Надо Знать

Катя открыла дверь своим ключом и еще в прихожей услышала, как в спальне гудит фен. Иван за семь лет ни разу не сушил волосы феном, он вытирал голову полотенцем и называл всю эту возню бабскими глупостями. Катя бросила сумку на тумбочку и прошла по коридору прямо в сапогах, оставляя на ламинате мокрые следы.

Муж стоял перед раскрытым шкафом в домашней футболке, с влажным, аккуратно расчесанным затылком. На кровати, на ее половине, поверх светлого покрывала лежала пухлая розовая косметичка с золотой молнией. У Кати вся косметика двадцать лет помещалась в прозрачный пакетик на полке в ванной, и такую вещь она бы постеснялась даже взять в руки в магазине.

Иван выключил фен, увидел ее в зеркале на дверце шкафа и даже не обернулся.

– Ты чего так рано?

 

 

– Отчет сдали раньше. Это чье?

Она кивнула подбородком на кровать, так и не сняв сапог. Иван посмотрел туда с ленивой досадой, с какой смотрят на крошки, которые кто-то забыл смахнуть со стола.

– Ира заходила после работы, договор заносила. Забыла свое барахло, завтра отдам.

– Договор она тебе в спальню заносила?

– Кать, вот не начинай.

– Я еще ничего не начинала. Я спрашиваю, почему ее косметичка лежит на моей подушке.

Он сунул фен на полку, сдернул с плечиков рубашку и так хлопнул дверцей шкафа, что зеркало задребезжало в пазах.

– Ты собираешься устраивать допрос из-за каждой мелочи? У меня был тяжелый день, и я не обязан отчитываться тебе за каждый свой шаг!

Он шагнул к лампе, и Катя увидела под его ухом, у самого края футболки, смазанное пятно цвета перезрелой вишни. Такой помадой она не красилась даже на собственной свадьбе. Она подошла, провела пальцем по его шее и поднесла палец к его лицу так близко, что он отшатнулся.

– Это тоже договор? С печатью?

Иван отбил ее руку и ушел в ванную. Оттуда было слышно, как он открыл воду на полную и что-то уронил в раковину, сопровождая это матом сквозь зубы. Катя все это время стояла у кровати и смотрела на золотую молнию, на которой болтался крошечный брелок в виде сердечка.

Вернулся он уже другим человеком, спокойным и почти довольным, с полотенцем на плече.

– Ладно, раз ты у нас такая глазастая, – сказал он и швырнул полотенце в кресло. – Да, Ира. Да, не первый месяц, с весны. Довольна?

Он сказал это тем же голосом, каким прошлой осенью сообщил ей, что взял новую машину в кредит и что обсуждать тут нечего. Катя ждала, что он хотя бы отведет глаза, но Иван смотрел прямо, с каким-то даже облегчением.

– Я устал, Кать, понимаешь? Семь лет одно и то же: твои отчеты, твой суп по воскресеньям, турбаза на Селигере каждый август. Я хочу пожить для себя, мне пятьдесят скоро, а я тут как в санатории.

– Так иди и живи! Чего ты тогда каждый вечер сюда таскаешься?!

– А куда мне? Ты цены на съем видела? Сорок пять тысяч за однушку у черта на рогах. Я что, дурак, такие деньги чужим людям отдавать?

Катя схватила косметичку и запустила в него. Он увернулся, косметичка ударилась о стену над комодом, молния лопнула, и по полу запрыгали тюбики, флакончик духов и круглая пудреница. Пудреница раскрылась, и на ламинат легло бежевое облачко.

– Вон отсюда! Слышишь меня?! Вон из моей квартиры!

Иван переступил через рассыпанную пудру, лег на кровать прямо поверх покрывала, на ее сторону, и закинул руки за голову.

– Хочешь – уходи сама, – процедил он, устраиваясь поудобнее и вытягивая ноги в носках. – Я тебя не держу.

– Это квартира моих родителей! Ты здесь даже не прописан!

– Ну и что? Я тут семь лет живу, ремонт делал, кухню своими руками собирал. Ты сама хотела тихую семейную жизнь, вот и получила тихую. Чего теперь удивляться, что мне скучно стало?

Он полежал еще немного, потом поднялся и стал выбирать на завтра рубашку, прикладывая к себе то голубую, то белую в тонкую полоску. Белую Катя гладила ему в воскресенье и полчаса возилась с манжетами. Иван повесил ее на дверцу шкафа, подобрал с пола вишневую помаду и аккуратно поставил на ее тумбочку, рядом с очками для чтения.

Катя выдернула из-под него свое одеяло так резко, что он съехал к краю кровати, и унесла одеяло в гостиную. До двух часов ночи она оттирала с ламината пудру мокрой тряпкой, хотя оттерла ее еще в первые пять минут, а из спальни доносился ровный, сытый храп мужа.

На следующий вечер в прихожей стояли чужие ботинки, а на кухне гремел смех. Иван позвал Гену и Славу, с которыми когда-то начинал в продажах, заказал две большие пиццы и сет роллов, выставил на стол пиво. Увидев Катю, он раскинул руки, как радушный хозяин.

– О, а вот и наша королева пришла! Кать, садись, мы тебе с ананасами оставили.

– Ваня, выйди на минуту. Нам надо поговорить без гостей.

– Видали? – Иван повернулся к друзьям и захохотал. – Без гостей ей надо! Она мне вчера такую сцену закатила, мужики, вы бы видели. Коллега косметичку забыла, так меня чуть этой косметичкой не прибили. Пудра до сих пор по углам.

Слава уставился в тарелку и стал старательно отрывать корочку от куска пиццы. Гена, уже красный от пива, по-свойски подмигнул Кате.

– Кать, ну ты чего, он же взрослый мужик. Не делай из него подкаблучника, мужика на коротком поводке держать нельзя, он от этого звереет.

– Во! – Иван ткнул в Гену пальцем. – Золотые слова. А то живу как под камерой: где был, с кем был, почему так поздно. Внимания ей подавай постоянно, а где его взять, внимание это, если я с девяти до восьми пашу?

Катя молча собрала грязные тарелки и принялась счищать в ведро корки и комки васаби. Иван откинулся на стуле и, не оборачиваясь, помахал над головой пустой бутылкой.

– Катюш, принеси еще пивка из холодильника. И лимончик порежь, Гена с лимоном любит.

Она достала две бутылки, подошла к столу и поставила их перед мужем с таким стуком, что пена из горлышка плеснула Гене прямо на брюки. Гена вскочил, Слава кинулся за салфетками, а Иван только хмыкнул и сказал, что лимончик, видимо, сегодня отменяется.

Когда за гостями закрылась дверь, Иван зашел на кухню, ковыряя во рту зубочисткой.

– Неплохо справилась, хозяйка, – сказал он. – Почаще бы вспоминала о своих обязанностях, глядишь, мне бы и домой хотелось.

Катя взяла со стола поднос с недоеденными роллами и перевернула его над полом. Рис, огурцы и розовые ломтики рыбы шлепнулись Ивану под ноги, одна палочка отскочила ему на носок. Он брезгливо стряхнул ее, перешагнул через месиво и ушел в спальню, бросив через плечо, что убирать, конечно, будет она. Убирала она до полуночи, со злостью отдирая от плитки прилипший рис ногтем.

В среду Иван работал из дома, а Катя в обед примчалась с работы за флешкой, которую забыла в ящике стола. Она тихо открыла дверь и замерла в прихожей, потому что с балкона гремел голос мужа, а ему по громкой связи отвечал высокий женский голос.

– Ваня, я третий месяц слышу одно и то же! До конца месяца, после квартального отчета, после ее дня рождения! Мне тридцать восемь лет, я не девочка, чтобы по съемным квартирам с тобой бегать!

– Ир, ну я же объяснял, она истеричка, она мне спокойно уйти не даст, она вчера в меня вещами швырялась…

 

 

– Так уйди неспокойно! Возьми чемодан и уйди, в чем проблема?!

– Ты на меня не дави! Я сам разберусь со своей семьей, ясно тебе? Сам!

Он нажал отбой и пнул пустое ведро, которое стояло на балконе еще с лета. Катя вытащила флешку, прикрыла за собой дверь так же тихо, как открыла, и до лифта шла на цыпочках, прячась непонятно от кого в собственном подъезде.

Вечером Иван пришел с двумя пакетами из супермаркета, веселый и румяный, будто днем ни на кого не орал. Он выложил на стол свиную шею, банку сметаны, пучок укропа и сетку картошки.

– Кать, сделай мясо по-французски, как ты на Новый год делала. Я с утра о нем мечтаю.

Катя сидела за столом над квитанциями за свет и даже не подняла головы.

– Сделай сам, ты взрослый мужик. Мне Гена вчера все объяснил.

– В смысле сам? Ты чего, до сих пор дуешься? Я продукты купил, между прочим, на свои деньги!

– Вот на свои и приготовь. Плита стоит на том же месте, где вчера.

Иван схватил мясо в пленке и с размаху бросил его на стол, прямо на квитанции. Пленка лопнула, и розовый сок пополз по бумаге с ее аккуратными цифрами.

– Ты что из себя строишь?! Я тебе кто, сосед по коммуналке?!

– Ты мне сам вчера сказал, кто ты, при Гене и при Славе.

Она выдернула мокрые квитанции из-под мяса, стряхнула их над раковиной и ушла в гостиную. Через час на кухне запищал дымовой датчик, и Иван, матерясь, долго махал под ним полотенцем, а потом громко заказывал по телефону шаурму.

На пятый день у лифта ее поймала Людмила Петровна с третьего этажа, в пальто поверх халата и с пакетом мусора в руке. Она огляделась по сторонам, хотя на площадке никого не было, и понизила голос.

– Катенька, ты извини, что лезу. Вы с Ваней правда разводитесь?

– С чего вы взяли?

– Так он сам рассказывал! И мне, и в пятой квартире, и мужикам у подъезда. Говорит, ты совсем невыносимая стала, каждый шаг его проверяешь, телефон читаешь, на улицу выгнать грозишься. Я ему говорю, Ваня, да как же так, Катя же тихая. А он мне, это она при людях тихая, Людмила Петровна, вы ее дома не видели.

Соседка смотрела жадно и сочувственно сразу, и мусорный пакет у нее в руке слегка покачивался. Катя нажала кнопку лифта так сильно, что заныл палец, потом нажала еще раз и еще.

– А он вам не рассказывал, у кого ночует, когда задерживается?

– Нет, – соседка даже приоткрыла рот. – А у кого?

Двери лифта разъехались, и Катя шагнула в кабину, оставив Людмилу Петровну на площадке с ее пакетом и с ее вопросом.

Вечером она дождалась, когда Иван выйдет из душа, и встала в дверях спальни.

– Зачем ты рассказываешь соседям, что я тебя выгоняю и телефон твой читаю?

– А что, неправда? – Он натягивал носки, сидя на ее стороне кровати. – Я имею право рассказывать о своей жизни что хочу. Это и моя жизнь тоже, не только твоя.

– А про Иру ты им рассказал? Про то, что сам мне неделю назад признался?

– Ой, Кать, ну что ты заладила со своей верностью. – Иван усмехнулся и откинулся на подушку. – Сейчас не девятнадцатый век. Верность давно не обязательное условие для нормального брака, все так живут, просто не все такие честные, как я.

Катя сорвала с вешалки у двери его пиджак и швырнула ему в лицо. Иван поймал пиджак, расправил его, повесил на спинку стула и рассмеялся, глядя на нее снизу вверх.

– Ну-ну. Давай, побросайся еще. Людмила Петровна как раз под нами живет, ей интересно.

Катя больше не сказала ему ни слова в тот вечер. Она прошла в гостиную, встала на табуретку и стянула с антресоли синюю пластиковую папку на кнопке, где лежали бумаги на квартиру. Свидетельство о наследстве, выписку из реестра и старый договор приватизации на маму она разложила на кухонном столе, все еще в разводах от мясного сока, и включила над ними верхний свет. Иван заглянул на кухню, увидел бумаги, хмыкнул и ушел обратно, но телевизор в спальне он в тот вечер так и не включил.

***

Утром в пятницу Иван сидел за кухонным столом в той самой белой рубашке в полоску и, не отрываясь от телефона, намазывал масло на хлеб. Катя стояла у плиты и переворачивала сырники, а синяя папка с документами лежала на подоконнике, куда она убрала ее еще ночью.

– Кать, слушай, – сказал Иван тем тоном, каким обычно просил забрать его костюм из химчистки. – Завтра Ира после работы заедет, мы хотим нормально поужинать. Ты спальню освободи заранее, ладно? Ей на кухне сидеть неудобно, тут табуретки эти, и вытяжка гудит.

Катя повернулась к нему с лопаткой в руке. Сырник на сковороде зашипел и начал подгорать с одного бока, но она этого не замечала.

– Повтори.

– Ну что повторять, ты же слышала. – Он наконец поднял глаза и пожал плечами. – Можешь вечер у Светки провести, вы же сто лет не виделись. Посидите, поболтаете, а часам к двенадцати вернешься, когда мы закончим. Я тебе такси оплачу.

Он сказал это так спокойно, как на работе раскидывал по графику дежурства между менеджерами. Катя выключила конфорку, сняла сковороду и поставила ее на холодную плиту.

– Я никуда не пойду из своей квартиры. Ни к Светке, ни к кому другому.

– Пойдешь, – сказал Иван и откусил хлеб.

– Не пойду! И твоя Ира сюда не войдет, я ей сама дверь не открою!

Иван бросил бутерброд в тарелку и вскочил так резко, что табуретка опрокинулась и ударилась о батарею. Впервые за всю неделю он заорал по-настоящему, с багровым лицом и вздувшейся жилкой на виске.

– Да что ты сделаешь?! Что ты мне сделаешь, а?! Ты же трясешься над своей репутацией, как над хрустальной вазой! Ты при соседях даже голос повысить боишься, ты маме своей покойной до последнего дня врала, что у нас все прекрасно! Никакого скандала ты не устроишь, Катенька, кишка тонка!

 

 

Он схватил с подоконника синюю папку и потряс ею у нее перед носом. Катя вцепилась в папку обеими руками, рванула на себя, и кнопка на клапане отлетела куда-то под холодильник. Иван отпустил первым, плюнул в сторону раковины и ушел в прихожую, на ходу застегивая манжеты, которые она гладила в воскресенье.

Весь день на работе Катя сводила одну и ту же ведомость и трижды ошиблась в одной и той же строке. Главный бухгалтер заглянула к ней после обеда, посмотрела на ее лицо и молча поставила на стол шоколадку.

В субботу Катя с утра уехала в МФЦ за свежей выпиской, а Ивану сказала, что вернется поздно. Очередь двигалась быстро, и к четырем часам она уже стояла у своей двери с ключом в руке. Из ванной гремела вода, в прихожей на тумбочке лежал новый флакон мужской туалетной воды с еще не снятой пленкой, а на кровати в спальне Иван разложил темно-синий джемпер и брюки со стрелками.

Катя постояла над этим джемпером, потом пошла в кладовку и достала с нижней полки рулон строительных мешков на сто двадцать литров, оставшихся после ремонта. Она оторвала первый мешок, встряхнула его и начала снимать с вешалок рубашки мужа, одну за другой, вместе с плечиками.

Иван вышел из ванной в полотенце на бедрах и с минуту смотрел на нее, прислонившись к косяку.

– Это что за цирк? Пугаешь меня, что ли? – Он засмеялся, вытирая ухо пальцем. – Ну давай, давай, сложи все красиво, а потом обратно повесишь, тренировка полезная.

Катя ничего не ответила и вытряхнула в мешок ящик с его носками и трусами. Следом туда полетели ремни, зарядка от ноутбука и коробка с запонками, которые она сама дарила ему на пятую годовщину. Иван перестал смеяться, когда она прошла мимо него в ванную и одним движением смахнула с полки его бритву, пену, лосьон и электрическую зубную щетку в другой мешок.

– Ты совсем с ума сошла?! Куда ты собралась девать мои вещи?! – закричал он и выхватил у нее мешок с рубашками. – Там рубашки по шесть тысяч, ты их мнешь, дура!

Катя схватила мешок за другой край, и они тянули его каждый к себе посреди коридора, пока полиэтилен не начал растягиваться и белеть. Полотенце у Ивана поползло вниз, он одной рукой подхватил его, а второй все еще держал мешок.

– Ты мне сам сказал уходить, если хочу! – Катя дернула изо всех сил, и мешок остался у нее. – А квартира моя, Ваня, по всем бумагам моя, вот выписка, сегодня свежая! Поэтому уходить будешь ты!

– Да ты без меня тут через месяц загнешься!

– Вот и посмотрим!

Она распахнула входную дверь, выволокла мешок на площадку и потащила к мусоропроводу. Иван выскочил за ней в одном полотенце, потом спохватился, метнулся обратно, а когда вернулся уже в домашних брюках и футболке, у мусоропровода стояли три тугих мешка, а Катя тащила четвертый, с ботинками и кроссовками, которые грохотали внутри, как дрова.

– Кать, хватит! Кать, я сказал, хватит, мне через час выходить!

Он попытался закинуть один мешок обратно в прихожую, но Катя встала в дверях и толкнула его в грудь обеими руками, так что он отступил на шаг и наступил босой ногой на холодную плитку площадки. Этого шага ей хватило, чтобы захлопнуть дверь и повернуть оба замка.

Минут десять Иван колотил в дверь кулаком, потом ногой, потом снова кулаком. Затем Катя услышала, как он с кем-то говорит по телефону, срываясь на визг.

– Гена, срочно приезжай! Да, прямо сейчас! Она меня выгнала, вещи на лестнице стоят! Какая разница, что у тебя дача, я тут босиком стою!

Через глазок было видно, как он сунул телефон в карман и стал натягивать кроссовки, выковыривая их из мешка. В этот момент снизу послышались шаги и знакомое шарканье тапок по ступеням.

Людмила Петровна поднялась на площадку в том же пальто поверх халата и остановилась у перил, оглядывая мешки с таким видом, будто пришла на открытие выставки.

– Ванечка, а что у вас тут, переезд?

– Людмила Петровна, вы видите? Вы это видите?! – Иван ткнул пальцем в дверь. – Выгнала! После обычной семейной ссоры выкинула на улицу, как собаку! Семь лет я ее содержал, ремонт тут оплачивал, продукты таскал сумками, а теперь вот спасибо!

Катя стояла в прихожей, прижавшись плечом к двери. Ремонт они делали на ее премию и на кредит, который она закрыла сама, а продукты Иван последние три года покупал только по праздникам, когда собирались гости. Она прикусила губу и ничего не сказала через дверь.

Людмила Петровна покивала, поправила воротник пальто и спросила с самым невинным интересом:

– Ванечка, а чего же ты вещи заранее не забрал, раз уходить собирался? Ты ж мне сам говорил на той неделе, что у тебя там другая женщина и вы скоро съезжаетесь.

Иван открыл рот, но ответить не успел, потому что на площадке открылись двери лифта. Вадим из соседней квартиры вышел с рабочей сумкой через плечо, сделал два шага и запнулся о мешок с обувью, из которого с грохотом вывалился лакированный ботинок.

– О, Вадим, хорошо, что ты здесь. – Иван бросился к нему, как к последнему союзнику. – Вот скажи, как мужик мужику, это нормально? Она меня перед всем подъездом на посмешище выставила, специально! Людям на смех!

Вадим поднял ботинок, повертел его в руке, поставил на мешок и только потом посмотрел на Ивана. Смотрел он долго и спокойно, как смотрят на счетчик, в котором что-то не сходится.

– Вань, а это правда, что ты сюда любовницу на ужин звал? – спросил он негромко. – У меня кухня через стенку, вчера утром на весь стояк было слышно. Ты жену к подруге отправлял, чтобы спальню освободить в ее же квартире. Было такое?

Людмила Петровна ахнула и прикрыла рот ладонью. Иван покраснел до самого воротника футболки и замахал руками.

– Да при чем тут это?! Вы ее вообще не знаете! Вы не знаете, как она меня изводила!

Он снова кинулся к двери и забарабанил в нее открытой ладонью.

– Катя, открой! Открой немедленно, я сказал! Ты не имеешь права, я тут семь лет живу! У меня Олег знакомый юрист, он тебя по судам затаскает! Половину мебели заберу, кухню заберу, я ее своими руками собирал, я каждый шуруп там помню!

Катя накинула цепочку и приоткрыла дверь на ширину ладони. Иван тут же сунул в щель лицо, и она увидела, что у него мокрые от злости глаза и дергается подбородок.

– Пришли мне список, – сказала она ровно. – Напиши, какие вещи ты считаешь своими. Кухню, шурупы, мебель, все напиши. Я посмотрю чеки и отвечу.

– Какой список?! Ты что, в бухгалтерии своей сидишь?! Я с тобой как с человеком разговариваю!

– А я с тобой как бухгалтер. Обсуждать буду только имущество и коммуналку до конца месяца. Остальное мы с тобой уже обсудили, при Гене и при Славе.

Иван отступил от двери, и лицо его вдруг обмякло, как у человека, который полез в карман за кошельком и не нашел его.

– Ты пожалеешь, что так со мной поступила, Кать. Слышишь? Ты еще приползешь.

– Ключ от почтового ящика я тебе тоже выставлю, – ответила Катя и закрыла дверь.

Через дверь было слышно, как он набрал номер и долго ждал гудков. Потом телефон у него в руке звякнул, и Иван прочитал сообщение вслух, растерянно, с недоверием, будто его просили вслух проверить, правильно ли он видит.

– В смысле сегодня не можешь? Ира! В смысле, у тебя мама приехала?! Какая мама, ты мне вчера про маму ничего не говорила!

Он перезвонил, и в этот раз ему никто не ответил. Гена, судя по второму звонку, тоже не приехал, потому что Иван кричал в трубку, что у Гены совести нет, раз ему дача дороже друга.

Прошел час, а Иван все еще стоял у мусоропровода. Катя за это время успела вымыть полы в спальне, сменить постельное белье и вынести на балкон его кресло-мешок, в котором он смотрел футбол. Когда она подошла к глазку снова, Иван уговаривал Людмилу Петровну, которая так и не ушла к себе.

– Людмила Петровна, ну до утра хотя бы, а? У вас же тамбур большой, мешки там никому не помешают. Я утром заберу, честное слово.

– Ой, нет, Ванечка, – соседка покачала головой и даже отступила к лестнице. – Я чужие семейные дела у себя в тамбуре держать не стану, мне потом Катя всю жизнь в глаза смотреть не сможет. Вызывай такси и вези к приятелю своему, раз он такой друг.

Вадим, который все это время курил у открытого окна между этажами, затушил сигарету о банку, подошел и молча взял два самых тяжелых мешка, с обувью и с зимними вещами. Иван подхватил остальные, и они вдвоем потащили все к лифту, задевая углами перила.

– Вадим, слушай, спасибо, – бормотал Иван, нажимая кнопку. – Может, внизу кофе где-нибудь выпьем? Я угощаю, правда.

– Не надо, Вань. Я с работы, жена ужин греет. – Вадим поставил мешки в кабину и вышел обратно на площадку, отряхивая ладони о джинсы.

Двери лифта закрылись, но через минуту у Кати в кармане завибрировал телефон. Она ответила, не говоря ни слова, и услышала сиплый голос мужа на фоне домофона и уличного шума.

– Кать, вынеси куртку, а? Там холодно, я в одной футболке. Пожалуйста.

Она сняла с крючка его серую куртку на синтепоне, которую он носил с конца сентября, и вышла на площадку. Иван уже поднялся обратно пешком, запыхавшийся, с телефоном в руке, и в другой руке у него Катя заметила связку ключей с брелоком от машины и отдельным длинным ключом от их верхнего замка.

Она протянула ему куртку. Когда он взялся за нее, Катя другой рукой выдернула ключ от квартиры у него из пальцев, сняла его с кольца и вернула ему остальную связку вместе с брелоком.

Иван набрал воздуха, чтобы что-то сказать, но тут скрипнула дверь на лестнице, и он увидел Людмилу Петровну, которая стояла у своего пролета в халате и с полотенцем на плече, будто вышла на минутку проверить почту. Иван закрыл рот, натянул куртку, поправил воротник и пошел вниз по ступенькам, не дожидаясь лифта.

Катя закрыла дверь на оба замка и вернулась на кухню. На столе рядом с синей папкой лежал лист в клетку, где она днем, еще в очереди в МФЦ, начала писать его вещи: зимняя резина на балконе, удочки, кресло-мешок, коробка с проводами, тренажер под кроватью. Она дописала внизу кофемашину, подумала и зачеркнула, потому что кофемашину покупала она.

Она разогрела в микроволновке вчерашнюю гречку с котлетой, села за стол и успела съесть половину, когда телефон снова задрожал на клеенке. На экране было сообщение от Ивана: «Ты хоть понимаешь, что натворила?»

Катя прочитала его, перевернула телефон экраном вниз и придвинула к себе тарелку.

Я как раз достала из холодильника банку с майонезом, чтобы заправить оливье, когда Андрей, не дожидаясь, пока все сядут за стол, объявил, что мама решила: квартира будет ему.

– Мы с Инной посоветовались, – сказал он, стоя в дверях кухни с тарелкой, на которой лежали мандарины. – Мама обещала, что квартира будет моей. Я старший, мне жить негде. Вы с Олегом вон в своей трёшке, а мы с Инной по съёмным мотаемся.

Я держала банку в руках и смотрела на него. За окном уже темнело, во дворе звучали праздничные хлопки, и они доносились приглушённо, через двойные рамы. Мама сидела за столом и молчала, сложив руки на коленях. На ней был свитер, который я ей подарила на прошлый день рождения. Она смотрела в тарелку.

– Подожди, – сказала я, поставив майонез на стол. – Ты сейчас это серьёзно? При всех?

 

 

– А чего тянуть? – Андрей пожал плечами и поставил мандарины рядом с салатником. – Мы всё равно собрались. Мама, скажи.

Мама подняла голову. Я ждала, что она скажет что-нибудь вроде: Андрюша, давай не сейчас. Или что ты выдумываешь. Или ещё что-то, что изменит эту нелепость. Но она сказала:

– Я решила, Маша. Квартира Андрею.

Олег, мой муж, сидел рядом со мной и держал вилку. Он не любил лезть в наши семейные дела, но тут положил вилку на стол.

– Надежда Ильинична, – сказал он медленно, – а ничего, что Маша пять лет этот ремонт тянула? Трубы меняли, окна, потолки эти ваши натяжные. Она вам и с покупками помогала, и с продуктами каждую неделю. А Андрей появлялся… когда? На Новый год и на день рождения?

– Олег, – сказала я тихо, но он не остановился.

– Нет, я понимаю, что я зять, – продолжал он, глядя на маму. – Но вы же сами говорили, что Маша вам как правая рука. А теперь получается, что рука эта – за спасибо, а квартира – Андрею?

Андрей сел напротив и взял с тарелки мандарин. Он чистил его медленно, аккуратно складывая кожуру на край тарелки.

– Олег, – сказал он спокойно, – ты не горячись. Я же не говорю, что Маша ничего не делала. Делала. Но квартира – это не ремонт. Это квартира. Мама имеет право распоряжаться.

– А я и не спорю, что имеет, – сказал Олег. – Я только спросить хочу: а Маша знала? Или вы тут за пять минут до Нового года решили ей сообщить?

Мама молчала. Раньше в таких случаях она говорила: ну что ж ты, Машенька. Сейчас она молчала так, будто уже всё решила и устала объяснять.

– Я хотела раньше сказать, – проговорила она. – Всё думала, как лучше. Андрею с Инной действительно негде жить. Они вон скитаются по съёмным квартирам. А вы с Олегом при квартире, у вас и дети в порядке, и работа. Я же вижу.

– А я, значит, при квартире? – Я сказала это громче, чем хотела. – Мам, я эту квартиру не с неба взяла. Мы с Олегом десять лет платим ипотеку. Ещё столько же осталось. Ты думаешь, мне легко? Я в библиотеке за копейки работаю, Олег за рулём автобуса с утра до ночи. А ремонт твой – это что, не деньги? Ты думаешь, мне эти трубы с потолками даром достались?

– Никто не говорит, что даром, – вставил Андрей. – Но ты же не для меня это делала, а для мамы. Или ты сейчас хочешь сказать, что ты за это квартиру хотела?

Я посмотрела на него. Он сидел спокойный, с этим мандарином, и, похоже, правда не понимал, почему я устраиваю сцену. Он был старшим, он был мужчиной, ему негде жить.

– Я хотела, чтобы маме было хорошо, – сказала я. – Чтобы у неё окна не дули, чтобы вода из крана шла, а не капала. Чтобы она не наклонялась, когда моет полы, и не мучилась с этой старой ванной. Ты знаешь, что я ей полы каждую неделю мыла? Знаешь, сколько раз я приезжала, когда она звонила и говорила, что ей нужна помощь? А ты знаешь, что она мне ни разу не сказала, что квартира будет твоей?

– А я и не знала, что должна спрашивать разрешения, – сказала мама. Теперь она смотрела на меня прямо. – Маша, я тебе благодарна. Я всё вижу. Но квартира моя, и я решаю, кому она будет. Андрею негде жить. У него семья. А ты справишься.

– Справлюсь? – Я сама не ожидала, что скажу это так. – Мам, я второй год не могу себе нормальные сапоги купить, потому что мы ремонт твой оплачивали. Я Алиске куртку зимнюю в прошлом году покупала с рук, потому что денег не было. А ты сейчас сидишь и говоришь мне, что я справлюсь?

– Ну, я же не знала, что ты так… – Мама осеклась.

– Что я так? – Я ждала. – Что я так плохо живу? Ты же к нам не приезжаешь почти. Ты не знаешь, как мы живём.

За столом стало тихо. Дети – Алиса и Кирилл – сидели рядом. Алиса смотрела на меня не отрываясь. Ей пятнадцать, она всё понимает. Кирилл что-то рисовал пальцем на скатерти, стараясь не смотреть ни на кого. Я подумала: а что они сейчас чувствуют? Они же слышат всё это. Видят, как их мать оправдывается перед собственной матерью.

Андрей дочистил мандарин и положил дольку в рот.

– Маш, ну хватит, – сказал он. – Ну, некрасиво получается. Мы же родные люди. Давай не будем ссориться.

– Некрасиво? – Я повернулась к нему. – Андрей, ты объявил это при всех, при детях, за минуту до того, как все сели есть. Ты знал, что я ничего не знаю. Ты знал, что для меня это будет неожиданностью. И ты сейчас говоришь мне, что это я некрасиво поступаю?

– Я не думал, что ты так отреагируешь, – сказал он. – Честно. Я думал, ты поймёшь.

– А что я должна была понять? Что тебе нужнее? Что я пять лет вкладывалась в чужую квартиру, а теперь могу идти на все четыре стороны?

– Ну, зачем ты так, – сказала мама. – Никто тебя не выгоняет. Ты всегда можешь приехать. Я же не говорю, что мы больше не общаемся.

Я смотрела на них обоих – на мать и на брата – и понимала, что они действительно не видят ничего особенного в том, что происходит. Для них всё логично: мать решила, сын согласился, дочь должна понять. И то, что я пять лет тянула этот ремонт, то, что я приезжала каждую неделю, то, что я покупала продукты и помогала по дому, – это всё как бы само собой разумеется. Это не в счёт. Это просто Маша делает, потому что она хорошая дочь. А квартира – это другое. Квартира – это серьёзно.

Я встала из-за стола.

– Так, – сказала я. – Олег, собирай детей. Мы едем домой.

– Маша, – сказала мама. – Ты что, серьёзно? Новый год же. Куранты сейчас будут.

– Вот и встретите с Андреем, – сказала я. – Он же теперь будущий хозяин. Ему и почёт.

– Маша, не говори так, – сказал Андрей. – Сядь. Давай поговорим.

– Мы уже поговорили, – сказала я. – Ты мне всё сказал. Мама тоже. Я услышала. Поздравляю вас с Новым годом.

Я пошла в коридор. Олег за мной. Алиса встала, не говоря ни слова, и пошла за курткой. Кирилл посмотрел на меня, потом на бабушку, потом опять на меня – и тоже встал. У него были красные щёки, и он шмыгнул носом.

– Кирюша, – сказала мама, – ты-то куда? Оставайся, мы сейчас телевизор включим, праздничную программу будем смотреть.

Кирилл молчал. Он смотрел на меня, и я кивнула ему: молодец, иди. Он пошёл.

Пока мы одевались, мама стояла в дверях кухни и смотрела. Андрей остался за столом. Я видела, как он взял ещё один мандарин и начал его чистить с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Будто это не он только что испортил вечер.

– Маша, – сказала мама, когда я уже надевала куртку. – Ну, прости ты меня. Я не хотела тебя обидеть. Я не думала, что тебе будет так обидно.

Я застёгивала молнию и молчала. Мне хотелось сказать много всего. Что она могла бы сначала поговорить со мной. Что она могла бы спросить, как я к этому отношусь. Что она могла бы хотя бы предупредить. Но я понимала: это бесполезно. Она уже всё решила. Она решила это не сегодня. Она решила это давно, просто не говорила.

– Мам, – сказала я, – я не обиделась. Я просто поняла, что я у тебя в этой квартире никто. Ремонт делала – молодец. А квартира – сыну. Так и надо было сразу сказать. Я бы, может, и ремонт тогда не тянула.

– Маша, ну что ты такое говоришь, – мама всплеснула руками. – Ты же моя дочь.

– Вот именно, – сказала я. – Дочь. А Андрей – сын. И у него, видимо, права другие.

Я вышла из квартиры первой. Олег за мной, дети следом. На лестничной площадке пахло хвоей – соседи, видимо, только что занесли ёлку, и несколько иголок прилипли к коврику. Я почему-то запомнила этот запах.

В машине мы ехали молча. Олег вёл, я смотрела в окно. Город был праздничный, в окнах горели гирлянды, кое-где во дворах включали праздничную иллюминацию. Кирилл сзади сопел, Алиса сидела, прижавшись лбом к стеклу.

– Мам, – сказала Алиса тихо. – А мы теперь с бабушкой не будем видеться?

– Будем, – сказала я. – Только не сегодня.

– А почему дядя Андрей так сказал? – спросил Кирилл. – Он что, правда заберёт квартиру?

– Он не заберёт, – сказал Олег. – Квартира пока бабушкина. Он просто сказал, что бабушка хочет, чтобы квартира была его.

– А почему она ему, а не тебе? – Кирилл смотрел на меня в зеркало заднего вида. – Ты же лучше. Ты же всегда ей помогаешь.

Я не знала, что сказать. Я не могла объяснить десятилетнему ребёнку то, чего сама не понимала. Почему матери бывает ближе тот, кто приходит на праздники, а не тот, кто мыл ей полы. Почему мужчина в этой семье всегда оказывается главнее, даже если он ничего не делает. Почему моя пятилетняя помощь ничего не стоит по сравнению с квартирой, в которую он не вложил ни рубля.

– Так бывает, – сказала я. – Не всегда всё справедливо.

Дома мы сели за стол. Олег разогрел ужин, Алиса накрыла на стол, Кирилл включил телевизор. Куранты ещё не начались, но по телевизору уже шли праздничные концерты. Я сидела и смотрела на мужа и детей. Здесь никто не считал, сколько я вложила.

Телефон завибрировал. Мама. Я сбросила. Через минуту – сообщение: Маша, ну прости. Приезжайте обратно. Андрей ушёл. Мы с тобой встретим Новый год. Я посмотрела на экран и положила телефон экраном вниз.

Потом позвонил Андрей. Я не взяла. Он написал: Маш, ну ты чего, не стоит так. Я же не хотел тебя обидеть. Давай завтра поговорим. Я не ответила.

Олег сел рядом.

– Ты как?

– Не знаю, – сказала я честно. – Плохо. Обидно. И самое неприятное, что я понимаю: они оба не считают, что сделали что-то не так. Для них это нормально. Мама считает, что она справедливо распределила. Андрей считает, что он имеет право. И я даже не могу сказать, что они плохие люди. Они просто… так думают.

 

 

– А ты как думаешь? – спросил Олег.

– А я думаю, что я больше не буду мыть ей полы, – сказала я. – И трубы больше не буду менять. И продукты покупать. Пусть Андрей покупает. Он же теперь будущий хозяин.

Олег помолчал.

– Это твоё решение, – сказал он. – Я тебя не осуждаю. Но ты уверена, что сможешь вот так взять и перестать?

Я не была уверена. Я знала, что пройдёт неделя-две, и мама позвонит и скажет, что ей тяжело одной, и я поеду. Потому что я не могу иначе. Потому что это моя мать. Потому что я выросла с мыслью, что дочь должна помогать. И сколько бы я ни злилась, я всё равно поеду.

Но после этого вечера что-то изменилось. Я уже не могла делать вид, что всё как раньше.

Первого января я не поехала. Второго – тоже. Мама звонила, я отвечала коротко. Андрей написал ещё раз, потом перестал. Пятого января мама позвонила и сказала, что у неё протекает кран на кухне.

– Вызови сантехника, – сказала я. – Или Андрея попроси. Он же теперь будущий хозяин.

– Маша, ну что ты, не стоит так, – сказала мама. – При чём тут Андрей. Он же не сантехник.

– А я, значит, сантехник? – спросила я. – Я библиотекарь, мам. Я книги выдаю. А кран тебе чинить должен тот, кому ты квартиру передаёшь.

Мама помолчала.

– Ты это серьёзно? – спросила она. – Ты теперь из-за квартиры со мной вообще перестанешь общаться?

– Нет, – сказала я. – Не перестану. Но помогать по дому больше не буду. Я тебе не домработница. Я тебе дочь. А ты со мной поступила так, как будто я тебе никто.

– Я же тебе объяснила, – мама начала плакать. – Андрею негде жить. У него Инна, они же не могут на съёме всю жизнь. А ты при квартире.

– Мам, – сказала я, – у меня ипотека. Я её ещё десять лет платить буду. И я не при квартире. Я в квартире, которую мы с Олегом купили на свои деньги. А ты свою квартиру отдаёшь Андрею, который в неё не вложил ни рубля. И ты считаешь, что это справедливо. Так вот, с моей точки зрения, это несправедливо. И я имею право так думать.

– Что же мне теперь, по-твоему, сделать? – спросила мама. – Отменить своё решение?

– Я не прошу тебя отменять, – сказала я. – Я прошу тебя признать, что ты поступила со мной некрасиво. Что ты меня не предупредила. Что ты не спросила, как я к этому отношусь. Что ты просто поставила меня перед фактом. Вот и всё.

Мама молчала.

– Мам, я не за квартиру борюсь, – сказала я. – Я за то, чтобы ты увидела: я не просто так пять лет рядом была. Я не ради квартиры старалась. Я за тебя переживала. А ты меня взяла и за спиной у меня всё решила. Вот это обидно. Не квартира. А то, что ты меня не посчитала нужной даже спросить.

Мама всхлипнула.

– Я не думала, что тебе будет так обидно, – сказала она. – Я думала, ты поймёшь.

– Вот в этом и проблема, – сказала я. – Ты думала, что я пойму. А ты не подумала, что мне может быть больно.

Я повесила трубку. Олег сидел на диване и смотрел на меня.

– Ну что? – спросил он.

– Ничего, – сказала я. – Ничего она не поняла. Она думает, что я из-за квартиры. А я не из-за квартиры.

– А из-за чего?

– Из-за того, что меня в этой семье никогда не считали за человека, – сказала я. – Я всегда была той, к кому обращались: Маша, помоги, Маша, привези, Маша, сделай. А Андрей – он сын. Ему можно не помогать. Ему можно просто приезжать на праздники и быть любимым. А я всегда была той, кто помогает. Нужная, но не главная.

Олег подошёл и обнял меня.

– Ты не просто помощь, – сказал он. – Ты моя жена. И мать моих детей. И ты сама по себе человек. А они… они просто не видят этого. Может, не хотят. Может, не могут.

– Я знаю, – сказала я. – И это самое трудное.

Двенадцатого января мама позвонила снова. Голос у неё был другой – не требовательный, а какой-то растерянный.

– Маша, – сказала она, – я тут подумала… Может, ты приедешь? Просто посидим. Без Андрея. Без всего.

Я приехала и разулась в прихожей. В квартире было неприбрано – мама никогда не была аккуратисткой, но сейчас было видно, что она не убиралась несколько дней. На столе стояла немытая посуда. Ёлка в углу осыпалась, игрушки сняты только наполовину.

– Я не знаю, как это исправить, – сказала мама, когда мы сели на кухне. – Я не могу взять слово обратно. Андрей уже взял у меня запасные ключи. Он говорит, что они с Инной переедут ко мне и весной начнут ремонт по комнатам.

– А я не прошу переписывать, – сказала я. – Я тебе уже говорила. Я просто хочу, чтобы ты поняла: ты меня обидела. Не тем, что отдала квартиру. А тем, как ты это сделала. И тем, что ты даже сейчас считаешь, что я должна просто взять и проглотить.

– Я не считаю, – сказала мама. – Я просто… Я не знаю, что мне делать. Андрей говорит, что ты всё раздуваешь. Что ты просто завидуешь.

– А ты как думаешь? – спросила я. – Я завидую?

Мама посмотрела на меня.

– Нет, – сказала она тихо. – Не думаю.

– Вот и я не думаю, – сказала я. – Я не завидую. Я просто устала быть той, кто всегда всё тянет, а получает меньше всех. И знаешь, что самое обидное? Что я всё равно буду помогать. Потому что я не могу иначе. Но я больше не буду делать это молча. Если я помогаю – я хочу, чтобы это ценили. А если не ценят – я не буду помогать. Вот и всё.

Мама долго молчала. Потом сказала:

– Я тебя ценю, Маша. Правда.

– Тогда скажи это Андрею, – сказала я. – И скажи ему, что он будет жить в этой квартире не потому, что он такой хороший, а потому что я пять лет тянула ремонт и помогала тебе. И если он хоть раз тебя обидит или не поможет – я приеду и выскажу ему всё, что думаю.

Мама улыбнулась – впервые за эти две недели.

– Ты у меня упрямая, – сказала она.

 

 

– В тебя, – сказала я.

Мы посидели на кухне. Я помыла посуду – не потому, что должна, а потому что хотела. Мама сидела рядом. За окном шёл снег, и двор был засыпан ровным белым слоем.

Когда я уходила, мама сказала:

– Маша, а можно я к вам на выходные приеду? С ночёвкой? Я давно у вас не была.

– Приезжай, – сказала я. – Только предупреди заранее. Чтобы я знала, что ты едешь, а не сюрпризом.

Мама кивнула.

Я вышла на улицу и пошла к машине. Снег скрипел под ногами. Я думала, что так, как раньше, уже не будет. Может, и к лучшему.

Андрей позвонил через месяц. Сказал, что они с Инной начинают ремонт и что он хочет посоветоваться, какие трубы лучше менять. Я сказала:

– Я не знаю. Я пять лет назад меняла. Уже забыла.

Он помолчал.

– Маш, ты всё ещё злишься?

– Нет, – сказала я. – Не злюсь. Просто больше не поддерживаю эти порядки.

– Какие порядки?

– Те, где я хорошая, когда помогаю, и плохая, когда прошу что-то взамен.

Андрей не сразу ответил.

– Ты знаешь, я ведь не хотел тебя обидеть, – сказал он. – Я правда думал, что ты поймёшь.

– Я знаю, – сказала я. – В том-то и дело. Ты думал, что я пойму. А ты не подумал, что мне может быть больно. Вот и всё.

– Ну а что мне теперь делать? – спросил он.

– Ничего, – сказала я. – Просто помни, что эта квартира тебе перейдёт не просто так. И что за ней стоит мой труд. И если ты когда-нибудь забудешь об этом – я напомню.

Он помолчал.

– Ладно, – сказал он. – Я запомню.

Я не знаю, запомнил ли он. Но для себя я решила: помогать буду, а молчать, когда меня не считают, – нет. Если для этого пришлось испортить один Новый год, пусть так.

А вы бы на моём месте уехали тогда – или остались за столом, чтобы не портить праздник тем, кто уже всё решил за вас?

Уток я опустила в сумку первыми: одну прямо в гусятнице, вторую в форме, обе под фольгой.

За стеной звякали вилки. Свекровь смеялась тем голосом, который берегла для гостей: на полтона выше обычного и с паузой в конце, чтобы все успели оценить.

Я сняла с подоконника салатники, затянутые плёнкой, и составила их во вторую сумку. Язык с хреном, сельдь под маринадом, салат с копчёной курицей. Сверху лёг пирог с капустой. «Наполеон» не влезал никуда, и я вынесла его в прихожую на противне.

Дверь кухни открылась, когда я заворачивала в фольгу судака.

 

 

– Девушка, горячее, – сказала свекровь с порога и тут же поправилась: – Лида. Ты что делаешь?

– Собираю, – сказала я.

– Что ты собираешь? Аркаша уже второй раз про горячее спрашивает.

Она стояла в бордовом платье, с брошкой-стрекозой, которую надевала только по большим датам. Шестьдесят пять ей исполнилось сегодня, и с утра она дважды меняла серьги.

– Горячее уезжает, – сказала я. – И салаты. И торт.

– Куда уезжает?

– Со мной.

Римма Леонидовна посмотрела на сумки, на пустой подоконник, на открытый холодильник. Ещё час назад там стояли блюда под плёнкой, в два ряда, подписанные по переменам. Холодильник я освободила ещё до утки.

– Ты в своём уме? – спросила она шёпотом. Шёпот у неё тоже был гостевой, отчётливый, каким на педсовете сообщают про двойки. – Там полный стол людей. Там брат мой с поезда. Лида, люди же думают, – начала она и замолчала.

– Что думают? – спросила я.

Свекровь не ответила. Она закрыла за собой дверь и встала к ней спиной, будто я собиралась прорываться из кухни с боем.

За стеной её брат постучал ножом по бокалу и объявил на всю комнату, что тост без горячего – не тост, а недоразумение. Кто-то засмеялся.

– Глеб, – позвала свекровь, не отходя от двери. – Глеб, подойди. Тут твоя жена.

Я застегнула молнию на второй сумке. Месяц назад эта же женщина держала меня за руки на дачной лавочке и называла их золотыми.

***

За месяц до юбилея мы копали на даче картошку. Вернее, копала я, а Глеб носил вёдра к сараю и через раз останавливался посмотреть в телефон.

Алиса качалась в гамаке между двумя яблонями. Золовка второе лето подряд лежала в этом гамаке, пока я полола, белила стволы и закатывала лечо. В погребе стояли сорок банок, и на каждой крышке маркером было написано моим почерком, что внутри и какого числа.

Свекровь вышла из дома в соломенной панаме, с блокнотом, и села на лавочку у края грядки. Я выпрямилась и воткнула лопату в землю.

– Лидочка, оставь ты эту картошку, – сказала она. – У меня к тебе разговор. Серьёзный.

Так она со мной ещё не разговаривала. За два года я слышала «Лида, вымой», «Лида, принеси» и «Лида, а почему у Глеба рубашка мятая». «Лидочка» и «серьёзный разговор» в одной фразе – ни разу.

– Двенадцатого октября у меня юбилей, – сказала Римма Леонидовна. – Приедет Аркаша из Москвы, с Тамарой. Брат мой, ты его не видела, он на свадьбу не смог. Будут Красновы, Лёвины, Алиса со своим. Человек шестнадцать.

– Много, – сказала я.

– Много. Ресторан я не хочу, там всё одинаковое и пресное, а платишь за скатерть. – Она взяла меня за обе руки, прямо за грязные, и повернула их ладонями вверх. – А у тебя золотые руки. Возьмёшь стол?

Я посмотрела на свои руки в её руках. Под ногтями была земля.

– Весь стол?

– Весь. Закуски, салаты, горячее, торт. Ты же умеешь на много человек, это твоя работа. – Свекровь отпустила меня и открыла блокнот. – Я тут набросала, что Аркаша любит. Язык любит. Рыбу. Продукты купишь сама, у меня ноги, ты знаешь, по рынку я не находишься. Чеки сохрани, я всё до копейки отдам.

– Хорошо, – сказала я.

– Только, Лидочка, без майонеза. – Она улыбнулась и поправила панаму. – У нас всё-таки не столовая.

Я четырнадцатый год работала поваром в столовой автобусного парка. Свекровь это знала. На свадьбе она дважды переспросила у моей мамы, правда ли в столовой, а не в кафе, и оба раза мама ответила, что правда.

– Без майонеза, – сказала я. – Сделаю.

Глеб поставил ведро у сарая и показал мне большой палец. Алиса в гамаке перевернулась на другой бок.

Чай пили на веранде, когда картошка была уже в мешках. Утром, пока все спали, я поставила тесто и испекла пирог с яблоками: свекровь в прошлые выходные жаловалась, что яблоки в этом году девать некуда. Пока он пёкся, Римма Леонидовна вышла на кухню в халате, отломила край и сказала, что тесто тонковато.

Ей позвонила подруга. Римма Леонидовна не любила держать телефон у уха, поэтому включила громкую связь и откинулась на спинку плетёного кресла.

– Ларочка, мы на даче, чай пьём, – сказала она. – С пирогом. С яблочным. Что ты, какое сами. Из кулинарии на Садовой, там чудная кондитерша. Мы с тестом не связываемся, это же полдня у плиты.

Я в это время резала этот самый пирог на куски, её же ножом, на её же доске.

Глеб взял второй кусок и промолчал. Алиса тоже промолчала, у неё был полон рот.

– Лида, – сказала свекровь, положив телефон на стол экраном вниз, – Алисе собери с собой, как обычно. Котлеты там, суп. Она в городе совсем не готовит, ей некогда.

Контейнеры для Алисы я собирала каждое воскресенье. Котлеты, суп, голубцы, если были. Пустые коробки Алиса не возвращала, и раз в два месяца я покупала новые на рынке, у одной и той же тётки, которая уже здоровалась со мной по имени.

Я принесла из кухни стопку чистых контейнеров с крышками и поставила её перед Алисой, между чашкой и сахарницей.

– Вот, – сказала я. – Котлеты в сковородке, суп на плите. Половник в ящике слева.

Алиса посмотрела на стопку, потом на мать.

– Мам. Она что, обиделась?

– Лида не обижается, – сказала свекровь и погладила меня по запястью. – Лида у нас золото. Лидочка, ну что тебе стоит?

– Ничего не стоит, – сказала я. – Поэтому пусть Алиса сама.

Алиса фыркнула, вылезла из кресла и ушла в дом. Котлеты она накладывала долго и шумно, стуча крышкой о край сковороды, чтобы на веранде было слышно.

По дороге домой Глеб вёл машину одной рукой, а пальцами другой отбивал что-то по колену.

– Ты понимаешь, что сегодня было? – спросил он. – Мама тебя первый раз о чём-то попросила. Не велела, а попросила. Это значит всё, Лид. Ты своя.

– А пирог из кулинарии на Садовой, – сказала я.

– Да брось. У мамы язык такой. Она любит, чтобы красиво.

Я смотрела в окно на поле, на столбы, на заправку, и считала в уме, сколько у меня до зарплаты.

Меню я составляла три вечера. Глеб заглядывал мне через плечо, жевал яблоко и читал вслух, как чужой список.

 

 

– Утка с яблоками, две штуки. Язык отварной с хреном. Судак заливной. – Он присвистнул. – Лид, а попроще нельзя? Мама же в ресторан не пошла, чтобы не переплачивать.

– Мама сказала, что Аркадий Леонидович любит язык и рыбу, – сказала я.

– Ну да. – Глеб сел напротив. – И сколько это всё?

Я пересчитала столбик третий раз. На рынке я уже прошлась в четверг после смены и все цены записала.

– Двадцать шесть тысяч. Если торт на сливочном масле, а не на маргарине.

– Сколько? – Глеб поперхнулся яблоком. – Мы что, свадьбу кормим? На эти деньги в кафе можно посидеть.

– Шестнадцать человек ты в кафе на эти деньги не посадишь. Даже половину не посадишь.

– Ладно. Ладно. – Он поднял ладони. – Мама отдаст, она же сказала.

– А если я ей сама напомню? Заранее?

Глеб перестал жевать.

– Вот только не начинай с ней про деньги. Лид, я тебя прошу. У неё юбилей, она на нервах. Мама одна.

«Мама одна» он говорил, когда она звонила в одиннадцать вечера и просила приехать передвинуть шкаф. И когда в отпуск вместо моря мы перекладывали ей плитку в ванной.

– Хорошо, – сказала я. – Не начну.

В субботу я закупила почти всё и заплатила своей картой. До зарплаты осталось столько, что я перестала покупать себе обед и после смены доедала в столовой то, что не разобрали водители.

За неделю до юбилея я привезла свекрови коржи для «Наполеона». Тонкие, переложенные пергаментом, в коробке из-под моих зимних сапог. Собирать торт Римма Леонидовна велела у неё: «Не повезёшь же ты его готовый через весь город».

Она приняла коробку, заглянула внутрь и кивнула.

– Ровные, – сказала она. – Молодец.

– Римма Леонидовна, я почти всё купила, – сказала я. – Уток, язык, рыбу. Осталась зелень и сливки, это в пятницу. Чеки у меня в кошельке.

Свекровь поставила коробку на холодильник и поправила на ней пергамент, хотя он лежал ровно.

– Лидочка, ну что ты. В семье о деньгах как-то неловко говорить. Я же не отказываюсь. После юбилея сядем и всё посчитаем, хорошо?

– После юбилея, – сказала я.

В прихожей стукнула дверь. Алиса вошла на кухню, не разуваясь, договорила кому-то в телефон и бросила его в сумку.

– О, Лида, удачно. – Она открыла холодильник и достала йогурт. – Слушай, у нас в пятницу проводы начальницы. Сделай мне тарталеток штук сорок. С икрой, с крабом. Ты же всё равно у плиты будешь стоять, тебе без разницы.

– В пятницу я режу и мариную на юбилей твоей мамы, – сказала я. – Нет.

– В смысле нет?

– В прямом. Не сделаю.

Алиса облизнула ложку и повернулась к матери.

– Мам, ты слышала? Мне теперь на работе краснеть.

– Алиса, не трогай Лиду, у неё сейчас ответственный момент, – сказала свекровь. – Купи в кулинарии. На Садовой.

Алиса ушла в комнату и закрыла за собой дверь. Римма Леонидовна проводила её взглядом и повернулась ко мне.

– И ещё, Лида. В субботу приезжай к семи утра. Нам надо кое-что обсудить. По рассадке.

– По какой рассадке? – спросила я.

– По обычной. Кто где сядет. – Она улыбнулась. – Ничего страшного. Приезжай.

***

В субботу в семь утра на кухне у свекрови пахло кофе и лаком для волос. Римма Леонидовна была уже причёсана, в халате, а на спинке стула у окна висели на плечиках белая блузка и чёрная юбка, отглаженные до острых складок.

– Это мне? – спросила я.

– Тебе. Твой размер, я у Алисы взяла. – Она налила мне кофе. – Садись, Лидочка. Давай спокойно.

Я села. Свекровь села напротив и сложила руки на столе так, как, наверное, складывала их тридцать лет на педсоветах в гимназии.

– Аркаша с Тамарой – люди непростые, – сказала она. – Тамара доктор наук, Аркаша всю жизнь в министерстве. Красновы тоже не лыком шиты. За столом начнутся разговоры: где работаешь, кто родители, какой институт. Ты растеряешься, ты такое не любишь. Начнёшь про столовую, про котлеты свои. Все будут вежливо улыбаться, а мне потом объясняй.

– И что вы предлагаете?

– Ты сегодня на кухне. За общий стол не садись, будешь подавать. Так всем будет удобнее, и тебе в первую очередь.

Кофе был слишком горячий, и я поставила чашку на блюдце.

– А Глеб знает? – спросила я.

– Знаю, – сказал Глеб.

Он стоял в дверях кухни, уже в рубашке, с галстуком в руке. Вчера он сказал, что ночует у мамы, чтобы с утра расставить стулья. Стулья стояли вдоль стены в коридоре, нерасставленные.

– Лид, ну правда, – сказал муж. – Ты же сама не любишь, когда расспрашивают. Помнишь Новый год у Красновых? Ты весь вечер молчала.

– Я молчала, потому что Краснов при мне рассказывал анекдоты про доярок, – сказала я. – А моя мать доярка.

– Ну вот. А тут будет хуже. – Глеб подошёл и присел на корточки возле моего стула, как присаживаются к ребёнку. – Один раз. Ради меня. Мама одна, и юбилей у неё один.

Я посмотрела на блузку. Воротник-стойка, мелкие пуговицы до самого горла, как у официанток в кафе при гостинице. Кто из гостей принял бы меня в ней за родню?

– Хорошо, – сказала я. – Буду на кухне.

Свекровь выдохнула и сразу стала деловой.

– Подавать будешь переменами, как положено. Сначала холодное, нарезку я сама сделала. Потом салаты. Потом горячее, потом торт. Всё держи здесь, на стол заранее не выставляй, а то заветрится. И блузку надень, пожалуйста. Так аккуратнее.

– Блузку не надену, – сказала я. – Я в своём платье.

– Лида, это просто блузка.

– Тогда тем более не надену.

Я сняла её со стула вместе с плечиками и повесила на крючок за дверью, рядом с халатом свекрови. Римма Леонидовна посмотрела на крючок, потом на сына.

– Как знаешь, – сказала она. – Только фартук снимай, когда выходишь к гостям.

Алиса приехала к обеду, понюхала уток в духовке и сказала, что ей потом нужен кусок с собой, грудка, а не нога. После этого ушла в ванную краситься и пробыла там час.

 

 

Гости начали звонить в дверь в три. Свекровь металась между зеркалом и комнатой, и открывать пришлось мне.

Аркадий Леонидович оказался высоким, широким, с бородой, подстриженной клинышком, и в пальто, которое, наверное, стоило как моя зарплата за полгода. За ним вошла маленькая седая женщина с дорожной сумкой на колёсиках. Тамара Ивановна.

– Здравствуйте, – сказала я. – Проходите.

Аркадий Леонидович посмотрел на меня, на мой фартук и, ни слова не говоря, снял пальто мне на руки.

– Римма, – позвал он в глубину квартиры. – Ну, сестра, не ожидал. Девушка из ресторана дверь открывает. Это я понимаю, это уровень.

Свекровь вылетела из комнаты, на ходу прикалывая брошку-стрекозу.

– Аркаша! Тамарочка!

– Не зря я тебе семьдесят перевёл, – сказал Аркадий Леонидович, обнимая её. – Хоть раз в жизни на своём юбилее у плиты стоять не будешь. Что за ресторан-то? Тамара говорит, надо запомнить, у внучки свадьба весной.

– Потом, Аркаша, потом. Проходите, мойте руки, всё стынет.

Она подхватила брата под локоть и увела в ванную. На меня она не взглянула ни разу.

Я стояла в прихожей с чужим пальто в руках. Пальто было тяжёлое и пахло поездом.

Значит, вот как. Брату Римма Леонидовна сказала, что стол заказан в ресторане, и он перевёл ей на этот ресторан деньги. А ресторан – это я. Мои утки в духовке, мой язык, мои коржи в коробке из-под сапог, всё куплено на мои деньги, которые свекровь обещала вернуть после юбилея. Сколько раз за два года я уже была кулинарией на Садовой? Теперь вот целый ресторан, и при нём официантка в фартуке, чтобы гости ничего не перепутали.

Глеб вышел из комнаты, увидел меня с пальто и быстро забрал его, повесил на вешалку.

– Ты знал? – спросила я.

– Про что?

– Про ресторан. Про дядины деньги.

Глеб посмотрел в сторону ванной, откуда доносился смех Аркадия Леонидовича.

– Лид. Это мамины дела с Аркашей. Не лезь, ладно? Один вечер.

Он ушёл в комнату. Я вернулась на кухню, надела прихватки и открыла духовку. Утки были почти готовы.

Можно было снять фартук прямо сейчас, пройти в комнату и сесть на любой свободный стул рядом с Аркадием Леонидовичем. Дождаться первого тоста и сказать, кто здесь ресторан. Я закрыла духовку. Сесть за стол, куда меня не позвали, я не смогла бы даже ради правды: гордость у нас в Сосновке была своя, та самая, которую здесь называли простотой.

Холодное ушло в комнату в половине четвёртого. Несла его я.

***

Нарезку свекровь разложила с утра: сыр веером, колбаса розочками, маслины в хрустальной лодочке. Я внесла два блюда и стала ставить их между бокалами.

За столом говорили про Москву, про цены на дачи и про чью-то диссертацию. На меня никто не смотрел, и это было почти удобно. Алиса сидела по правую руку от матери, в новом зелёном платье, и накладывала себе сыр, не дожидаясь, пока я поставлю блюдо.

– Девушка, хлеба принесите, – сказала свекровь, не поворачивая головы.

Я принесла хлеб. Когда я наклонилась поставить хлебницу на дальний край, Тамара Ивановна тронула меня за рукав.

– Девушка, а ресторан ваш как называется? – спросила она. – Мы бы на свадьбу внучке заказали.

Свекровь звякнула вилкой о тарелку.

– Тамарочка, я тебе потом визитку дам. Аркаша, налей Тамаре.

Глеб смотрел в свою тарелку так, будто там было что-то написано мелким шрифтом.

Аркадий Леонидович налил жене, потом повернулся ко мне. Достал из нагрудного кармана сложенную вчетверо купюру и двумя пальцами сунул её в карман моего фартука.

– Это вам, милая, – сказал он. – За вежливость. Сейчас таких девушек мало.

Пятьсот рублей. Я сказала «спасибо», вышла на кухню и достала из-под мойки две большие клетчатые сумки, с которыми ездила на рынок.

Когда свекровь, стоя спиной к двери, позвала сына, вторая сумка была уже застёгнута.

Глеб вошёл боком, протиснувшись мимо матери, и сразу всё понял по пустому подоконнику.

– Лида, ты что творишь? – спросил он. – Там дядя Аркадий.

– Я знаю, кто там, – сказала я. – Я ему пальто вешала.

– Поставь сумки. Слышишь? Поставь, и поговорим потом, дома.

Я взяла сумки, по одной в каждую руку, и пошла к двери. Свекровь не стала меня держать: она только отступила в сторону, чтобы я не задела сумкой её бордовое платье. Можно было выйти в прихожую и обуться. Я свернула в комнату.

В комнате стало тихо, когда я остановилась у стола.

– Аркадий Леонидович, – сказала я. – Вы спрашивали про ресторан. Ресторана нет. Стол готовила я, жена Глеба. Утки, язык, судак, торт. Продукты купила на свои двадцать шесть тысяч, Римма Леонидовна обещала отдать после юбилея. А семьдесят тысяч на ресторан вы переводили сестре. Это уже вы между собой.

Кто-то из Красновых тихо кашлянул. Аркадий Леонидович повернулся к сестре всем корпусом, вместе со стулом.

– Римма, это что такое? – спросил он. – Это правда?

– Аркаша, она путает. – Свекровь вошла следом за мной и встала у него за спиной, положив руки на спинку стула. – Девочка простая, переволновалась. Лида, поставь сумки, мы потом поговорим.

– Мне сегодня в семь утра объяснили, что за общий стол мне нельзя, потому что я простая, – сказала я. – Что я здесь подаю. Раз я здесь наёмная, а со мной никто не рассчитался, то и стряпня моя. Наёмные без расчёта уходят со своим.

– Лида, ты меня позоришь, – сказал Глеб у меня за спиной. – При всех. Ну сядь ты тогда за стол, раз так приспичило. Сядь, только оставь еду.

– Не сяду, – сказала я. – Меня сюда не звали.

Я поставила одну сумку на пол, достала из кармана фартука пятьсот рублей и положила их возле тарелки Аркадия Леонидовича, на салфетку.

– Это ваше, – сказала я. – За вежливость спасибо.

Тамара Ивановна сняла очки и положила их рядом с бокалом.

– Мы с поезда, – сказала она тихо, ни к кому не обращаясь. – С утра ничего не ели.

Я на секунду остановилась. Что я могла ей ответить? Я развязала фартук и повесила его на спинку пустого Глебова стула. Алиса за всё это время не сказала ни слова. Она доела свой сыр и потянулась к колбасе.

«Наполеон» ждал меня в прихожей на противне. Я вызвала такси, пока обувалась.

Машина пришла через шесть минут. Вниз я спускалась два раза: сначала с сумками, потом с тортом. Водитель помог уложить сумки в багажник, а торт я всю дорогу держала на коленях, двумя руками, чтобы не съехал крем.

– Куда едем? – спросил водитель, глядя на противень.

– Автобусный парк, – сказала я. – Со стороны ремзоны.

Вечерняя смена была в разгаре. В диспетчерской сидела Зоя Петровна с кроссвордом, в ремзоне двое слесарей меняли колесо на автобусе сорок первого маршрута, водители заходили сдать путевые листы.

– Лидок? – Зоя Петровна поднялась мне навстречу и сняла очки. – Ты чего в субботу? У тебя же праздник у свекрови.

– Праздник переехал, – сказала я. – Зови ребят, Зоя Петровна. Тарелки возьмём в столовой, ключ у меня.

– Это что же, всё тебе? Чьё это?

– Моё. Я покупала, я готовила.

Зоя Петровна посмотрела на уток, на торт, на меня без фартука и ничего больше не спросила. Через десять минут в столовой сидели двенадцать человек в рабочих куртках, и слесарь Миша, не дожидаясь горячего, ел заливного судака прямо ложкой.

Глеб позвонил в девятом часу, когда от уток остались одни кости.

– Ты где? – спросил он. – Аркадий с Тамарой уехали в гостиницу. Мама лежит с давлением. Лида, где еда?

– Еду доедает вечерняя смена автобусного парка, – сказала я. – Судака хвалят. Просили передать имениннице спасибо.

Он помолчал.

– Ты отдала мамин юбилей водителям?

– Свои продукты, – сказала я. – Своим людям.

– Мама тебе этого не простит.

– Пусть сначала отдаст за продукты, – сказала я и нажала отбой.

Зоя Петровна унесла в диспетчерскую последние тарелки и чайник. Я осталась в пустой столовой одна, над мойкой, с гусятницей в руках. Вода шла горячая, пена поднималась к самым краям, и я тёрла чугунное дно, не торопясь. Плечи у меня опустились сами, и только тогда я заметила, что держала их у ушей с самого утра. Никто больше не говорил мне, что подавать дальше.

***

Глеб в ту субботу остался ночевать у мамы и домой больше не вернулся. Квартиру мы снимали, хозяйка ждать не стала, и через неделю я перевезла свои вещи в комнату возле парка, пока он был на работе. В феврале нас развели.

В марте я написала заявление в автопарке. В апреле оформилась самозанятой и сняла кухню закрывшегося кафе у рынка: две плиты, духовой шкаф, холодильный стол и раздача с облупленным краем. Обеды в судках, пироги, столы на заказ. Первыми постоянными стали ремзона и диспетчерская: Зоя Петровна раздала мой номер всем, кого знала.

Глеб пришёл в сентябре, в обед, когда я раскладывала по судкам гречку с подливой.

Он постоял в дверях, оглядел плиты, стопку коробок для пирогов, список заказов на холодильнике.

– Неплохо у тебя, – сказал он. – Мама говорила, ты не потянешь.

– Мама много говорит, – сказала я.

– Я по делу. – Глеб сел на табурет у двери, не снимая куртки. – У дяди Аркадия в ноябре юбилей. Он хочет отметить у мамы, дома. По-домашнему, без всяких ресторанов. Человек двадцать. Мама велела найти лучшую домашнюю кухню в городе, и все говорят про тебя.

– Мама знает, что это я?

– Знает. – Он посмотрел на свои ботинки. – Сказала: пусть назовёт цену. Заплатим сколько скажешь. Вперёд, всю сумму.

– Нет, – сказала я.

– Лид. Это просто заказ. Ты же теперь этим живёшь.

– Моя кухня работает только с теми, кто уважает чужой труд, – сказала я. – Ваша семья в их число не входит.

– Ты до сих пор из-за того вечера? Год прошёл.

– За продукты мне так никто и не вернул, – сказала я. – Вот и весь год.

Глеб поднялся, постоял, застегнул куртку до подбородка.

– Дядя с мамой после того полгода не разговаривал, – сказал он. – Из-за денег. Тебе приятно?

– Мне некогда, – сказала я. – У меня в два часа развоз.

Он ушёл и не закрыл за собой дверь.

Римма Леонидовна со мной не здоровается, даже когда мы сталкиваемся на рынке у мясного ряда. Тамару Ивановну, которая приехала тогда с поезда голодной, мне до сих пор жалко, и, может, с ней я и перегнула.

До ноября два месяца. Кто будет стоять на кухне у Риммы Леонидовны на юбилее её брата, я не знаю.

Я вымыла руки, завязала свой фартук и вернулась к гречке. В два заезжает Зоя Петровна, и судки к её приезду должны быть горячими.