел сериалы, пил пиво и критиковал правительство.

Денег не было. Его «подушка безопасности» ушла на оплату кредита за машину в первый же месяц.

— Оль, закинь мне на карту десятку, — бросил он как-то утром, не отрываясь от телефона. — Там вебинар по криптовалютам, нужно инвестировать в знания.

Я гладила Даше блузку.

— Нет.

В комнате повисла тишина. Плотная, ватная тишина, в которой слышно, как тикают дешевые настенные часы. Артур медленно повернул голову.

— Что значит «нет»?

— То и значит. Согласно Семейному кодексу РФ, имущество, нажитое супругами, является общим. Но вот содержание трудоспособного мужа, лежащего на диване, в мои обязанности не входит. Ты здоров, руки-ноги целы. Иди работай. Хоть в такси, хоть курьером.

— Курьером?! — взвизгнул он фальцетом. — Я — топ-менеджер! Я не могу разносить пиццу! Это репутационные риски!

— Риски, Артур, — это когда твоя дочь хочет на экскурсию, а папа просит у мамы деньги на крипто-лохотрон, — я выключила утюг. — Деньги закончились. Мой «мышиный бизнес» кормит нас троих, оплачивает твою ипотеку и твой бензин. Лавочка закрыта.

— Ты стала меркантильной, — процедил он, сузив глаза. — Деньги тебя испортили. Ты должна поддерживать мужа в трудную минуту, а не пилить!

— Трудная минута длится девяносто дней, Артур. Это уже не минута, это образ жизни.

В субботу приехала Алла Фёдоровна. Свекровь вошла в квартиру, как наряд ОМОНа: без предупреждения и с явным намерением найти запрещённые вещества или пыль. Всю жизнь она работала в паспортном столе, и её взгляд сканировал людей, как ультрафиолет — фальшивые купюры.

Отношения у нас были прохладные. Для неё я была «недостаточно амбициозной» для её гениального сына.

Артур, почуяв зрителя, тут же преобразился. Он надел свежую рубашку (поглаженную мной) и принял позу мыслителя в кресле.

— Мама, проходи. У нас тут… временные трудности. Ольга немного нервничает, бизнес у неё мелкий, нестабильный, — он снисходительно кивнул в мою сторону. — А я сейчас веду переговоры с крупным холдингом. Но пока… приходится терпеть некоторые лишения.

Алла Фёдоровна молча прошла в гостиную. Провела пальцем по полке. Чисто. Посмотрела на Дашу, которая сидела в углу с новым планшетом.

— Откуда гаджет? — отрывисто спросила свекровь.

— Мама купила, — тихо сказала Даша. — С премии.

Свекровь перевела взгляд на Артура.

— А ты, сынок, с каким холдингом переговоры ведешь? С «Танками Онлайн»? Я вижу у тебя на мониторе статистику боя.

Артур покраснел.

— Мама, это для разгрузки мозга! Ты не понимаешь современной экономики! Я ищу нишу! Я — бренд!

— Ты не бренд, Артур, — спокойно сказала я, заходя в комнату с подносом чая. — Ты — пассив.

Артур вскочил. Его лицо перекосило.

— Да как ты смеешь?! При матери! Я тебя из грязи вытащил! Кем ты была? Медсестрой с уткой! А я дал тебе статус жены руководителя!

— Статус жены безработного нарцисса, — поправила я, ставя чашки. — Артур, я вчера оплатила твой ОСАГО. Молча. Но сегодня ты заявил, что тебе нужны новые туфли, потому что старые «не соответствуют моменту». Так вот. Единственное, чему ты сейчас соответствуешь — это объявлению на Авито «отдам даром».

— Я запрещаю тебе так разговаривать! — заорал он, топая ногой. — Я глава семьи! Я мужчина!

Он попытался сделать широкий жест рукой, указывая на выход, но задел локтем любимую мамину вазу. Та покачнулась, упала и разлетелась на мелкие осколки.

Артур замер. Он стоял посреди комнаты, красный, с вытаращенными глазами, в осколках дешевой керамики, словно петух, который пытался взлететь, но врезался в курятник.

— К счастью, ваза была из Фикс Прайса, — резюмировала я. — Как и твоя самооценка. Дешёвая, но пыли много.

— Мама! — Артур повернулся к Алле Фёдоровне, ища поддержки. — Скажи ей! Она же унижает меня! Она разрушает семью!

Алла Фёдоровна медленно встала. Она была маленького роста, но в этот момент казалась скалой. Она подошла к сыну, посмотрела ему в глаза своим профессиональным, «паспортным» взглядом, от которого дрожали даже бывалые уголовники.

— Сынок, — сказала она неожиданно тихо. — Покажи мне трудовую книжку.

— Зачем? — опешил он.

— Хочу посмотреть, есть ли там запись «профессиональный нахлебник».

Артур открыл рот, но звука не последовало.

Алла Фёдоровна повернулась ко мне. Её лицо, обычно каменное, вдруг дрогнуло. Уголки губ опустились, а в глазах, всегда колючих и холодных, блеснуло что-то влажное. Она увидела коробки с товаром в коридоре. Увидела мои руки — без маникюра, но с мозолями от скотча. Увидела Дашу, которая жалась ко мне.

Она подошла и взяла меня за руку. Её ладонь была сухой и горячей.

— Оля, — голос свекрови дрогнул. — Прости меня, дуру старую. Я всё думала, он в отца пошел, в породу нашу, крепкую. А он… Я же вижу. Ты тут одна лямку тянешь.

По её щеке, по глубокой морщине, покатилась слеза. Одна, скупая, но настоящая.

— Я думала, ты просто приложение к нему, — продолжила она, сжимая мою руку. — А ты, оказывается, хребет. Железный хребет.

Она полезла в свою потертую сумку, достала конверт.

— Вот. Тут немного. Пенсионные. Я копила на… неважно. Купи себе что-нибудь. В дом, или Дашке, и уж точно не этому оболтусу. Себе купи. Платье, спа, массаж. Ты заслужила.

— Алла Фёдоровна, не надо… — начала я, чувствуя, как у самой щиплет в носу.

— Бери! — рявкнула она своим командным голосом, но тут же смягчилась. — Бери, дочка. А ты, Артур… У тебя неделя. Либо ты приносишь подтверждение, что работаешь — любая работа, хоть дворником, —либо я делаю просто: звоню своему знакомому участковому — не жаловаться, а чтобы ты понял, как быстро взрослые разговоры становятся официальными. У тебя неделя, Артур. Потом ты перестаёшь изображать «главу семьи» и начинаешь приносить домой результат.

Артур стоял, обмякший, потерянный, лишенный своей короны из фольги.

Я смотрела на свекровь и понимала: иногда союзники приходят оттуда, откуда ждешь удара. И это было слаще любого «аль денте».

«Уступите по-родственному», — потребовали они с порога, стряхивая февральский снег на мой итальянский ковролин. И это «по-родственному» прозвучало не как просьба, а как приговор трибунала, не подлежащий обжалованию. В воздухе запахло не пирогами, а экспроприацией.

— Дашенька, — начала свекровь, Василиса Петровна, расстегивая шубу, которая делала её похожей на разбуженного в берлоге медведя-шатуна. — Ты ведь знаешь, что семья — это единый организм? Если у одного пальца гангрена, всё тело должно броситься на помощь.

— Если у пальца гангрена, его обычно ампутируют, чтобы организм выжил, — заметила я, опираясь о столешницу. — Чай будете? Или сразу перейдем к списку ваших требований?

Борис, мой муж, стоял рядом, скрестив руки на груди. Он напоминал скалу, о которую десятилетиями бились волны материнских манипуляций, но так и не сточили ни грамма гранита.

— Боря, скажи ей! — возмутилась Василиса Петровна, плюхнувшись на диван. Рядом с ней сидела золовка Лида. Лида была существом удивительным: в свои тридцать два года она сохранила наивность пятилетнего ребенка и хватку бультерьера, увидевшего бесхозную сосиску.

— Мама, — голос мужа был решительным, — Даша права. Мы только закончили ремонт в загородном доме. Мы сами там еще не ночевали. Какой, к черту, юбилей тёти Зины?

Суть претензии была проста, как мычание. Родня мужа решила, что наш новый, с иголочки, дом в сосновом бору — идеальное место, чтобы отпраздновать юбилей какой-то троюродной тетки. Бесплатно, разумеется. С моим обслуживанием, естественно.

— Но это же эгоизм! — воскликнула Лида, округлив глаза. — Дом стоит пустой! Энергия застоя разрушает ауру жилища. Есть такая древняя мудрость: дом живет, пока в нем звенят голоса гостей!

— Лида, — перебила я её, улыбаясь уголками губ. — Есть более современная мудрость: дом живет дольше, если в нем не топчут грязными сапогами и не проливают красное вино на белый диван. А энергия застоя отлично разгоняется системой климат-контроля.

Лида была ошарашена заготовленной тирадой, дернула плечом и обиженно уставилась в телефон, напоминая надувшуюся жабу, у которой отобрали самую жирную муху.

— Вы черствые сухари, — резюмировала Василиса Петровна, доставая из сумки главный калибр — носовой платок. — Я ночей не спала, растила, кормила… А теперь, когда я прошу сущей мелочи — ключи всего на три дня! — мне указывают на дверь. Стыдно, Борис. Стыдно, Дарья. Человек человеку — волк, да?

— Человек человеку — родственник, Василиса Петровна, и это гораздо страшнее, — парировала я. — Нет. Дом не сдается, не одалживается и не дарится. Это наша приватная территория. Точка.

Свекровь замерла. Она явно не ожидала, что её «философский штурм» разобьется о моё железобетонное спокойствие. Она открыла рот, чтобы выдать очередную порцию народной мудрости, но встретилась с тяжелым взглядом сына и захлопнула челюсть со звуком старого капкана.

— Хорошо, — процедила она ледяным тоном. — Мы вас поняли. Пойдем, Лида. Нам здесь не рады.

Они ушли.

— Пронесло? — спросил Борис, обнимая меня за плечи. — Боюсь, это была только артподготовка, — вздохнула я. — Проверь, на месте ли запасные ключи.

Ключи были на месте. Но я недооценила масштаб бедствия.

Прошла неделя. Был пятничный вечер, мы с Борисом паковали чемоданы — собирались, наконец, сами поехать в тот самый дом, затопить камин и пить глинтвейн, глядя на заснеженные ели. Звонок телефона разорвал тишину. Звонил сосед по даче, Петр Кузьмич.

— Дашка, привет, — прохрипел он. — А вы чего, гостей зазвали? Там у вас иллюминация, музыка орет, дым коромыслом. На двух машинах прикатили.

Я включила громкую связь. Мы с Борисом переглянулись. В его глазах читалось желание взять что-нибудь тяжелое, в моих — холодная ярость шахматиста, который видит, что противник сжульничал.

— Как они попали внутрь? — тихо спросил Борис. — Сигнализация… — Код, — я вспомнила. — Лида подсматривала, когда я настраивала систему удаленного доступа месяц назад. У неё память, как у шпиона-диверсанта.

Мы не полетели туда на машине, нарушая скоростной режим. Мы не стали звонить в полицию. Я просто села на диван, открыла планшет и запустила приложение «Умный дом».

— Что ты делаешь? — спросил муж, наливая себе воды. — Устраиваю им незабываемый уик-энд, — я хищно улыбнулась. — Василиса Петровна хотела, чтобы дом «ожил»? Он сейчас оживет.

На экране планшета отображалась температура в гостиной: +24 градуса. Камеры в доме мы еще не поставили внутри, только по периметру, но датчики движения показывали, что «гангренозные пальцы» организма активно перемещаются по кухне и гостиной.

— Итак, шаг первый, — прокомментировала я. — Операция «Ледниковый период».

Я перевела котел отопления в режим «Аварийный минимум». Целевая температура: +10 градусов. Затем заблокировала панель управления паролем, который знал только админ сервера, то есть я.

— Жестоко, — одобрительно кивнул Борис. — Но они могут включить камин. — Могут. Если найдут дрова. Дровница пустая, а сарай с дровами закрыт на электронный замок. Ключа у них нет.

Прошло полчаса. Телефон Бориса ожил. Звонила мама. — Боря! — визжала трубка. — У вас тут что-то сломалось! Батареи ледяные! Мы мерзнем! Тут дети! — Какие дети, мама? — спокойно уточнил Борис. — Ты же говорила про юбилей тети Зины. — Ну… внуки Зины! Неважно! Сделай что-нибудь! Ты мужчина или кто? — Я мужчина, который не приглашал гостей, — отрезал он. — Видимо, система поняла, что в доме чужие, и ушла в защиту. Я ничего не могу сделать удаленно. Уезжайте. — Мы уже накрыли стол! Мы выпили! Мы не можем за руль! — истерила свекровь. — Ты обязан приехать и починить!

— Долг платежом красен, — вмешалась я в разговор, наклонившись к трубке. — А в вашем случае — такси «Комфорт плюс» прекрасно довезет вас до города. — Даша! Ты ведьма! — рявкнула Василиса Петровна. — У тебя сердца нет, один калькулятор в груди!

Эпизод второй: «Тьма египетская». Я зашла в настройки освещения. — Знаешь, Боря, мне кажется, им слишком светло для интимной семейной беседы. Одним касанием я отключила основные группы света, оставив только тусклую аварийную подсветку в коридоре, которая мигала с интервалом в три секунды.

В трубке (Борис не сбросил вызов) послышались крики и звон разбитой посуды. — Ой! Темно! Лида, не наступи на салат! — голосила свекровь. — Это издевательство! Мы родня! Мы имеем право! — Право имеют те, у кого есть документы на собственность, — спокойно произнесла я. — Василиса Петровна, вы же любите говорить, что «свет души важнее электричества». Вот и светите. Душой.

Свекровь, судя по звукам, пыталась нащупать опору, но наткнулась только на собственную глупость, как слепой котенок на бетонную стену.

— Мы… мы подадим в суд! За истязание! — взвизгнула она, но голос сорвался, превратившись в сиплый каркающий звук, словно у старой вороны украли сыр.

— Шаг третий, — сказала я мужу. — «Симфония возмездия».

У нас была установлена мощная аудиосистема, интегрированная в потолок. Я выбрала трек. Это был не Моцарт и не Раммштайн. Это была запись плача младенца, замиксованная со звуком перфоратора, которую мы использовали для проверки звукоизоляции. Я выкрутила громкость на 80%.

Через динамик телефона донесся адский шум. — А-а-а! Что это?! Выключите! — орала Лида. — У меня мигрень!

— Уезжайте, — коротко сказал Борис. — Через тридцать минут ворота заблокируются автоматически в ночной режим. Если не успеете выехать — останетесь там до понедельника. С перфоратором и температурой плюс десять.

Это был блеф. Ворота открывались изнутри кнопкой. Но они этого не знали.

Мы наблюдали через уличные камеры. Это было похоже на эвакуацию муравейника, в который залили кипяток. Из дома вылетали люди с тарелками, шубами и сумками. Тетя Зина, которую я видела второй раз в жизни, бежала к машине с прытью олимпийской чемпионки, прижимая к груди недопитую бутылку коньяка. Лида тащила какой-то баул, спотыкаясь на нечищеных дорожках. Василиса Петровна, замыкая шествие, грозила кулаком небу, но выглядела при этом жалко и растрепанно, как мокрая курица, возомнившая себя орлом.

Они прыгнули в машины. Двигатели взревели. Через минуту участок опустел.

Я выключила «концерт», вернула отопление в норму и заблокировала старые коды доступа.

— Знаешь, — задумчиво сказал Борис, глядя на экран. — Я думал, мне будет их жаль. Но я чувствую… — Облегчение? — подсказала я. — Гордость. За тебя. И тишину.

Мы приехали на дачу через два часа. Дом встретил нас теплом и, увы, разгромом в гостиной. На полу валялись остатки оливье, разбитый бокал и… забытая Василисой Петровной шапка. Я аккуратно, двумя пальцами, подняла шапку и бросила её в мусорный пакет.

— Слушай, Даш, — спросил муж, разжигая камин. — А если они снова придут? — Не придут, — ответила я, наливая вино. — Люди прощают обиды, но не прощают, когда свидетелем их позора становится «Умный дом». Для Василисы Петровны проиграть бездушной железяке — это хуже, чем проиграть мне.

На следующий день телефон молчал. В семейном чате царила гробовая тишина. Лишь к вечеру Лида выложила статус: «Злые люди бумерангом получат своё!». Я лайкнула.

Запомните, девочки: щедрость — прекрасное качество, но только до тех пор, пока ее не начинают путать со слабоумием. Если вы позволяете садиться себе на шею, не удивляйтесь, когда вас начнут погонять. Границы нужно не рисовать мелом, а отливать в бетоне.

А родственники… Любите их на расстоянии. Чем больше расстояние — тем крепче любовь. Проверено километрами и киловаттами.