Надо Знать

— В сорок два года выскакивать замуж за обеспеченного мужчину — это, конечно, прыжок в последний вагон, Инночка.

Старший брат моего мужа жизнерадостно провозгласил это на весь стол, наваливая себе огромную порцию салата.

— Так что ты уж ублажай Вадика, старайся изо всех сил. А то он у нас мужик видный, быстро на молодую поменяет.

Его лицо в этот момент лучилось таким самодовольством, словно он был задирой, только что победоносно отвоевавшим детскую песочницу.

За столом наступила секундная пауза.

А затем его жена Лена и сестра братьев Оля послушно, как-то деревянно хихикнули.

Мой свежеиспеченный муж Вадим виновато улыбнулся. Мол, ну что поделать, такой уж у нас балагур.

 

 

Я аккуратно положила вилку на край тарелки.

Это был наш первый большой семейный ужин после свадьбы, и расстановка сил стала ясна как день.

— В сорок два я хотя бы вышла замуж по любви, — мой голос прозвучал ровно и спокойно. — А вам, Костя, в пятьдесят всё ещё приходится самоутверждаться за счёт женщин. Смотрите, чтобы Лена однажды не поняла, насколько тихо и хорошо без вашего юмора.

Улыбка исчезла с лица главного семейного юмориста так быстро, будто ее сдуло ветром.

Он побагровел и оскорбленно уставился на мать.

Свекровь посмотрела на меня так, словно я прямо на скатерти начала разделывать сырого кабана.

Вадим поспешно перевел тему, но воздух в комнате стал густым от напряжения.

В машине по пути домой муж тяжело вздохнул:

— Инн, ну зачем ты так резко? Костя просто шутит, у нас в семье такая манера общения. Не бери в голову.

— Вадик, — я повернулась к нему, не повышая голоса. — Семья, в которой женщины должны улыбаться, когда в них плюют, называется не дружной, а выдрессированной.

Я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза.

— Я в ваш балаган дрессированных пуделей не нанималась. Если твой брат не умеет держать язык за зубами, он будет каждый раз получать ответ. При всех. И тебе придется выбрать, на чьей ты стороне.

Вадим пробормотал что-то примирительное, пообещав поговорить с братом.

Он действительно поговорил. Но, как выяснилось через месяц на дачных шашлыках, разговор свелся к жалкому «Костян, ты мою жену не трогай, она обидчивая».

Проблема, как оказалось, заключалась вовсе не в моей персоне.

Костя, лишенный возможности клевать новую невестку, отыгрался на своих. Сначала он проехался по сестре Оле:

— Что, Олюшка, опять сама бампер на машине меняла? Ну да, с твоим характером только с гаечным ключом и спать, раз мужика удержать не смогла.

Потом досталось его собственной жене Лене, которая не так замариновала мясо:

— Моя-то вообще безрукая, если бы не я, питались бы дошираком.

Женщины снова натянули свои фаянсовые улыбки.

Остроумие Кости напоминало газонокосилку, сорвавшуюся с тормозов — шумно, тупо и обязательно по живому.

Я уже собралась осадить его, но Вадим крепко сжал мою руку под столом, умоляюще прошептав:

— Пожалуйста, не раздувай.

Я спокойно высвободила руку.

— Я ничего не раздуваю. Я просто ухожу оттуда, где хамство называют юмором.

Я взяла свою сумку и пошла к калитке.

Мой уход выглядел не бегством, а спокойным шагом в сторону — я просто оставила их вариться в собственном ядовитом котле.

Вечером дома состоялся короткий разговор.

— Я больше не поеду ни на одно семейное сборище, пока ты сам не перекроешь этот фонтан хамства своего брата, — отчеканила я. — Не уговаривай. Мое «нет» железобетонное.

На следующий день мне позвонила сестра мужа, Оля.

— Инна, спасибо тебе, — ее голос дрожал. — Мы годами терпим его издевательства ради мамы, чтобы не было скандалов. А вчера, когда ты ушла, Лена впервые с ним разругалась прямо в машине.

Оказывается, недовольство зрело давно, просто им не хватало подходящего повода.

Я не собиралась быть спасительницей с флагом, но и оплачивать чужой комфорт своими нервами не планировала.

Вадим понял, что я не блефую. Угроза нависла не над семейными посиделками, а над нашим браком. Мужчина, который не может защитить жену в стае своих родственников, перестает быть опорой.

Перед юбилеем свекрови он подошел ко мне, посмотрел прямо в глаза и признал:

— Я понял, что сделал только хуже. Не ты обидчивая — Костя хамит, а я просил тебя терпеть, чтобы мне было удобнее. На юбилее я остановлю его сам. С первой же фразы.

— Хорошо, — я кивнула. — Один раз. Но учти: обида на правду — это налог на дурное воспитание. Если ты снова промолчишь, я уеду одна. И тогда обсуждать мы будем уже не Костю, а наш брак.

Праздник начался чинно. Костя держался ровно до горячего, а потом его натура взяла свое.

Увидев, что сестра Оля отказывается от второго куска торта, он радостно заржал:

— Правильно, Олюшка, не жри! А то задница уже как диван, ни один нормальный мужик не клюнет на такую независимую баржу!

 

 

И тут Вадим, не глядя на меня, жестко поставил бокал на стол.

— Закрой рот, Костя. Это не смешно. Хватит унижать сестру.

За столом стало так тихо, будто кто-то выдернул вилку из розетки.

Костя вытаращил глаза, словно его ударили мокрой тряпкой по лицу.

— Ты чего, брат? — процедил он. — Тебя эта новая мымра совсем под каблук загнала? Пришла тут королева, всех против меня настраивает! Лена, Оля, скажите ему! Мы же всегда так шутим!

Он обернулся к женщинам в поисках привычной поддержки. Но произошла катастрофа: привычная группа поддержки рухнула.

— Это никогда не было шуткой, Костя, — тихо, но твердо сказала сестра. — Это всегда было просто свинством.

Его жена Лена опустила глаза и добавила:

— Я смеялась, чтобы ты не орал дома, что мы тупые и не понимаем юмора.

Лишившись своей свиты, Костя впал в бешенство. Он перевел налитые кровью глаза на меня, готовый выплеснуть всю желчь:

— Да кто ты такая?! Старая разведенка, влезла в чужую семью и свои порядки диктуешь!

Я не сдвинулась ни на миллиметр.

Я смотрела на него с тем искренним исследовательским интересом, с каким смотрят на лопнувший воздушный шарик — вчера еще большой и шумный, а сегодня просто жалкий кусок резины.

— Хамство, Костя, это как дешевый дезодорант: тот, кто им пользуется, свято верит, что благоухает. А окружающих просто тошнит, — я улыбнулась одними губами.

Я подалась немного вперед.

— Ты годами выбирал тех, кто не отвечал. Стоило женщинам перестать смеяться — и оказалось, что ты не шутник. Просто трус.

Кто-то из мужчин за столом громко и отчетливо хмыкнул. Этот смешок над ним, над главным семейным остряком, стал последним гвоздем.

Костя вскочил, опрокинув стул.

— Вадим! Заставь свою жену извиниться, или вы меня здесь больше никогда не увидите! — заорал он.

Вадим посмотрел на брата абсолютно спокойным, холодным взглядом.

— Инна сказала правду. Извиняться здесь должен только ты. Перед ней, перед Леной и перед Олей.

Свекровь, которая всю жизнь была апостолом фразы «ну вы же семья, будьте мудрее», сначала привычно попросила:

— Костя, ну хватит.

Но он продолжал тяжело дышать, требуя извинений и поддержки.

И тогда мать вдруг поправила салфетку и произнесла:

— Иди остынь. Ты испортил мне праздник.

Главный герой вечера стоял посреди комнаты. Он ждал, что кто-то бросится его утешать, остановит, скажет, что все не так поняли.

Но женщины молчали.

Лена отодвинула тарелку и тихо сказала:

 

 

— Я поеду домой на такси. Не жди меня.

Костя развернулся и вылетел из квартиры, громко хлопнув дверью.

Никто не побежал за ним. Напряжение в комнате рассеялось за минуту. Оля с облегчением выдохнула, Вадим налил матери минералки, а Лена впервые за вечер искренне и расслабленно улыбнулась.

Следующий семейный ужин прошел без Кости. Никто не позвонил уговаривать его вернуться, а Лена приехала вместе с Олей. Без главного весельчака за столом впервые разговаривали, не ожидая очередного унижения.

Стоило женщинам перестать смеяться — и главный семейный шут оказался обычным хамом, которого никто не захотел возвращать за стол.

— Я отменил мастера и доставку труб. Посидишь выходные без воды — поймёшь, кто в этом доме мужик.

Это Леонид сообщил мне в спину тоном сурового барина, лишающего рабов права на пресную воду.

— На эти выходные уезжаю к маме. Отдохну от твоих вечных просьб. Попробуй хоть раз решить мужские проблемы сама. Пусть жизнь тебя научит ценить того, кто тянет на себе этот дом.

Он стоял в коридоре с собранной дорожной сумкой, выпятив грудь так, словно под ветровкой прятал орден за спасение галактики.

 

 

Леонид годами подавал любую вкрученную лампочку как подвиг федерального значения, а чек из строительного магазина — как орденскую книжку.

Сейчас он ждал, что я всплесну руками и повисну на его ноге, умоляя не бросать меня на растерзание сломанному дачному водопроводу.

Я молча перевела взгляд с его начищенных ботинок на клетку в углу комнаты.

Там, на жердочке, чистил перья Пуаро — крупный жако, мой личный пернатый прокурор с феноменальной памятью на чужие глупости.

Пуаро посмотрел на Леонида круглым желтым глазом и многозначительно крякнул.

— Скатертью дорога, Лёня, — спокойно ответила я. — Смена деятельности — лучший отдых.

Мужская незаменимость — товар крайне скоропортящийся: стоит один раз обойтись без неё, и она на глазах превращается в обычную профнепригодность.

Но Леонид этого еще не знал. Он громко фыркнул, хлопнул входной дверью так, что с потолка посыпалась побелка, и отбыл в закат к своей маменьке, Валентине Аркадьевне.

Едва шаги стихли на лестнице, я включила компьютер.

Заказ на ремонт был оформлен на его номер, но оплачивать его предстояло с нашей общей карты.

В истории поиска на компьютере, который муж в порыве драматического ухода забыл выключить, висела отмененная накладная на новый насос, трубы и фитинги.

А рядом — открытая страница переписки.

Я впилась глазами в экран, и моя легкая ухмылка быстро сменилась холодным бешенством.

В переписке с приятелем-поставщиком висело короткое сообщение от мужа: «Пусть Наташка пару дней без воды посидит, потом согласится на любую цену».

Лёня не просто хотел оставить меня без воды на выходные, чтобы потом триумфально вернуться спасителем на белом коне.

Он заказал стройматериалы в конторе своего школьного приятеля в три раза дороже рыночной стоимости.

То есть этот «глава семьи» планировал не только устроить мне показательную порку беспомощностью, но и слить из семейного бюджета сорок пять тысяч рублей за то, что на ближайшем строительном рынке стоило от силы пятнадцать.

Жалость к мужу испарилась окончательно. Начиналась простая арифметика.

За два часа я нашла прямого поставщика по оптовой базе. За три минуты договорилась о доставке на утро субботы.

Еще пятнадцать минут ушло на то, чтобы найти на местном форуме толкового мастера дядю Витю, который согласился всё смонтировать за вменяемые деньги, а не за те астрономические суммы, которые муж обычно списывал на «сложность мужского труда».

Выходные на даче прошли не просто продуктивно, а с особым циничным удовольствием.

В субботу дядя Витя привез всё по списку, установил новый насос, перепаял пластиковую обвязку, заменил фитинги и запустил систему.

Старый, якобы не подлежащий восстановлению агрегат, он тут же при мне разобрал, нашел копеечную причину поломки (там просто отошел контакт) и забрал себе на запчасти, отсчитав мне пять тысяч рублей.

В воскресенье к пяти вечера дача благоухала свежескошенной травой.

Новый насос качал воду с энтузиазмом молодого стахановца, а я сидела на веранде, раскладывая перед собой чеки, гарантийные талоны и накладные.

Картина сложилась идеально. Я ждала гостей.

Калитка скрипнула ровно в шесть. На дорожке появились двое.

Впереди, как строгая комиссия в зоне стихийного бедствия, шествовала свекровь. За ней, напустив на себя скорбный вид уставшего атланта, плелся Леонид.

Они явно ожидали увидеть разруху, пересохшие грядки и меня, бьющуюся в истерике с гаечным ключом в руках.

— Ну что, Наташенька? — начала Валентина Аркадьевна, еще не дойдя до крыльца. Её голос сочился сладким, липким ядом. — Поняла теперь, что мужчина в доме — это голова? Жена без мужа, как говорится, растеряется при первом же гвозде! Лёнечка так переживал, так переживал, всё выходные места себе не находил…

В этот момент из открытого окна гостиной, где стояла перевезенная на лето клетка, донеслось бодрое скрипучее кряканье Пуаро:

— Голова уехала! Вода пришла! Голова уехала!

Свекровь осеклась, как певица, забывшая фонограмму.

Леонид вытянул шею и уставился на новенький кран у стены дома, из которого, переливаясь на солнце, весело капала вода.

Семья — это лодка, где один тихо гребёт, а второй громко критикует течение воды, искренне считая себя капитаном.

— Да что вы, Валентина Аркадьевна, — я даже не поднялась с кресла. — Никакой растерянности. Проходите, присаживайтесь. Вода есть, трубы заменены, напор отличный.

— Как… заменены? — муж заморгал. — Кто делал? Ты же ничего в этом не понимаешь! Тебя же обманули сто процентов!

Пуаро, почувствовав благодарную публику, подобрался поближе к прутьям, качнул головой и выдал следующую тираду, скопировав интонацию мужа до мельчайших ноток хвастовства:

— Сама приползёт! Без меня пропадёт! Пусть почувствует! Пусть почувствует! Герой дивана!

Леонид побледнел. Свекровь недоуменно обернулась на окно:

 

 

— Лёня, это что птица твоя мелет?

— Это он телевизора наслушался, — попытался жалко оправдаться Леонид, пятясь к калитке.

Его надутая важность на глазах исчезала, уступая место откровенной панике.

Но пернатого прокурора было не остановить.

— Маме скажи! Маме скажи! Наташа не сможет! — добил Пуаро, издав следом мерзкий, булькающий смешок, в котором безошибочно угадывался смех Леонида после бутылочки пива.

На веранде стало так тихо, что было слышно, как гудит шмель над клумбой.

Лицо Валентины Аркадьевны залилось густым пунцовым цветом. До неё, наконец, дошла вся глубина сыновьего сценария: он не «переживал», он целенаправленно устроил диверсию, чтобы потом самоутверждаться за мой счет в её присутствии.

— А теперь о том, кто и кого обманул, — я взяла со стола бумаги и ровным движением пододвинула их на край стола, поближе к съежившемуся мужу.

— Вот твоя отмененная смета. Сорок пять тысяч за материалы от твоего дружка. А вот мои чеки. Пятнадцать тысяч за всё с доставкой. Плюс пять тысяч от дяди Вити за твой «мертвый» насос.

Я выдержала паузу, глядя, как муж прячет глаза.

— Итого, Лёня: твоя бесценная помощь обошлась бы нашему бюджету в тридцать тысяч чистого убытка.

Леонид смотрел на цифры стеклянными глазами. Он беспомощно шлепал губами, но слова не шли.

— Лёня… так ты что, хотел с Наташи через своего дружка втрое больше взять? — тихо спросила Валентина Аркадьевна.

Она так любила слово «мужик», что впервые за вечер не нашла, куда его приложить.

Лишившись своего главного козыря в виде гениального сына, свекровь поджала губы так, что они превратились в куриную гузку, и отвела взгляд. Защищать мужчину, который так глупо попался на хвастовстве и растрате, в её картине мира не получалось.

Я встала, опираясь руками на стол, и посмотрела мужу прямо в глаза.

 

Затем собрала бумаги со стола и вложила свои чеки в прозрачную пластиковую папку вместе с отменённой сметой.

— Вот это теперь будет храниться в папке «мужские решения». Для истории. Чтобы в следующий раз, когда ты захочешь научить меня жизни, у нас сразу был учебник.

Муж открыл было рот, но я жестом его остановила.

— Семейный бюджет больше не кормит твоих приятелей. Ни одной сметы, ни одного мастера, ни одного мужского решения без моего согласия. Хочешь быть в доме главным — для начала стань полезным, а не вредным. А пока ты производишь только громкие слова и дефицит денег, будешь делать то, что я скажу.

Я развернулась и пошла в дом. Сзади не было слышно ни протестов, ни привычных лекций о женской доле. Только тяжелое, униженное сопение.

Когда я уже взялась за ручку двери, из окна снова раздался радостный крик Пуаро, поставивший в этой истории жирную, окончательную точку:

— Герой дивана! Чек покажи! Чек покажи!

— Не, Серёг, ну а что она сделает? Жена у меня деревянная, ей по барабану всё. Ты не переживай, покупателя на её квартиру я уже нашёл.

Я замерла в коридоре с пакетами в обеих руках. Ключи ещё болтались в замке — даже дверь за собой закрыть не успела. В пакетах лежали картошка, лук, куриные окорочка, гречка по акции и три йогурта для Костика — ему только белые и без сахара. Я уже мысленно прикидывала, успею ли разморозить мясо или опять кидать на сковородку ледяным куском, и получится не жареное, а пареное.

Вадик стоял спиной ко входу, прижимая телефон плечом к уху, и размешивал что-то в кружке — свой растворимый кофе с тремя ложками сахара. Посуду за собой он не мыл никогда.

— Да она и не узнает ничего, — продолжал он и хлюпнул из кружки. — Скажу — документы на переоформление, подпишешь. Она ж мне верит. Деревянная. Ни эмоций, ни характера. Домработница бесплатная.

 

 

Он засмеялся. Я узнала этот смех — так он ржал с друзьями в гараже, пока я мыла посуду после их посиделок. Так же смеялся, когда Костик в детстве падал с велосипеда, а я бежала с зелёнкой, а Вадик стоял и говорил: «Ну чё ты как наседка, пусть сам встаёт».

В ушах зашумело, как перед скачком давления. Пальцы вцепились в ручки пакетов, целлофан врезался в ладони до белых полос. Я медленно поставила покупки на пол. Достала телефон. Включила диктофон.

Из кухни доносилось бормотание — Вадик уже обсуждал с Серёгой рыболовные крючки и завтрашнюю поездку на озеро. Он всегда так: сначала выплюнет яд, а потом переходит на ерунду. Будто ничего не случилось. Будто я и правда деревянная.

Я поднесла телефон к щели приоткрытой двери и стояла так, пока он не попрощался с Серёгой и не пообещал «обмыть сделку на следующей неделе».

Потом Вадик положил трубку, крякнул и пошлёпал тапками к холодильнику. Я выключила запись, сунула телефон в карман, подхватила пакеты и бесшумно проскользнула мимо кухни в комнату. Закрыла дверь. Прислонилась спиной к косяку.

Под ложечкой давило холодным огнём — хотелось то ли заорать, то ли выть по-собачьи. Двадцать четыре года брака. Костик, школа, институт, его кредиты, которые я закрывала из своих отпускных. Его мать, которую я возила в больницу трижды в неделю до самой её смерти. Его носки, котлеты, вечное «Люб, ты где моя синяя рубашка?». И вот теперь я деревянная. И покупатель уже есть.

Я села на кровать, уставилась на свои руки. На них въелась гречневая пыль. Посмотрела на обручальное кольцо — тонкое, стёртое. Он подарил его, когда мы ещё жили в общежитии и ели макароны с кетчупом. Захотелось сорвать и выбросить в окно. Но я не стала. Глубоко вдохнула, как учила мама: «Любаша, если обидели, сначала посчитай до десяти, а потом решай, что делать».

Я досчитала до двадцати. Потом встала, умылась ледяной водой и достала из ящика старую записную книжку. Нашла телефон МФЦ — записывала, когда оформляла маме инвалидность.

В трубке долго играла музыка. Женский голос объяснил, что запрет на регистрационные действия можно наложить через портал, но лучше приехать лично. Я сказала, что приеду. Прямо сейчас.

Было около трёх. Вадик гремел на кухне — наверное, жарил яичницу. Я вышла в коридор, надела пальто.

— Ты куда? — спросил он, не оборачиваясь. Сковородка шипела.

— За хлебом. К ужину ни крошки.

— А, ну давай, и мне сигарет возьми.

Я вышла. В лифте меня колотило. Не от страха — от осознания, что я делаю. Двадцать четыре года я не делала ничего без его одобрения. Даже цвет обоев выбирали вместе, а он потом сказал: «Бежевый — скукота, надо было зелёный». И я промолчала.

В МФЦ было пусто. Девушка в окошке долго смотрела документы.

— Вы точно хотите наложить запрет? Без вашего личного присутствия никто, даже по доверенности, не сможет продать, подарить или обменять квартиру.

— Точно.

Она застучала по клавишам. Через пятнадцать минут я вышла на улицу с бумажкой. Сунула её во внутренний карман пальто, туда, где лежал телефон с записью.

Домой вернулась с батоном и пачкой его любимых сигарет. Вадик лежал на диване, смотрел боевик. Я прошла на кухню, включила чайник. На сковородке — пригоревшие остатки яичницы. Помыла. По привычке.

Около семи в дверь позвонили. Вадик вскочил, одёрнул футболку.

— А, это ко мне. Люб, чайник поставь, человек хороший придёт.

Я кивнула.

В коридор вошёл мужчина лет пятидесяти, в дорогом пальто, с портфелем. Вадик засуетился, заулыбался.

— Познакомьтесь. Олег Борисович, риэлтор. По поводу квартиры вопрос решаем.

Я вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Посмотрела на Вадика — на его самодовольное лицо.

— Вадик, помнишь, ты сегодня днём разговаривал с Серёгой?

Он замер. Улыбка сползла медленно, как плохо приклеенные обои.

 

 

— Что? Ну… было дело, а что?

— Ты назвал меня деревянной женой. И сказал, что нашёл покупателя на мою квартиру. И что я ничего не узнаю.

Повисла пауза. Риэлтор переступил с ноги на ногу. Вадик сначала побледнел, потом щёки пошли неровными пятнами.

— Ты чего несёшь, Люб? — начал он, но я подняла руку.

— Не надо. Я всё слышала. Вот.

Я достала телефон и включила запись. Его голос заполнил комнату: «Жена у меня деревянная… покупателя на её квартиру я уже нашёл… она мне верит… домработница бесплатная…»

Риэлтор отступил к двери.

— Вадим, вы не говорили, что есть нюансы.

Вадик смотрел на меня, как на чужую.

— Ты записывала? Следила за мной? — зашипел он.

— Я стояла за дверью с пакетами продуктов, которые купила на свою зарплату, чтобы ты, Костик и его девушка ели ужин. А ты в это время торговал моим домом. Моим, Вадик. Не нашим. Маминым.

Он шагнул ко мне, но я продолжила спокойно:

— И ещё. Сегодня я была в МФЦ. И поставила запрет на любые действия с квартирой без моего личного присутствия. Так что твой покупатель, — я кивнула на риэлтора, — может идти искать другой вариант. Этот больше не продаётся.

Риэлтор попятился.

— Я, пожалуй, пойду. Вадим, созвонимся. Извините.

Он выскользнул за дверь.

Мы остались вдвоём. Вадик стоял посреди комнаты и хватал ртом воздух, как рыба на берегу.

— Ты что наделала? Ты разрушила всё! У нас же были планы!

— У тебя были планы. А у меня была вера. И ты её сегодня растоптал. Назвал деревянной. Ну так вот, дерево, Вадик, оно горит. И я сгорела.

Он сел на диван, обхватил голову руками.

— Люб, прости. Ну сорвалось. Я не хотел. Это Серёга меня подбил…

— Серёга, — усмехнулась я. — Конечно. Всегда кто-то другой виноват. Не ты, который двадцать четыре года жил за мой счёт, пил мой чай, спал на моих простынях и считал меня предметом интерьера.

Я сняла кольцо. Положила на журнальный столик.

— Завтра подаю на развод. Квартира останется за мной — это мамино наследство, ты права не имеешь. Вещи соберёшь в течение недели. Костику я сама объясню, он взрослый.

— Люба…

— Не надо. Ты не представляешь, как мне сейчас легко. Впервые за много лет я не думаю, что надо приготовить ужин. Я думаю, что у меня есть дом. И есть я сама.

Я ушла в спальню, закрыла дверь. Телефон пискнул — сообщение от подруги: «Ну что, как день прошёл?»

Набрала ответ: «Отлично. Я перестала быть деревянной».

Утром проснулась в семь. Вместо того чтобы бежать ставить чайник для Вадика, потянулась, накинула халат и пошла варить кофе. Для себя. Молотый, с корицей. Вадик пил только растворимый. А я всегда любила зерновой.

Он вышел из комнаты с мятым лицом, посмотрел на турку в моей руке.

— А мне?

— А тебе, Вадик, пора искать новую домработницу. Деревянные иногда оживают.

Я сделала глоток. Кофе был обжигающе горячим. Руки всё ещё дрожали, и чашка стукнула о зубы. Но это был самый вкусный кофе в моей жизни. Потому что я варила его только для себя.

В дверь позвонили. Я поставила чашку, пошла открывать. На пороге стоял Олег Борисович, риэлтор. Без портфеля, в той же верхней одежде, но вид растерянный.

— Извините, что рано. Я, собственно, вот зачем. Ваш супруг вчера упоминал, что квартира ваша, но я не знал… В общем, я хотел бы предложить вам свои услуги. Как собственнице. Если вдруг решите что-то менять, продавать или покупать — я помогу. Честно. Без нюансов.

 

 

Я опешила. Стояла и смотрела на него. Из кухни выглянул Вадик с перекошенным лицом.

— Ты что здесь делаешь? — рявкнул он.

— Работаю, — спокойно ответил Олег Борисович. — У меня теперь новый клиент.

Он протянул визитку. Я взяла, повертела в руках. Потом посмотрела на Вадика, на его беспомощное бешенство, на риэлтора с профессиональной улыбкой.

— Знаете, Олег Борисович, я подумаю. Но не сегодня. Сегодня у меня планы — я покупаю кошку. И, возможно, новую сковородку.

Риэлтор кивнул, попрощался и ушёл. Вадик что-то пробурчал и скрылся в комнате. А я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и засмеялась. Тихо, почти неслышно. Впервые за много лет я смеялась утром в собственной прихожей.

Кофе допивала уже с улыбкой. И думала о том, что кошку назову Мартой. В честь той, что жила у нас в детстве, пока папа не отдал её соседям — «шерсть по всей квартире». Теперь у меня будет своя Марта. И никто не скажет, что шерсть — это проблема.