Home Blog

Свекровь назло мне “забрала” мужа на дачу на весь его отпуск. Она быстро пожалела об этом

0

В спальне на кровати раскинул объятия чемодан. Алина с энтузиазмом туроператора, собирающего клиента в экстремальный тур на выживание, заботливо укладывала вещи мужа. Среди них были и резиновые сапоги, выцветшая штормовка и увесистый пакет с медикаментами. Три упаковки разогревающей мази от радикулита, эластичные бинты и пластыри — полный набор.

На прикроватной тумбочке лежал телефон. Включенная громкая связь транслировала озадаченное сопение. На том конце провода висела свекровь, Антонина Петровна:

— Я надеюсь, ты не забыла про наш уговор за ужином? — неуверенно, с легкой хрипотцой подала голос свекровь. — Как я и сказала, сын две недели отпуска проведет у меня.

Она явно ожидала, что невестка одумается, придет в себя и сейчас начнет спорить о том, что ее муж «никуда не поедет».

 

 

— Антонина Петровна, такое не забудешь, — ответила Алина. — Я ему еще наколенники специальные положила, чтобы вашу клубнику полоть удобнее было. И пояс из собачьей шерсти, чтобы поясницу на грядках не продуло. Встречайте сына, он выезжает.

В дверях спальни стоял Вадим и переводил взгляд с телефона на жену. До последней секунды он наивно надеялся, что разговор за ужином был просто случайным сбоем, и сегодня утром Алина наконец-то включит «злую жену» и отменит поездку к матери. Но сейчас, глядя на резиновые сапоги в чемодане, он понял: его последние шансы на ленивый отдых с треском рухнули. Вместо уютного дивана замаячил двухнедельный трудовой лагерь строгого режима имени любимой мамы.

А ведь как хорошо всё работало долгие годы…

За восемь лет брака Вадим в совершенстве освоил режим энергосбережения. Отдых он признавал исключительно горизонтальный — на любимом диване. Дома Алина обеспечивала ему надежный тыл и полный пансион. Чистые рубашки послушно ждали в шкафу, ужины возникали на столе горячими, а мелкие бытовые проблемы как-то рассасывались сами собой. Вадим исправно приносил зарплату и искренне считал, что на этом его мужская миссия в этой вселенной выполнена на все сто.

Антонина Петровна же годами культивировала образ сына-мученика. В ее картине мира невестка была ленивой, требовательной мегерой, которая «заездила парня». Дача свекрови при этом представляла собой не место для жарки шашлыков, а филиал исправительной колонии.

Там Вадюшу всегда ждали бетон, лопаты и бесконечный поток критики: не так копаешь, не так колотишь, не тем концом держишь грабли. Вадим ненавидел эти поездки всеми фибрами души. Но сказать матери прямое мужское «нет, я не поеду, я хочу отдыхать» он банально трусил.

Поэтому годами Вадим проворачивал удобную, подлую, но безотказную схему. Он использовал жену как щит. Антонина Петровна звонила, как правило, в пятницу вечером. Из динамика безапелляционно неслось:

— Вадик, завтра в восемь ноль-ноль жду. Машину перегноя привезли, надо раскидать по грядкам, пока дожди не пошли. Тачку и лопаты я приготовила.

Вадим бледнел, судорожно прижимал телефон к груди и бежал на кухню.

— Алин, спасай! — начинал он скулить. — Там пять кубов земли. У меня спина отвалится. Ну скажи ей, что у нас планы! Закати скандал, ради бога. Скажи, что ты меня не пускаешь, что мы к твоим родителям едем. Ну придумай что-нибудь!

Алина, наивно полагая, что защищает границы их семьи и бережет мужа от переутомления, брала трубку. Она бесстрашно вызывала огонь на себя:

— Антонина Петровна, добрый вечер. Вадим завтра не приедет. Мы всю неделю работали, устали, и у нас на эти выходные давно свои планы. Мы уезжаем.

— Планы у нее! — тут же закипала в трубке свекровь. — Мужик родной матери помочь не может из-за твоих капризов! Подкаблучника из парня вылепила, слова поперек сказать не смеет!

В этот момент Вадим деликатно забирал у жены телефон, делал скорбное, обреченное лицо и добивал сцену:

— Мам, ну ты же сама всё слышишь… Жена уперлась, скандал закатила, не пускает. Ну не драться же мне с ней, в самом деле? Извини, никак не вырвусь.

После чего со спокойной совестью сбрасывал вызов и с чувством выполненного долга возвращался на любимый диван. Свекровь получала очередную порцию уверенности в том, что невестка — манипулирующая истеричка.

Эта удобная иллюзия устраивала всех, пока у Вадима не случился первый за два года полноценный отпуск.

Последние шесть месяцев он вкалывал на работе без выходных, закрывая крупный проект. К матери заезжал от силы на час в месяц, ссылаясь на дикую усталость. И вот Антонина Петровна узнает новость: у ее мальчика отпуск. Целых четырнадцать дней!

В голове свекрови вспыхнула жгучая ревность. Как это так? Ее сын, ее кровиночка, будет целых две недели лежать на диване рядом с этой Алиной? Будет водить ее по кафе, гулять с ней в парке, пока родная мать прозябает на даче в одиночестве? Эгоизм Антонины Петровны не мог допустить такой вопиющей несправедливости. Счастье невестки нужно было уничтожить на корню.

План перехвата созрел мгновенно. Чтобы сорвать Алине праздник и «отвоевать» сына, свекровь организовала масштабную дачную катастрофу. Выяснилось, что именно в эти две недели критически необходимо перекрыть крышу на старом сарае. Надо выкорчевать три гнилые яблони и залить новый фундамент под летний душ. Вадим получил жесткий ультиматум: «Берешь отпуск и едешь ко мне, мужские руки нужны срочно».

Вадим, услышав про фундамент и корчевку пней, покрылся холодной испариной. Но потом успокоил себя мыслью, что жена его спасет в очередной раз.

Генеральное сражение Антонина Петровна назначила на воскресный семейный ужин накануне отпуска. Она приехала к ним на ужин, чтобы насладиться триумфом, публично «прогнуть» невестку и забрать сына.

— Алиночка, Вадик выглядит совершенно серым, — процедила она, с жалостью глядя на уплетающего отбивную сына. — Ему нужен свежий воздух, физическая активность и нормальная, наваристая домашняя еда, а не твои вечные суши и пиццы. Я забираю его на дачу. На весь отпуск. От первого до последнего дня.

Она сделала паузу, наслаждаясь моментом, и добавила:

— А ты к нам не езди. Нечего тебе там делать. Вы там только ругаться будете, а мне ваши городские психи и скандалы на природе не нужны. Пусть мальчик побудет со мной, отдохнет от суеты. Целых четырнадцать дней полного нервного спокойствия для моего Вадика!

Вадим сделал страдальческое лицо, опустил глаза и выразительно пнул Алину под столом ногой. Это был прямой, отработанный годами сигнал: «Давай, ори. Запрещай. Спасай меня, скажи, что я никуда не поеду!».

В первую секунду Алина действительно чуть не задохнулась от возмущения. Какие дачи? Какие грядки?! У них с Вадимом не было совместного полноценного отдыха два года! На этот отпуск она возлагала огромные надежды: по дому надо было сделать кучу всего — предстоял мини-ремонт. Кроме того, у супругов уже были куплены билеты в театр, запланированы уютные поездки за город с друзьями, забронирован столик в любимом ресторане. Она так ждала этих дней, когда они наконец-то побудут вдвоем, без спешки и рабочих авралов.

Алина уже набрала в грудь побольше воздуха, чтобы выдать гневную тираду, разбить в пух и прах планы свекрови и отвоевать отпуск мужа.

Но, посмотрев на самодовольное лицо свекрови, Алина поняла: если она сейчас откроет рот, разразится грандиозный скандал. С криками, обвинениями, хватанием за сердце и испорченными нервами на неделю вперед. И, стиснув зубы, Алина решила уступить. Просто чтобы не трепать себе нервы.

— Пусть едет, — ледяным тоном отрезала она, глядя в тарелку. — Помощь матери — это святое. Я мешать вашему единению не буду.

Следующие четырнадцать дней отпуска муж и жена провели в совершенно разных мирах.

Как только за Вадимом и свекровью закрылась входная дверь, Алина дала волю эмоциям. Весь первый день ей было откровенно плохо. Она злилась на свекровь за ее наглость, на мужа за его трусость, грустила и оплакивала их разрушенный отпуск. Она отменила все брони и просидела вечер в дурном настроении.

Но на второе утро она проснулась в абсолютно тихой квартире. Ей не нужно было вскакивать и бежать к плите. И тут Алина вдруг поняла: нет, это не поражение. Это же настоящий рай! Наступила абсолютная свобода. Можно долго нежиться в ванне с пеной, часами смотреть свои любимые сериалы, встречаться с подругами и спать сколько хочется. Не нужно ни под кого подстраиваться и выдавливать из себя слова, если нет настроения.

Она первым делом отключила все утренние будильники. Квартира превратилась в зону легального эгоизма. Плита ушла в бессрочный отпуск — Алина к ней даже не приближалась. Никаких разбросанных носков, никакого футбола фоном и вечного вопроса «Алин, а где моя синяя футболка?».

В это же самое время, в семидесяти километрах от города, Вадим проходил интенсивный курс дачной трудотерапии. И этот курс оказался суровым испытанием не только для него, но и для самой Антонины Петровны.

 

 

Свекровь, дорвавшись до «кровиночки», в начале с энтузиазмом включила внутреннего прораба. Подъем объявлялся в семь утра бодрым криком: «Солнце уже высоко, пора за лопату!». Первые несколько дней Вадим покорно жил по колено в земле, таскал доски и с дикой тоской вспоминал свой покинутый диван.

Но на третий день Вадим понял, что Алина его спасать не приедет, а отпуск стремительно превращается в ад. И тогда его внутренний ленивец поднял жестокий бунт. Вадим просто перестал слушаться.

А Антонина Петровна совершенно забыла, каково это — круглосуточно обслуживать взрослого, капризного мужчину, привыкшего к городскому комфорту. Если Алина дома деликатно не замечала его перепадов настроения, то здесь мама получила их сполна.

— Мам, а почему котлеты опять из курицы? Я хотел из говядины! — начал капризничать Вадим за обедом. — И суп пересолен. Алинка всегда по-другому делает.

К вечеру, потаскав немного досок и демонстративно подержавшись за спину, Вадим падал на диван и требовал внимания. Ему было то жарко, то холодно, то скучно. Он отказывался есть разогретое, начал требовать свежих сырников на завтрак и постоянно ныл, что у него болит поясница, мозоли на руках и вообще «в отпуске так не работают».

Вместо послушного помощника мать получила раздражительного барина, вокруг которого приходилось скакать с тарелками и мазями. Он разбрасывал вещи по всему дачному домику, часами занимал телевизор и категорически отказывался вставать в семь утра, аргументируя это тем, что «я, между прочим, в отпуске, имею право поспать».

В один день, воспользовавшись тем, что мама ушла на другой конец участка инспектировать огурцы, Вадим зашел за куст смородины и набрал номер жены.

Алина в этот момент лежала в горячей ванне с пышной шапкой лавандовой пены.

— Алина… Алина, умоляю, спаси меня! — зашипел в трубку Вадим голосом человека, находящегося в заложниках.

— Что случилось, милый? — елейным, расслабленным голосом протянула Алина, стряхивая пену с пальцев.

— У меня спина не разгибается, я дико устал. Позвони матери, устрой скандал! — в отчаянии шептал Вадим из кустов. — Скажи, что дома трубу прорвало! Потребуй, чтобы я срочно вернулся! Сделай что-нибудь! Мать меня совсем запилила, я домой хочу!

Алина улыбнулась.

— Что ты, Вадик. Как можно? Маме нужно помогать, — невозмутимо ответила она. — Ты же хороший, послушный сын. Не могу же я отрывать главного добытчика и мужчину от семейного гнезда. Помогай с фундаментом, милый. Я в тебя верю.

Ровно через четырнадцать дней, Вадим переступил порог квартиры. Он выглядел так, будто пешком пересек пустыню. Из гостиной вышла Алина. Отдохнувшая и словно помолодевшая лет на десять.

— Что-то ты не выглядишь отдохнувшим. Будто и не было отпуска, дорогой. А я так отдохнула! Надо поблагодарить твою маму, — бодро сообщила она.

Не успел Вадим возразить, как Алина набрала номер Антонины Петровны и включила громкую связь на полную мощность.

— Антонина Петровна! Добрый вечер! Вадик приехал, всё в порядке. Правда, измученный какой-то…. А я звоню вам сказать огромное, просто необъятное женское спасибо!

На том конце провода тяжело, с явным облегчением выдохнули.

— За что это? — хрипло спросила свекровь. Ее голос звучал так, словно она только что вернулась с каторги.

Ведь за эти две недели она устала гонять недовольного сына, выслушивать его нытье и стоять у плиты больше, чем за весь прошлый год. Антонина Петровна уже миллион раз пожалела о том, что вообще затеяла эту манипуляцию с дачей.

— За отпуск! Я так потрясающе отдохнула за эти две недели, пока Вадим был у вас, вы себе не представляете! — продолжала невестка. — Вы просто святая женщина! Вадим вам так помог с делами, а вы невероятно помогли мне выспаться и привести нервы в порядок. Теперь каждый его отпуск — только к вам! Никаких морей, только дача!

Антонина Петровна поняла, что своими собственными руками, пытаясь наказать и унизить ненавистную невестку, она устроила ей курорт. А на свои немолодые плечи взвалила круглосуточное бытовое обслуживание и капризы взрослого мужика. Повторения этого «счастья» она бы не пережила.

— Алиночка, милая, это вряд ли. Всё же я поняла, что муж должен проводить отпуск с женой, а не с мамой. Больше такого не повторится.

Истинная женская мудрость — это далеко не всегда умение бороться за своего мужчину с его токсичными родственниками. Чаще всего настоящая мудрость заключается в умении вовремя сделать шаг в сторону и позволить событиям идти своим чередом.

Пытаясь насолить невесткам и «поставить их на место», ревнивые свекрови слишком часто забывают одну простую истину: избавить современную, работающую женщину от обслуживания мужа на пару недель — это не суровое наказание. Это самый роскошный, дорогой и желанный подарок, который только можно придумать.

А мужчины, привыкшие годами прятаться за женскую юбку, избегая ответственности и маминых капризов, рано или поздно должны проходить жесткую терапию реальностью. Оставшись с матерью один на один, без спасительного буфера в виде «плохой жены», они очень быстро понимают истинную цену чужого комфорта.

Совсем страх потеряла! Моя мать больная лежит, а она на юбилей собралась! — прошипел муж, выбрасывая цветы в мусор

0

— Ты вообще соображаешь, что делаешь?!

Виктор швырнул букет роз прямо в мусорное ведро под раковиной. Цветы с глухим стуком ударились о пластиковое дно, несколько лепестков отлетели на плитку. Елизавета стояла у холодильника, держа в руках упаковку сыра, и молча смотрела, как её муж метался по кухне, словно загнанный зверь.

— Совсем страх потеряла! Моя мать больная лежит, а она на юбилей собралась! — прошипел он, и в его голосе звучало что-то такое холодное, что Елизавета невольно поёжилась.

Она медленно положила сыр обратно в холодильник. Пальцы дрожали — не от страха, а от той ярости, которую она научилась прятать глубоко внутри за пятнадцать лет брака.

— Виктор, твоя мать просто простудилась. Врач сказал, что через три дня всё пройдёт. А этот юбилей…

— Какой юбилей?! — он развернулся к ней, и Елизавета увидела в его глазах то самое презрение, которое за последние годы стало почти привычным. — Юбилей твоей бывшей одноклассницы? Ну да, конечно! Тебе важнее потусить с этими крашеными курицами, чем позаботиться о больной свекрови!

 

 

Елизавета сжала губы. Не крашеными курицами, а успешными женщинами, которые когда-то сидели с ней за одной партой и теперь собирались вместе, чтобы отметить сорокалетие Регины Сафоновой. Регины, которая построила карьеру в архитектуре, открыла своё бюро, объездила полмира. Регины, которая каждый раз при встрече смотрела на Елизавету с плохо скрываемой жалостью.

— Я уже купила билет на поезд, — тихо сказала Елизавета. — В Санкт-Петербург. Мероприятие завтра вечером. Я вернусь послезавтра утром.

Виктор засмеялся — коротко, зло.

— Купила билет! Ты хоть спросила у меня разрешения?

— Разрешения? — она подняла на него глаза. — Мне сорок лет, Виктор. Я не прошу разрешения.

Он шагнул к ней, и Елизавета инстинктивно отступила к стене. Виктор остановился в полуметре, его лицо исказилось.

— Ты поедешь к матери. Сегодня вечером. Я уже позвонил ей, сказал, что ты приедешь с ночёвкой, будешь за ней ухаживать. Она ждёт.

Сердце ухнуло вниз. Свекровь жила в получасе езды, в старом доме на окраине, где всегда пахло лекарствами и затхлостью. Елизавета проводила там выходные, дни рождения, праздники — бесконечные дни, когда свекровь лежала на диване и перечисляла, что нужно помыть, почистить, приготовить.

— Я не поеду, — сказала она, и голос прозвучал тверже, чем она ожидала.

Виктор замер. Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Хорошо. Тогда я позвоню Регине сам. Объясню, какая ты замечательная подруга. Расскажу, как ты бросаешь больных стариков ради шампанского и селфи.

— Ты не посмеешь.

— Посмотрим.

Он развернулся и вышел из кухни. Елизавета услышала, как хлопнула дверь в гостиную, потом — щелчок замка. Виктор закрылся там со своим ноутбуком и телефоном. Она знала, что он действительно может позвонить. Может написать. Может устроить скандал так, что Регина пожалеет о приглашении.

Елизавета опустилась на стул, положила руки на стол. Всё внутри словно скрутилось в тугую спираль. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она жила в этой квартире, в этом браке, в этой клетке из правил и запретов. Она работала бухгалтером в маленькой конторе, получала копейки, отдавала всё на общий счёт. Виктор зарабатывал хорошо — руководил отделом в IT-компании, — но каждый раз, когда Елизавета просила денег на себя, он закатывал глаза и спрашивал, зачем ей новое платье, если старое ещё не износилось.

А его мать… Его мать была отдельной историей. Женщина, которая с первого дня дала понять, что Елизавета недостаточно хороша для её сына. Что она не так готовит, не так убирается, не так одевается. Что она вообще не такая.

Елизавета встала, подошла к окну. За стеклом темнел январский вечер, где-то внизу гудели машины, мигали огни рекламы. Где-то там, в этом городе, жили люди, которые просто… жили. Без этого постоянного напряжения, без страха сказать лишнее слово.

Она достала телефон, открыла переписку с Региной. Последнее сообщение было от вчерашнего дня: «Лиза, жду тебя! Будет весело, обещаю. Столько лет не виделись нормально!»

Пальцы зависли над экраном. Написать, что не получится? Что семейные обстоятельства? Регина поймёт. Все всегда понимали. Елизавета была той, кто отменял встречи, пропускал мероприятия, извинялся и обещал в следующий раз.

Но следующего раза никогда не было.

— Чёрт, — прошептала она и убрала телефон в карман.

Потом развернулась, прошла в спальню, достала из-под кровати старый чемодан. Тот самый, который она купила когда-то для поездки к морю, но так и не съездила. Виктор тогда сказал, что отпуск перенесли, а потом как-то забылось.

Елизавета открыла шкаф, начала складывать вещи. Джинсы, свитер, бельё, косметичку. Руки действовали сами по себе, а в голове крутилась одна мысль: хватит.

Хватит жить так, словно она должна всем вокруг. Должна свекрови, должна мужу, должна этим невидимым правилам приличия, которые Виктор придумывал на ходу. Она никому ничего не должна. Она имеет право на один вечер — на один единственный вечер — когда может быть просто собой.

Дверь в гостиную открылась. Виктор вышел, увидел её с чемоданом и остановился как вкопанный.

— Что это? — его голос стал тихим, опасным.

 

 

— Я еду в Питер, — ответила Елизавета, застёгивая молнию. — Вернусь послезавтра.

— Ты спятила?

— Возможно.

Она подняла чемодан, прошла мимо него к выходу. Виктор схватил её за руку — сильно, больно. Елизавета дёрнулась, но он не отпускал.

— Если ты сейчас уйдёшь, можешь не возвращаться.

Она посмотрела на него. На его лицо, искажённое злостью. На его руку на её запястье. И вдруг поняла, что не боится. Совсем. Потому что самое страшное — это остаться. Остаться и продолжать жить в этой пустоте, где её слова ничего не значат, её желания не важны, а она сама — просто приложение к чужой жизни.

— Отпусти, — сказала она ровно.

Он смотрел ещё секунд десять, потом разжал пальцы. Елизавета взяла сумку, надела куртку, вышла в подъезд. Только там, в холодной тишине между этажами, она позволила себе выдохнуть.

Поезд уходил через два часа. Она успеет.

На улице было морозно, но Елизавета почти не чувствовала холода. Она шла к метро, чемодан стучал по ноге, а в кармане вибрировал телефон — наверняка Виктор. Она не стала доставать.

В вагоне метро напротив сидела девушка лет двадцати пяти, листала какой-то журнал, улыбалась чему-то. Беззаботная, свободная. Елизавета подумала, что когда-то и сама была такой. Когда-то у неё были планы, мечты, желания. Когда-то она хотела учиться дизайну, открыть своё дело. А потом встретила Виктора, влюбилась, вышла замуж… И где-то по пути потеряла саму себя.

На Московском вокзале было людно и шумно. Елизавета купила кофе, села на скамейку в зале ожидания. До отправления оставалось сорок минут. Она достала телефон — двенадцать пропущенных от Виктора, три сообщения. Открывать не стала.

Вместо этого написала Регине: «Еду. Буду завтра к обеду».

Ответ пришёл моментально: «Ураааа! Встречу на вокзале! Приготовься, будет незабываемо!»

Елизавета улыбнулась. Впервые за весь вечер.

Когда объявили посадку, она поднялась, взяла чемодан и пошла к платформе. Сердце билось часто, в висках стучало, но это было не от страха. Это было от предвкушения. От того странного, почти забытого ощущения, что впереди что-то новое. Что-то своё.

Поезд тронулся ровно в десять вечера. Елизавета сидела у окна, смотрела, как огни Москвы остаются позади, и думала о том, что будет дальше. Вернётся ли она вообще? Что скажет Виктору? Что будет с её жизнью?

Пока ответов не было. Но впервые за много лет ей было всё равно.

Регина встретила её на перроне Московского вокзала с букетом белых тюльпанов и криком восторга, который заставил обернуться половину пассажиров.

— Лизка! Боже, ты приехала! Я уже думала, что ты снова придумаешь отговорку!

Они обнялись, и Елизавета почувствовала, как внутри что-то тёплое шевельнулось. Регина пахла дорогими французскими духами, её волосы были уложены идеально, на шее поблёскивало тонкое золотое колье. Рядом с ней Елизавета в старой куртке и потёртых джинсах чувствовала себя серой мышью.

— Поехали ко мне, — Регина подхватила её чемодан. — У меня квартира на Васильевском, виды офигенные. Переоденешься, отдохнёшь, а вечером рванём на банкет.

В такси Регина без умолку рассказывала о своей жизни, о проектах, о поездке в Милан на архитектурную выставку. Елизавета слушала вполуха, смотрела в окно на незнакомый город. Питер встретил её серым небом и мокрым снегом, но даже это казалось каким-то особенным, не таким, как в Москве.

Квартира Регины оказалась двухуровневой студией с панорамными окнами на Неву. Елизавета остановилась на пороге, разглядывая белые стены, дизайнерскую мебель, огромные картины.

— Проходи, не стесняйся, — Регина скинула туфли и прошла на кухню. — Кофе будешь? Или что покрепче? У меня есть отличное вино.

— Кофе, — Елизавета поставила чемодан у дивана. — Регина, а кто ещё придёт на юбилей?

— Почти весь класс! Ну, те, кто в городе. Человек двадцать соберётся. Будет круто, обещаю.

Елизавета кивнула, но внутри что-то сжалось. Двадцать человек. Двадцать успешных, состоявшихся людей, которые будут рассказывать о своих достижениях, а она… Что она скажет? Что пятнадцать лет сидела дома и растворялась в чужой жизни?

Телефон завибрировал. Виктор. Елизавета сбросила вызов.

— Проблемы? — Регина протянула ей чашку с кофе.

— Муж против того, чтобы я здесь была.

Регина присела рядом, внимательно посмотрела на неё.

— Лиз, я давно хотела спросить… У вас всё нормально?

— Определение нормы зависит от точки зрения.

— Так это да или нет?

 

 

Елизавета отпила кофе. Горький, крепкий, настоящий. Не растворимый, как дома.

— Нет, — сказала она тихо. — Не нормально. Наверное, уже давно.

Регина промолчала, но взяла её за руку и сжала. Это было странно — такое простое участие от человека, с которым они виделись от силы раз в пять лет. Но почему-то именно сейчас это было важно.

Вечером они поехали в ресторан на Литейном. Банкетный зал был украшен шарами и гирляндами, играла музыка, за столами сидели знакомые лица из прошлого. Елизавета узнавала их с трудом — все изменились, повзрослели, стали другими.

— Лиза! — к ней подбежала Светлана Коршунова, бывшая отличница, а теперь, судя по всему, преуспевающий юрист. — Боже, сто лет тебя не видела! Как жизнь?

— Нормально, — улыбнулась Елизавета. — А у тебя?

— Да всё отлично! Открыла свою контору, защищаю корпоративные интересы. Вот недавно выиграла дело против одной крупной компании, сумма иска была…

Елизавета слушала, кивала, улыбалась. Внутри нарастало глухое раздражение. Все такие успешные, такие довольные собой. А она что? Она никто. Серая бухгалтерша, которая даже на юбилей одноклассницы не могла приехать без скандала.

Она извинилась и вышла в туалет. Там, глядя на своё отражение в зеркале, вдруг захотелось развернуться и уехать. Зачем она приехала? Чтобы ещё раз убедиться, как бездарно прожила жизнь?

Телефон снова завибрировал. На этот раз звонила свекровь.

Елизавета взяла трубку.

— Алло?

— Лизонька, доченька, — надтреснутый голос свекрови звучал особенно жалобно. — Витечка сказал, что ты уехала куда-то… Как же так? Я ведь совсем плохая лежу, температура тридцать восемь, а ты…

— У вас температура? — перебила Елизавета. — А врач что сказал?

— Да какой врач, я его не вызывала. Зачем тратиться? Сама справлюсь. Вот только бы ты приехала, бульончику сварила…

Елизавета закрыла глаза. Классика. Свекровь всегда умела манипулировать через жалость. И всегда это срабатывало.

— Я вернусь послезавтра, — сказала она ровно. — Вызовите врача, если так плохо.

— Как послезавтра?! Лизонька, да ты…

Елизавета сбросила вызов и выключила телефон. Руки дрожали. Она опустилась на диванчик в углу туалетной комнаты, прижала ладони к лицу.

Что она делает? Может, Виктор прав, и она действительно эгоистка? Может, надо было поехать к свекрови, как всегда?

— Эй, ты тут? — дверь приоткрылась, в щель заглянула Регина. — Всё в порядке?

— Да, — Елизавета быстро вытерла глаза. — Просто… немного душно.

Регина зашла, закрыла за собой дверь.

— Лиз, не ври. Я же вижу, что ты на взводе. Что случилось?

— Ничего. Просто… — она запнулась, потом выдохнула. — Просто я не понимаю, что здесь делаю. Все такие успешные, а я… Я никто, Регин. Обычная неудачница, которая даже из дома выйти не может без разрешения мужа.

— Стоп, — Регина присела рядом. — Ты не неудачница. Ты просто попала в плохую ситуацию. Это разные вещи.

— Да какая разница?

— Огромная. Неудачник — это тот, кто сдался. А ты же не сдалась, раз приехала.

Елизавета усмехнулась.

— Приехала убедиться, что жизнь прошла мимо.

— Или чтобы её вернуть.

Они вернулись в зал. Елизавета выпила бокал вина, потом ещё один. Разговоры вокруг гудели, кто-то включил караоке, начались танцы. Она сидела за столом и смотрела на всё это как будто со стороны.

А потом случилось то, чего она совсем не ожидала.

К их столику подошёл мужчина — высокий, седоватый, в дорогом костюме. Елизавета не сразу его узнала, но потом ахнула.

— Глеб?

Глеб Сомов, её первая любовь. Тот самый парень, с которым они встречались в выпускных классах, а потом он уехал учиться в Питер и как-то всё само собой закончилось.

— Лиза, — он улыбнулся, и она увидела те же тёплые карие глаза. — Сколько лет…

— Сколько зим, — закончила она автоматически.

Он сел напротив, и они начали разговаривать. Оказалось, Глеб работает здесь, в Питере, руководит IT-компанией. Разведён, есть дочь-студентка. Живёт один в квартире на Петроградской.

— А ты? — спросил он. — Чем занимаешься?

— Я… — Елизавета запнулась. — Работаю бухгалтером. Замужем.

— Дети?

— Нет.

Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде сожаления. Или ей показалось.

Они проговорили весь вечер. Глеб рассказывал про Питер, про работу, спрашивал про её жизнь. Елизавета отвечала уклончиво, но с каждой минутой чувствовала, как внутри что-то оттаивает. С ним было легко. Так же легко, как двадцать лет назад.

Когда банкет закончился, он предложил проводить её.

— Я у Регины остановилась, — сказала Елизавета. — Она вон там танцует.

— Тогда просто прогуляемся? — Глеб улыбнулся. — Покажу тебе ночной Питер.

Она должна была отказаться. Должна была вернуться к Регине, лечь спать, а утром уехать обратно в Москву. Но вместо этого кивнула:

— Давай.

Они вышли на улицу. Питер встретил их холодным ветром с Невы и мокрым снегом, который таял на асфальте. Глеб накинул на её плечи свой пиджак, и они пошли вдоль набережной.

— Помнишь, как мы гуляли после школы? — спросил он. — Ты всегда мёрзла, а я отдавал тебе свою куртку.

— Помню, — Елизавета улыбнулась. — А потом ты уехал, и я целый год ревела в подушку.

— Я тоже скучал. Но знаешь… Наверное, так было правильно. Мы были слишком молодые.

— А сейчас мы старые и мудрые?

— Старше точно, — он засмеялся.

Они дошли до Дворцового моста, остановились посреди пролёта. Внизу плескалась тёмная вода, над головой висело низкое небо. Елизавета смотрела на огни города и думала о том, как странно всё складывается. Ещё вчера она стояла на кухне и боялась произнести слово против мужа. А сегодня вот она — в другом городе, с человеком из прошлого, и впервые за много лет чувствует себя живой.

— Лиз, — Глеб повернулся к ней. — Можно задам неудобный вопрос?

— Давай.

— Ты счастлива в браке?

Она замолчала. Ветер трепал волосы, холод пробирал до костей, но она не чувствовала этого. Чувствовала только тяжесть этого вопроса.

— Нет, — сказала она наконец. — Наверное, никогда и не была.

— Тогда зачем?

— Я думала, что люблю. Думала, что он изменится. Думала, что я недостаточно стараюсь. А потом прошло пятнадцать лет, и оказалось, что я просто боялась уйти.

Глеб шагнул ближе, взял её за руку.

— Не поздно начать заново.

Сердце забилось быстрее. Елизавета посмотрела на него — на знакомое лицо, ставшее взрослым, на эти глаза, в которых читалось что-то большее, чем просто дружеское участие. Она могла сделать шаг вперёд. Могла позволить себе этот момент, эту близость. Могла…

Но вместо этого отступила.

— Глеб, я не могу. Прости.

Он кивнул, отпустил её руку.

— Я понимаю. Просто знай, что если тебе понадобится помощь… Я здесь. Всегда.

Они вернулись к дому Регины молча. На прощание Глеб обнял её — по-дружески, тепло — и ушёл в ночь. Елизавета поднялась в квартиру, где Регина уже спала, разметавшись на огромной кровати.

Она легла на диван, укрылась пледом и долго смотрела в потолок. Телефон лежал рядом, выключенный. Она не хотела знать, сколько пропущенных от Виктора. Не хотела слышать его голос, его обвинения, его угрозы.

Утром Регина проводила её на вокзал.

— Лиз, обещай, что не пропадёшь, — сказала она на перроне. — Давай созваниваться хотя бы раз в неделю. Хорошо?

— Хорошо, — Елизавета обняла её. — Спасибо тебе. За всё.

В поезде она включила телефон. Сорок три пропущенных вызова. Двадцать сообщений. Елизавета открыла переписку с Виктором.

Первые сообщения были злыми: «Ты пожалеешь об этом», «Моя мать из-за тебя слегла», «Ты разрушила нашу семью». Потом пошли жалобные: «Лиза, вернись, мы обсудим», «Я не хотел так грубо», «Давай поговорим нормально». А последнее сообщение, отправленное час назад, было коротким: «Твои вещи будут у двери».

Елизавета медленно выдохнула. Значит, так. Значит, это конец.

Странно, но она не чувствовала ни страха, ни паники. Только какое-то спокойствие. Пустое, почти безразличное спокойствие.

Она написала Регине: «Кажется, я осталась без квартиры».

Ответ пришёл через минуту: «Приезжай в Питер. У меня места хватит. Найдём тебе работу, устроим жизнь. Главное — не возвращайся к нему».

Елизавета посмотрела в окно. За стеклом мелькали леса, деревни, маленькие станции. Поезд вёз её обратно в Москву, в ту жизнь, которой больше не существовало. Но это не значило, что нужно туда возвращаться.

Она открыла чат с Глебом — номер он дал вчера вечером — и написала: «Привет. Можно задам странный вопрос? В твоей компании есть вакансии для бухгалтера?»

Ответ пришёл почти сразу: «Есть. И очень хорошая. Когда сможешь выйти?»

Елизавета улыбнулась.

«Со следующей недели».

Поезд мчался по рельсам, а она смотрела в окно и думала о том, что жизнь — странная штука. Иногда нужно потерять всё, чтобы найти себя. Иногда нужно сбежать, чтобы перестать бояться. Иногда нужно просто сказать «нет» и пойти своей дорогой.

В Москве она забрала вещи из квартиры — Виктор оставил три сумки у двери, даже не открыл, когда она позвонила. Хорошо. Так даже проще.

Елизавета вызвала такси, поехала на вокзал. Купила билет на вечерний поезд до Питера. Сидела в зале ожидания, пила кофе из автомата и думала о том, что впереди. О новой работе, новом городе, новой жизни.

Да, будет страшно. Да, будет трудно. Но хуже, чем было, уже не будет.

Она достала телефон, открыла галерею. Там было одно фото с юбилея — они с Региной, обнявшись, смеются. Елизавета выглядела на этом снимке счастливой. Настоящей.

Может, в этом и есть смысл — не в том, чтобы всем угодить, не в том, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. А в том, чтобы просто быть собой. Жить для себя. Дышать полной грудью.

Когда объявили посадку, Елизавета встала, взяла сумки и пошла к перрону. Без оглядки. Без сожалений.

Впереди был Питер, белые ночи, Нева, новая работа. Впереди была жизнь, которую она выберет сама.

И это было самое главное.

— Ухожу к женщине, которая меня ценит, — сказал муж. Через 8 месяцев она сама привезла его обратно с сумками

0

— Ухожу к женщине, которая меня ценит, — Толя застегнул вторую сумку и придавил её коленом, чтобы сошлась молния. — Кресло потом заберу.

— А ванная?

— А что ванная? Плитку я сбил, самое грязное сделал. Купишь бежевую, как я говорил, практичную, приеду и положу.

Ванная стояла голая с февраля. Толя три вечера отбивал старую плитку зубилом, на четвёртый объявил, что у него отнимается плечо, и с тех пор туда только заглядывал, как в чужую квартиру. Стены в выбоинах, ванна на кирпичах, отсоединённая от слива «чтобы не мешала», а под ней ведро с осколками. Зубило и молоток так и лежали на бортике, где он их оставил.

Ангелина стояла в дверях комнаты и считала. Не вслух, а так, как считала на работе, когда клиентка спрашивала, во сколько обойдутся новые набойки и молния на сапоге. В телефоне у неё был накопительный счёт, который назывался «Ванная». Всякий раз, когда Толя говорил «вот с получки и начну», она переводила туда тысячу-другую. С получки Толя начинал три года. На счёте лежала девяносто одна тысяча четыреста. Про этот счёт Толя не знал. Он вообще не интересовался, на что живёт родительская двушка, которая была Гелиной задолго до всякого Толи.

 

 

— Это которая из парикмахерской? — спросила Геля.

— Эмма. Её зовут Эмма. И не надо таким тоном.

— Я нормальным тоном.

— Вот этим нормальным ты меня и доконала. Я сутки отстою, прихожу, а ты: Толя, мусор. Толя, кран. Толя, ванная. Меня здесь не ценят, Геля. А Эмма слушает. Я ей рассказываю, а она слушает.

— Про что рассказываешь?

— Про жизнь. Про тебя тоже.

— Ну хоть где-то про меня слушают.

— Вот. Вот об этом я и говорю. — Толя поднял палец. — Я тебе душу, а ты мне шуточки. Я в прошлом месяце сказал, что у меня спина. Ты что сделала?

— Мазь купила.

— Мазь. А Эмма спросила, как я себя чувствую. Разницу понимаешь?

— Понимаю. Мазь была за шестьсот сорок.

Толя засопел, сходил в комнату и вернулся с подушкой под мышкой.

— Подушку свою беру. Ортопедическую. Четыре девятьсот, между прочим.

— Бери.

— Вот так легко, да? Могла бы хоть спросить, куда я.

— Куда ты, Толя?

— К Эмме, я же сказал. — Он запихнул подушку в сумку поверх свитеров. — Ты никогда не слушаешь.

Потом сел на пуфик и стал надевать ботинки. Кот Барон, серый и толстый, вышел в прихожую и сел возле сумок, как провожающий на перроне.

— Барона не возьму, — сказал Толя, не глядя на кота. — Эмма не любит шерсть.

— А я, значит, люблю.

— Ты ко всему привыкшая.

Девятое марта в этом году выпало выходным, потому что Восьмое пришлось на воскресенье. Вчера Толя подарил ей пять тюльпанов из «Магнита» и коробку конфет, а сегодня ушёл с двумя сумками. Тюльпаны стояли на кухне в банке и ещё даже не раскрылись. Геля съела из коробки три конфеты подряд и решила, что прощальные они или нет, а вкусные.

Вечером она пошла мыться. Набрала в большой таз горячей воды, встала в него посреди голой ванной и поливалась из кувшина. Воду потом вёдрами носила в унитаз. Барон сидел на пороге и смотрел на неё так, будто это она от него ушла.

***

— Гелька, ты чаво с мокрой головой? — Григорий Ефимович поднял глаза от колодки. — Март на дворе, прохватит.

Григорий Ефимович чинил обувь в их мастерской у Колхозной площади дольше, чем Геля там работала, и ни разу никому не сказал, что вещь починить нельзя. Геля принимала заказы и решала, что делать с сапогами, которые клиентки приносили со словами «спасите, это мои любимые».

— Я, Григорий Ефимович, в тазу моюсь. Вторую неделю.

— Это как?

— Стоя. Толя ванну от слива отсоединил, а обратно не успел. Ушёл.

— Куда ушёл?

— К женщине, которая его ценит.

Григорий Ефимович отложил молоток.

— Ну-ну. Пущай ценит. Я, Геля, последний раз в тазу мылся мальцом, в Демидове, у мамки на кухне. Так у нас хоть печка топилась. А ты в городе, на пятом этаже, и как у бабки моей в деревне.

— Мне мастер нужен. Плиточник. Чтобы и ванну подключил.

— Рустам, — сразу сказал Григорий Ефимович. — Который ко мне каждую осень рабочие ботинки подбивать носит. Он плитку кладёт. Не пьёт, не болтает, вперёд денег не берёт. Я ему позвоню.

Рустам пришёл в субботу. Невысокий, молчаливый, с чемоданчиком и длинным уровнем под мышкой. Он долго водил ладонью по стенам, постучал костяшками там и тут.

— Кто сбивал?

— Муж.

— Зубилом сбивал. Тут до кирпича, тут бугор. Выравнивать надо. — Он померил, посчитал в телефоне. — Работа и материал восемьдесят шесть. Если плитку не самую дорогую. Я днём на объекте, к вам вечером и в воскресенье. Месяца два.

— А ванну подключите?

— Ванну сегодня. Что вы в тазу.

— А за ванну сколько?

— Это в восемьдесят шесть. Я же сказал, работа.

Через час ванна стояла на месте, под ней блестел новый слив, и Геля впервые за месяц лежала в горячей воде среди голых стен. Барон сидел на бортике и трогал воду лапой, проверял, не обманывают ли.

Плитку Геля выбирала сама, в салоне на выезде из города, где пахло клеем и кофе из автомата.

— Возьмите бежевую, — посоветовала продавщица. — Практичная, все берут.

— Мне её три года советовали.

— И как?

— Три года и не положили.

Геля прошла вдоль стенда и остановилась у тёмно-зелёной, с неровным глянцем, будто каждую плитку делали руками.

— Вот эту.

— Зелёную редко берут, — предупредила продавщица. — Смелая вы.

— Я не смелая. Я одна выбираю.

 

 

Рустам, увидев коробки, только спросил:

— Затирка белая или в тон?

— Белая.

— Белую мыть надо.

— Помою.

Рустам кивнул и больше про цвет не говорил ни разу.

В середине апреля позвонил Толя.

— Гель, ящик мой с инструментом где?

— На работе у меня. Мастер просил убрать, чтобы под ногами не мешался.

— Ну я заеду. Эмма полку в прихожую хочет, повешу.

Заехал он в четверг, когда Геля ушла на рынок за набойками, и ящик ему выдавал Григорий Ефимович. Рассказывал он потом с удовольствием, два раза.

— Стоит, Геля, сияет. Рубашка новая, в клеточку. Я ему: ну что, Анатолий, ценят тебя там? Ценят, говорит, Григорий Ефимович, наконец-то. Ну, говорю, раз ценят, ты и ящик свой цени. Он у тебя с февраля не открывался, обиделся небось. Насупился, забрал и пошёл.

Рустам приходил вечерами и по воскресеньям, говорил за вечер слов десять, из них половину Барону. Барон ходил за ним хвостом и спал в коробке из-под затирки. В начале июня Рустам собрал инструмент, вымыл за собой пол и позвал Гелю.

— Всё. Принимайте.

Геля зажгла свет и долго стояла на пороге. Зелёные стены, белые швы, ровные, как по линейке. У самой ванны висела полочка под шампуни, Рустам повесил её в последний вечер, без всякой просьбы.

Восемьдесят шесть тысяч ушли со счёта «Ванная». Пять тысяч четыреста остались, и Геля переименовала счёт в «Мелочи».

В понедельник она показала фотографию Григорию Ефимовичу. Тот надел очки, отодвинул телефон на вытянутую руку и долго разглядывал.

— Зелёная, — сказал он наконец. — Ишь ты. А Толя видал?

— Нет.

— И не показывай. Пущай сам когда-нибудь увидит. Я на его лицо посмотреть хочу.

— Вы-то откуда посмотрите?

— А ты мне расскажешь. Ты рассказываешь хорошо, — Григорий Ефимович вернул телефон и взялся за сапог. — Вот тебе и вся разница между мастером и мужем, Гелька. Мастеру заплатил, он и сделал. А мужа цени, цени, а он, может, и не сделает.

В июне они с Толей развелись через ЗАГС по общему заявлению. Толя пришёл в той же рубашке в клеточку и на выходе сообщил, что в этом браке его не ценили. Регистратор ответила, что это уже не к ней.

Летом выяснилось, что продуктов Геле нужно вдвое меньше. По привычке она ещё в марте взяла в «Пятёрочке» килограмм сосисок, и потом три недели Барон получал сосиску к ужину, а Геля доедала остальное на завтрак. В июле она посчитала. При Толе на еду уходило двадцать четыре тысячи в месяц, теперь выходило двенадцать. Толя всегда говорил, что ест как птичка. Птичка, выходит, клевала на двенадцать тысяч.

И вечером стало тихо. Толя включал телевизор, едва разувшись, и спорил с ним до ночи: с депутатами, с футболистами, с девушкой из прогноза погоды. Теперь телевизор молчал неделями. Геля по вечерам читала и впервые за много лет услышала, как у соседей сверху ходят часы с боем.

В июле Барон залез в Толино кресло. Раньше туда было нельзя, Толя сгонял его свёрнутой газетой. Сначала кот посидел на краешке, оглядываясь на дверь, потом лёг, а через неделю уже спал там каждую ночь, свесив хвост с подлокотника. Кресло Толя так и не забрал.

В августе позвонила из Ярцева Толина мать, Валентина Петровна. Звонила она Геле раз в год, на день рождения, а тут вдруг среди недели.

— Гелечка, что ж вы так-то? Он мне только сейчас сказал, что вы с июня в разводе. Я думала, вы поругались, помиритесь.

— Не помиримся, Валентина Петровна.

— Толик говорит, у него всё хорошо. Женщина, говорит, ценит, котлеты каждый день. Я ему: а ты ей что? А он мне: я, мама, ей себя. — Валентина Петровна помолчала. — Он у меня нежный, Гелечка. Его ценить надо. Я ж его всю жизнь ценю.

— Я знаю, Валентина Петровна.

— Ты, если что, не держи на него. Он не со зла, это у него от спины.

Геля пообещала не держать.

В октябре, в первые заморозки, позвонил сам Толя.

— Гель, куртка моя зимняя где?

— В шкафу висит.

— Пусть висит. Не выбрасывай. Я, может, сам заеду.

— Заезжай, заберёшь.

— Посмотрим, — сказал Толя таким тоном, будто это Геля его о чём-то просила.

***

В субботу, седьмого ноября, ровно в двенадцать, в дверь позвонили. Геля открыла с Бароновой миской в руке.

На площадке стояла женщина в пуховике нараспашку, с короткой стрижкой цвета спелой вишни. За её спиной у перил переминался Толя. У его ног стояли две знакомые сумки и третья, новая, большая, ещё в магазинных складках.

— Здравствуйте. Я Эмма. Я привезла вам вашего. Забирайте.

Толя смотрел в потолок, как будто привезли не его.

— Проходите, Эмма, — сказала Геля. — Чаю?

— С удовольствием. Я с восьми утра его носки по квартире собираю, у меня маковой росинки во рту не было.

Толя шагнул следом и остановился в прихожей. Сумки он поставил одну на другую и сел сверху. Геля ничего ему не сказала, ни «заходи», ни «иди». Он так и остался сидеть между тумбочкой и дверью, в куртке, с шапкой на коленях.

На кухне Эмма сняла пуховик, повесила его на спинку стула и обхватила чашку обеими руками.

— Восемь месяцев, — сказала она. — Восемь месяцев он у меня жил, лежал на диване и рассказывал, как вы его не ценили.

— Подробно?

— Очень. Он ко мне ещё в январе стричься пришёл. Сел в кресло и сорок минут рассказывал, как его дома не ценят. Я стригу, он рассказывает. Мы, парикмахеры, слушать привычные. Мне его жалко стало.

— А мне он сказал, что вы его цените.

— Так я и ценила. Сорок минут бесплатно слушала, а стрижка шестьсот. А потом он у меня жил, и я про вас всё узнала. Мусор вы его заставляли выносить. Кран просили. За ванную пилили.

— Пилила. С получки до получки.

— Я сначала жалела. Думаю, бедный мужик, затюкали совсем. Ну, думаю, я-то оценю. Котлеты, рубашки. Сутки он отработает, трое лежит. Говорит, восстанавливается. В апреле сказал, полку в прихожую повешу. Ящик с инструментом привёз.

— Повесил?

— Вон она, — Эмма кивнула в прихожую. — В третьей сумке. Доски, кронштейны, шурупы в пакетике. С апреля у меня под шкафом пролежала. Я подумала, его полка, он выбирал, пусть забирает.

В прихожей скрипнула сумка.

— Я бы повесил, — сказал Толя. — У тебя стены не те.

— У меня стены те, — Эмма даже не обернулась. — Кран у меня в ванной капал. Толя, говорю, посмотри. Посмотрю, говорит. Две недели смотрел. Я сантехника вызвала, так он обиделся, что я его не дождалась. Дальше. Продукты. «Эммочка, возьми пока со своей, я потом отдам». Восемь месяцев потом. Один раз, Ангелина, я попросила его мусор вынести. Один раз. У меня в девять клиентка, руки в краске. Так он три дня со мной не разговаривал. Лежал и молчал в мою сторону.

— Он умеет.

— Я его оценила. По достоинству. Он теперь говорит, что и я его не ценю.

— А сумки вы зачем собирали? Он сам не мог?

— Он начал, — Эмма усмехнулась. — В среду. Одну сумку открыл, рубашку туда положил и лёг отдохнуть. Я до субботы ждала, потом сама. Мне, Ангелина, сорок семь лет, у меня своя квартира и своя работа. Я думала, мне в доме мужчина нужен. А мне, оказывается, полка нужна была.

В дверь кухни заглянул Барон, посмотрел на гостью и ушёл обратно в комнату.

— Это Барон? — Эмма проводила его глазами. — Он мне про него рассказывал. Что кот по нему тоскует, ночами под дверью сидит.

— Тоскует. В его кресле.

Эмма засмеялась так, что чуть не пролила чай. Геля подлила ей ещё и подвинула вазочку с сушками.

— А мне он рассказывал, что вы его ждёте, — Эмма взяла сушку и разломила в кулаке. — Что одумаетесь и позвоните. Что ванная без него развалилась. Я и подумала: раз ждёт, пусть получает.

— Эмма, мы с июня в разводе.

— Как в разводе?

— Через ЗАГС. Он туда сам пришёл, в рубашке в клеточку.

— Это я ему покупала, — Эмма положила сушку. — Он мне сказал, что в пятницу у него медкомиссия.

— Я его обратно не приму. Не обязана и не буду. Он не мой, Эмма. Он с марта ничей.

Эмма посмотрела на Гелю, потом в сторону прихожей.

— А я ему, дура, третью сумку купила, чтобы полка влезла.

Из прихожей донёсся вздох.

— Меня здесь не ценят.

— Слышите? — Эмма подняла палец. — Каждый вечер. Теперь и у вас.

Толя открыл рот, чтобы продолжить, и вдруг огляделся по прихожей, на зеркало и на свои сумки, как будто проверял, в какой он квартире. Ничего не добавил.

Минуту на кухне было тихо. Потом Толя встал с сумок.

— Гель. Можно хоть в ванную зайти? Посмотреть.

— Зайди.

Он щёлкнул выключателем и остановился на пороге. Эмма и Геля выглянули из кухни. Толя стоял и смотрел на зелёные стены долго, как в музее смотрят на картину, которую не понимают, но слышали, что дорогая.

— Я же говорил — бежевую.

— Ты говорил. Я сделала.

Эмма подошла и заглянула ему через плечо.

— Ой, красота какая. Это кто ж делал? И долго?

— Мастер. Два месяца, по вечерам. Восемьдесят шесть тысяч вместе с плиткой.

— Подождите, — Эмма повернулась к Геле. — А он вам её три года обещал?

— Каждую получку.

— Я у себя третий год на кафель коплю, — Эмма покачала головой. — Тоже, видимо, ждала, пока кто-то ценить начнёт.

Толя выключил свет и вернулся на сумки.

— Толя, ты куда теперь? — спросила Геля.

— К матери. В Ярцево. С автовокзала позвоню ей.

— Я довезу, — сказала Эмма. — Мне по пути, у меня в два клиентка.

— Ты же говорила, тебе в другую сторону.

— Мне теперь в любую сторону по пути.

Толя поднялся, заглянул в комнату и кашлянул.

— Кресло моё заберу.

В кресле спал Барон. Он лежал на спине, раскинув лапы, и на Толю даже глаз не открыл. Толя постоял, посмотрел на кота, на шерсть на подлокотниках.

— Потом заберу.

Эмма уже обувалась.

— Ангелина, а как вы его вообще терпели? С ванной этой, с получкой.

— Я не терпела. Я копила.

Эмма подумала и кивнула, как будто записала себе.

— А телефон вашего плиточника дадите?

— Записывайте. Рустам. Скажете, от Гели из обувной, он поймёт.

Эмма записала и спрятала телефон в карман.

— И на стрижку ко мне приходите. На Гагарина, я вас без записи возьму. Чёлку бы вам покороче, вам пойдёт.

— Приду.

— Полку маме отвезёшь, — сказала Эмма Толе. — Хоть у неё повесишь.

— У мамы стены не те.

Геля достала из шкафа Толину зимнюю куртку и протянула ему.

— Возьми. В Ярцеве холоднее.

Толя перекинул куртку через руку, взял две старые сумки, Эмма подхватила третью, с полкой.

— Вот, — сказал Толя с порога. — Плиточника она ценит.

Эмма пропустила его вперёд и, уже с лестницы, махнула Геле рукой.

Геля закрыла дверь и вернулась на кухню. Чаепитие кончилось, и она вымыла две чашки, свою и Эммину, и поставила их сохнуть. Из кухни было видно комнату и Толино кресло. Барон спал в нём, свесив с подлокотника серый хвост, и не проснулся, даже когда внизу хлопнула дверь подъезда.