Геннадий сказал это в воскресенье, после обеда, когда Люда мыла посуду.
— Я хочу развестись, — произнес он тем же тоном, каким обычно просил переключить канал.
Люда выключила воду, но не повернулась, и в этой паузе, кажется, муж успел подумать, что она не расслышала.
— Слышала, — сказала Люда, будто прочитав его мысли. — Полотенце подай.
Он подал. Она вытерла руки, повесила полотенце на крючок и только тогда посмотрела на него, но как-то мимо, как смотрят на расписание электричек.
— И когда ты собираешься съехать?
— А зачем мне съезжать? Квартира трехкомнатная, я буду в кабинете. Люди так живут, это нормально.
— Люди так живут, — повторила Люда без выражения.
— Ну а что? Мне снимать, что ли? За тридцать тысяч какую-нибудь халупу?
Люда сложила губку на край раковины и вышла из кухни, ничего не ответив. Гена постоял еще минуту, прислушиваясь к тишине, и решил, что все прошло на удивление спокойно.
Они прожили вместе семнадцать лет. Квартира была Людмилы, доставшаяся ей в наследство от бабки, трехкомнатная на Академической, с высокими потолками и скрипучим паркетом в коридоре. Геннадий прописан не был, но считал квартиру своей примерно с третьего года совместной жизни, когда поменял трубы в ванной и поставил новую дверь на балкон.
Работа у мужа была техническая, не пыльная, оклад средний, но стабильный. Людмила работала бухгалтером в поликлинике и последние пять лет содержала мать в подмосковном пансионате, куда уходила заметная часть зарплаты. Об этих деньгах Геннадий знал и периодически говорил, что мать могла бы жить и дома, если бы Люда не была такой удобной дочерью для своего брата, который не платил ни копейки.
***
О разводе муж думал давно, месяца четыре, с тех пор как на работе появилась Оксана из отдела закупок, которая смеялась его шуткам и однажды сказала, что он похож на актера из сериала, только она забыла название. Оксана была на двенадцать лет моложе, снимала однушку в Бутово и пока ни о чем не просила, и именно это Геннадий считал главным признаком настоящего сильного чувства.
Оксане он пока не сказал, что объявил жене о разводе. Хотел сначала устроиться в новом порядке жизни, а потом уже сообщить красиво, при случае. Может, в ресторане.
Понедельник начался нормально. Гена встал, как обычно, зашел на кухню, но чайник был холодный. Люда уже ушла на работу, а на столе не было ни его чашки, ни бутербродов, ни даже нарезанного сыра на тарелке.
Он открыл холодильник и обнаружил, что продукты перераспределились странным образом: на верхней полке стояли Людины контейнеры, подписанные маркером, а на нижней лежала пачка масла, три яйца и кусок колбасы, которому на вид оставалось жить сутки.
Геннадий не сразу понял, что произошло. Потом увидел записку на магните: «Твоя полка — нижняя. Остальное — мое».
Он перечитал дважды, хмыкнул и решил не реагировать. Пожарил яйца, запачкал сковородку, помыл ее, вытер стол. Все это заняло двадцать минут, и он опаздывал на работу…
В офисе Оксана спросила, почему он такой хмурый, на что Геннадий сказал, что плохо спал. Объяснять подробности не хотелось: история с нижней полкой холодильника звучала мелко и как-то нелепо…
Во вторник он вернулся с работы и обнаружил, что дверь в ванную заперта изнутри. Люда мылась. Он подождал десять минут, потом пятнадцать, потом постучал.
— Подожди, — сказала Люда.
Она вышла через сорок минут, в халате, с полотенцем на голове, прошла мимо него, не взглянув, и закрыла дверь в свою комнату.
Когда Геннадий зашел в ванную, горячей воды не было — плановое отключение, и вода из нагревательного бойлера вдруг закончилась… Он простоял под ледяной струей четыре секунды, выругался и вытерся полотенцем, которое оказалось влажным, потому что свое он забыл повесить сушиться и оно со вчерашнего дня провисело на крючке в его комнате.
Своего полотенца, собственно, у него не было. Все полотенца были Людины, и раньше он об этом не задумывался.
Вечером он попытался посмотреть телевизор в гостиной, но Люда уже сидела на диване с ноутбуком и каким-то сериалом в наушниках. Когда он взял пульт и переключил, она молча вынула наушник и посмотрела на него.
— Что? — спросил Геннадий.
— Мы разводимся, — сказала Люда. — Гостиная общая, график пользования обсудим, если хочешь. Сегодня моя очередь, я пришла первая.
— Какая очередь, ты что, совсем?
— Ты сам предложил жить раздельно. Пока так, а вообще это моя квартира, если вдруг ты забыл — ответила Люда и снова вставила наушник.
Он ушел в кабинет и просидел вечер за телефоном, листая новости и злясь на что-то, чему не мог подобрать точного названия.
***
В среду на работе Оксана позвала его на обед вместе, и за бизнес-ланчем Геннадий разоткровенничался, что решил уйти от жены, что давно все было мертвое и формальное, что просто не хватало смелости. Оксана слушала, крутила соломинку в стакане и в конце спросила:
— А ты куда переехал?
— Пока никуда, — сказал Геннадий. — Живу в отдельной комнате, у нас же трешка.
Оксана ничего не сказала, но соломинку перестала крутить и посмотрела на него так, как смотрят на человека, который рассказывает анекдот, но забыл концовку.
— Это временно, — добавил Геннадий.
— Конечно, — кивнула Оксана и переключилась на тему корпоратива.
Он попытался вернуть разговор, но Оксана уже смеялась с коллегой из соседнего отдела… Геннадий доедал котлету молча, чувствуя себя как человек, который пришел на праздник и обнаружил, что его не звали.
В четверг он впервые за семнадцать лет пошел в магазин один, потому что есть было нечего: нижняя полка холодильника опустела окончательно, а трогать Людины контейнеры он побоялся после того, как она молча приклеила на них ценники из супермаркета, видимо, чтобы он точно понял стоимость.
В магазине Геннадий провел сорок минут. Он не знал, какое масло они покупали, какой хлеб, какую марку кофе. Взял растворимый в банке, батон, сосиски и кетчуп, постоял у полки с крупами, ничего не выбрал и пошел на кассу.
Дома он сварил сосиски в ее кастрюле. Он понял это, когда жена вечером заглянула на кухню и сказала:
— Свою кастрюлю купи!
— Какую свою?
— Любую. Моими вещами ты больше не пользуешься, ты же хотел отдельную жизнь, вот.
— Люда, это кастрюля, а не квартира!
— Верно. Квартира тоже не твоя, кстати, если мы уж об этом… Я просто пока еще слишком добрая. Но варианты ищи.
Геннадий хотел сказать что-то про семнадцать лет и про трубы в ванной, но Люда уже поставила чайник и стояла к нему спиной с таким выражением плеч, которое ясно говорило, что разговор закончен.
Он съел сосиски с кетчупом прямо из той же кастрюли, используя вилку сомнительной принадлежности, и ушел к себе.
В пятницу вечером Люда позвала к себе подругу. Гена услышал через стену смех, звон бокалов и музыку, которую Люда никогда не включала при нем, потому что он говорил, что у нее безвкусица. Теперь безвкусица играла на полную громкость, и кто-то из них двоих хохотал так заразительно, что Геннадий невольно прислушивался, пытаясь разобрать, о чем они говорят.
До него долетали обрывки:
— …и представляешь, кастрюлю…
Снова хохот.
— …ценники приклеила, да…
Геннадий натянул наушники и включил подкаст про инвестиции, но через десять минут снял их, потому что за стеной смеялись уже втроем, и третий голос был мужской.
Он вышел в коридор. На вешалке висело незнакомое мужское пальто, темно-синее, хорошего кроя. Мужские ботинки стояли у двери, размера сорок третьего, аккуратно поставленные рядом с сапогами Людмилы.
Геннадий постоял, посмотрел на ботинки, вернулся в комнату и набрал Оксану, но она не взяла трубку. Он написал ей сообщение, что скучает, и увидел, что она прочитала, но не ответила.
Из гостиной донесся мужской голос, спокойный и низкий, и что-то звякнуло, как будто кто-то разливал вино в хорошие бокалы, которые Геннадий считал парадными и доставал только на Новый год и большие праздники.
Он лег на диван в кабинете и уставился в потолок, где в углу расплывалось желтое пятно от старой протечки…
***
Мужчина ушел рано утром в субботу. Люда вышла на кухню в девять, свежая, в новой футболке, которую Геннадий раньше не видел, и занялась готовкой. На плите зашипело мясо, запахло чесноком и розмарином, и Геннадий вдруг вспомнил, что Люда умеет готовить так, что соседи сверху однажды спустились спросить рецепт.
Он зашел на кухню, будто за водой.
— Это кто вчера был? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос звучал безразлично.
— Знакомый Тани, — ответила Люда, не поворачиваясь. — А что?
— Ничего. Просто он был в нашей квартире, Люд, это перебор!
— В моей квартире, Гена — поправила Люда и перевернула мясо.
Он набрал воды и ушел. В кабинете он выпил воду залпом, сел за компьютер, где открыл сайт с объявлениями об аренде квартир. Цены были такие, что он закрыл вкладку через три минуты.
Потом открыл снова, прокрутил до конца и закрыл опять…
Сходил в ванную и обнаружил, что его зубная щетка переставлена из стаканчика в пластиковый стакан одноразового вида, который стоял на краю раковины, отдельно от вещей жены. Его бритва лежала рядом, на салфетке, как в гостинице.
***
В воскресенье, ровно через неделю после объявления о разводе, Геннадий сидел на кухне и ел бутерброд с колбасой, той самой, которая уже подозрительно пахла, но выбрасывать было жалко. Люда ушла куда-то с утра, одевшись тщательнее обычного: каблуки, серьги, духи, которые Геннадий не помнил, хотя, может быть, просто давно перестал замечать.
Он доел бутерброд, убрал за собой и сел считать. Зарплата семьдесят восемь тысяч. Аренда комнаты в Подмосковье, самая дешевая, двадцать. Еда, если готовить самому, как выяснилось за неделю, обходится дороже, чем он думал, потому что он покупал не то, не в тех количествах и половину выбрасывал. Плюс дорога, плюс обеды, плюс телефон, плюс та дурацкая подписка на спортзал, в который он не ходил с марта.
Оксана за всю неделю ответила на два сообщения из пяти. Оба раза коротко, со смайликом, без лишних вопросов.
Геннадий помыл за собой тарелку, вытер стол и сел на табуретку, которая всегда была его, единственная вещь в этой квартире, в которой он был уверен на сто процентов, потому что принес ее сам из хозяйственного магазина четырнадцать лет тому назад.
Табуретка скрипнула.
***
Люда вернулась вечером, раскрасневшаяся, с пакетом из кондитерской и коробкой, в которой угадывались пирожные. Геннадий услышал, как она ставит коробку в холодильник на свою полку, и почему-то именно этот звук, мягкий стук картона о пластиковую стенку, вызвал у него такое острое раздражение, что он встал с дивана и вышел в коридор.
— Люда!
— Да?
— Мне кажется, мы погорячились…!
Она уже сняла серьги и держала их в ладони, маленькие, серебряные, с голубыми камешками, которые ей подарила мать до болезни. Люда посмотрела на Геннадия и не улыбнулась, не нахмурилась, просто смотрела, и в этом взгляде не было ни злости, ни обиды, ни тоски, а было что-то совсем новое, чего Геннадий раньше не видел или не хотел замечать.
Спокойствие. Настоящее, а не напоказ.
— Нет, Гена, — сказала она. — Ты не погорячился. Ты впервые в жизни сказал правду. И я тебе за это даже благодарна!
— В каком смысле?
— В прямом. Я двенадцать лет думала, что мне тебя не хватает. Оказалось, мне хватает себя…
— Люда, ну какой «себя», что за ерунда, мы же семнадцать лет вместе…
— Семнадцать лет я готовила тебе завтраки, обеды, ужины, стирала твои рубашки, ставила твою кружку на стол и остальное, — перечислила Люда ровно, без упрека, как зачитывала бы список покупок. — А ты за семнадцать лет не узнал, какой кофе я пью, и ни разу не вытер пол на кухне!
— Я вытирал!
— Ладно, дважды, — сказала Люда. — В две тысячи четырнадцатом, когда пролил борщ. И в прошлом декабре, когда разбил мою чашку и пытался скрыть.
Геннадий открыл рот, но возразить было нечем, потому что она была права с точностью до года.
***
В понедельник Геннадий поехал смотреть комнату в Отрадном, у мужика, который сдавал её вместе с котом. Комната была маленькая, с окном во двор и обоями в полоску, которые местами отклеились. Кот сидел на подоконнике и смотрел на Геннадия с тем же выражением, с каким Оксана смотрела на него в обеденный перерыв, когда он рассказал про раздельную жизнь в трешке.
Мужик попросил двадцать две тысячи плюс коммуналка.
Геннадий вернулся домой, точнее в квартиру на Академической, которая, как он теперь ясно понимал, никогда не была его домом, в котором он семнадцать лет жил как человек, принявший чужой уют за свою заслугу.
На кухне пахло чем-то пряным и сладким. Люда пекла шарлотку, на столе лежали яблоки и корица, и радио играло ту самую музыку, которую он называл безвкусицей. Люда подпевала, негромко, мимо нот, и выглядела при этом так, как не выглядела последние лет десять. Свободной и счастливой…
Генапрошел мимо кухни в свой кабинет, сел на диван и достал телефон. Написал Оксане: «Можем увидеться сегодня?» Оксана прочитала через минуту. Ответила через двадцать: «Сегодня не могу, у меня планы».
Он положил телефон экраном вниз и посмотрел на стену, где раньше висела их общая фотография с моря. Люда сняла ее в среду и не повесила ничего взамен, только остался прямоугольник на обоях, где краска была чуть ярче, и этот прямоугольник выглядел как окно в комнату, которой больше не существовало.
Во вторник Люда положила ему на стол в кабинете листок, на котором ее аккуратным бухгалтерским почерком было написано: «Срок на поиск жилья: две недели. После этого замок будет заменен. Ключи от нового замка тебе выданы не будут. И это не обсуждается».
Ниже стояла дата и подпись, и листок выглядел настолько официально, что Геннадий какое-то время всерьез думал, что это юридический документ.
Он нашел Люду в гостиной.
— Это что, ультиматум?
— Это информация, — ответила Люда, не поднимая глаз от экрана ноутбука. — У тебя четырнадцать дней.
— Ты не имеешь права менять замки, я тут прописан!
— Ты не прописан, Гена, — сказала Люда таким голосом, как будто объясняла очевидное. — Ты даже паспортного стола за пропиской не дошел. И к лучшему…
Он не помнил. Вернее, помнил, что собирался, но так и не дошел, потому что было некогда, потом забыл, потом было лень, потом уже казалось, что не важно, потому что они и так семья.
— Это жестоко! — сказал Геннадий.
— Это практично, — ответила Люда и закрыла ноутбук. — Жестоко было бы семнадцать лет делать вид, что тебя все устраивает, а потом объявить развод в воскресенье после обеда, пока я мою посуду.
Геннадий хотел сказать, что он не делал вид, что он правда думал об этом, что это было серьезное решение, но слова как-то не собирались во фразу, и он стоял в дверях гостиной с ощущением, что эту квартиру он уже потерял, только не в тот момент, когда Люда написала записку, а гораздо раньше, может быть в тот день, когда решил, что поменять трубы в ванной означает получить право на все остальное.
***
Он позвонил своей матери в среду. Она жила в Туле и про Люду всегда говорила, что ей повезло с невесткой, и это означало, что Люда каждый год посылала ей посылки на день рождения и звонила по выходным, чего Гена не делал.
— Мам, мы с Людой разводимся.
Пауза.
— Это ты дурак или она нашла кого-то?
— Почему сразу дурак?
— Потому что Люда — нормальная женщина, а ты, сыночек, всегда был уверен, что все вокруг тебе что-то должны.
— Мам!
— Я тебя люблю, но ты сам посчитай, кто из вас двоих последний раз мне звонил. Люда звонила в субботу. А ты когда, в октябре?
Геннадий положил трубку и долго сидел с телефоном в руке, потому что мать сказала ему примерно то же самое, что Люда, только грубее и короче, и от этого было ещё обиднее, как бывает обидно, когда двое совершенно разных людей видят одно и то же, а ты один видишь что-то другое и начинаешь подозревать, что это у тебя проблемы со зрением.
В четверг Оксана на работе прошла мимо его стола, улыбнулась, но не остановилась. Он догнал ее в коридоре.
— Оксан, может, в пятницу куда-нибудь сходим?
— Слушай, Ген, — она остановилась и поправила волосы, — ты классный мужик, правда. Но я не хочу быть причиной чьего-то развода, это некрасиво.
— Ты не причина, я давно решил!
— Тогда разведись сначала, сними квартиру, наладь быт, а потом пиши и приглашай, — сказала Оксана и ушла по коридору, цокая каблуками…
Он вернулся к столу, открыл рабочую программу и минут двадцать смотрел на экран, ничего не делая, пока коллега Вадим не подошел и не спросил, все ли в порядке.
— Нормально, — сказал Геннадий. — Голова просто болит.
***
В пятницу вечером Люда снова позвала подругу Таню. Геннадий лежал у себя в кабинете и слышал, как на кухне звенели бокалы и Таня говорила: «Людка, я тебя десять лет такой не видела, ты прямо другой человек стала».
— Я не стала другой, — ответила Люда, и Геннадий расслышал это отчетливо, потому что она говорила громче обычного. — Я просто наконец вздохнула полной грудью, Тань…
Таня захохотала, и Люда тоже засмеялась, и Геннадий вдруг понял, что это был смех человека, которого отпустило, и именно поэтому от него стало так паршиво, как не было даже в тот момент, когда Оксана процокала мимо по коридору.
Он встал, оделся, вышел из квартиры и пошел по улице пешком. Дошел до магазина на углу, купил пиво, которое не пил лет пять, и сел на лавку у подъезда, как в двадцать лет.
Над головой горели окна квартиры, в которой он больше не жил, хотя еще формально находился там. Из окна кухни был виден желтый свет и силуэты двух женщин, и одна из них была его жена, которая за одну неделю превратилась в незнакомого и до обидного счастливого человека.
Геннадий допил пиво, смял банку и встал с лавки. Нужно было возвращаться, потому что комнату в Отрадном он еще не снял, денег на залог не отложил, вещи не собрал, с Оксаной все зависло, с матерью поссорился, а табуретка в кухне, единственная его собственность в этой квартире, даже толком и не стоила ничего.
Он поднялся на третий этаж, тихо открыл дверь и прошел мимо кухни в свой кабинет. Из-за двери Люда сказала подруге:
— Тань, знаешь, что самое смешное? Он думал, что это он от меня уходит.
Геннадий закрыл дверь кабинета, лег на диван и долго смотрел в потолок, на желтое пятно от протечки, которое обещал закрасить три года назад и которое теперь уже никогда не закрасит, потому что через двенадцать дней замок сменят и эта квартира станет просто адресом, по которому он когда-то чувствовал себя хозяином, не заметив, что все это время был гостем.
