Надо Знать

Никита заглядывал к матери дважды в неделю, хотя женат был уже третий год. Тамара Игоревна встречала его всегда одинаково — с тёплым словом и остывшим на плите чаем, который она забывала подогреть. В тот вечер она держалась иначе: суетилась, поправляла салфетку, будто собиралась с духом.

— Никитушка, ты садись, садись, — говорила она, подвигая табурет. — Разговор у меня к тебе.

— Ну вот, начинается, — усмехнулся он. — Ты когда так руки складываешь, значит, мне сейчас достанется.

— Да не достанется тебе ничего, — вздохнула она. — Про Ларису я хочу поговорить.

— Про сестру? Что стряслось?

 

 

Тамара Игоревна опустилась напротив, теребить край скатерти она не стала, только сжала ладони.

— Ничего не стряслось. В том и беда, что уже сколько лет ничего у неё не меняется. Двоих поднимает одна, света белого не видит.

— Мам, я в курсе, — мягко сказал Никита. — Я ей и с ремонтом помогал, и Гоше велосипед брал.

— Велосипед — это хорошо, — кивнула она. — А ты знаешь, что она нигде и не была, кроме нашего города, дачи да Сочи?

— Какого Сочи?

— Того самого, единственного. Она тогда олимпиаду выиграла, девчонкой ещё, и победителей к морю свозили. Вот и все её моря, сынок. Одно, на всю жизнь.

*

Никита помолчал, покручивая ложку в остывшем чае.

— Ты к чему клонишь, я, кажется, догадываюсь, — наконец произнёс он.

— Ты же с Ингой в тур собрался. Ты сам рассказывал, — осторожно начала Тамара Игоревна. — Так, может, взял бы Ларису с ребятишками? Пусть дети море увидят.

— Мам, ну ты даёшь, — он покачал головой. — У меня и кредит за технику, и работы по горло. Тур на двоих брать — одно, а на пятерых…

— Я не давлю, — быстро сказала она. — Я прошу подумать. Хоть немножко подумать, а?

— Подумать я всегда готов. Думать — это самое дешёвое удовольствие, за него пока не берут доплату.

— Вот и подумай. А я тебя чаем напою нормальным, этот совсем застыл.

Никита поднялся и прошёл в свою старую комнату. Здесь до сих пор жило детство — потрёпанные книжки, полка, где вперемешку стояли его и Ларисины кубки. Он провёл пальцем по корешкам и вспомнил вдруг, как сестра, младшая, худенькая, нервничала сильнее него самого, когда он не мог вызубрить стихотворение к уроку.

Он помнил, как именно ей первой рассказал про свою первую влюблённость, а не наоборот. И как она однажды прибежала к нему, бледная и счастливая, и шёпотом сообщила, что ждёт ребёнка, — раньше, чем узнала об этом их мать. Они всегда были друг у друга первыми слушателями.

Никита вышел во двор, чтобы проветрить голову. На качелях сидели племянники: Гоша сосредоточенно водил карандашом по листу, а Соня, вцепившись в цепь качелей, заглядывала брату через плечо.

— Гош, а дельфины прямо к берегу подплывают? — спрашивала Соня.

— Ага, — важно отвечал мальчишка. — Вот тут у меня море, синее-синее. А тут пирамиды нарисую, дядя Никита нам всё покажет.

— А мороженое там дают?

— Там всё дают, глупенькая. Дядя обещал.

Никита стоял, не шевелясь, и смотрел, как на листе рождается кривая, наивная карта мечты — синее пятно, треугольники пирамид, чёрточки-дельфины. Он понял, что мать давно уже всё обговорила с дочерью, а может, и внукам напела, что дядя повезёт их к морю. Внутри поднялась злость: вот так, тихонько, исподтишка, его загнали в угол чужой надеждой.

Он вернулся в дом резче, чем хотел.

— Мам, ты Лариске уже всё пообещала за меня, да? — спросил он, стараясь держать голос ровным. — Дети вон карту рисуют, дельфинов ждут.

— Никитушка… — она виновато отвела глаза. — Я только намекнула. Чуть-чуть.

— «Чуть-чуть» у тебя всегда с последствиями.

Он вышел на крыльцо и набрал сестру.

— Ларис, привет. Скажи честно: мать с тобой про море говорила?

На том конце повисла пауза, потом сестра тихо произнесла:

— Ты не сердись. Она намекала, что ты вроде хочешь ребятам море показать. Я и не поверила сначала.

— А детям кто про дельфинов рассказал?

— Гоша сам придумал, — голос её дрогнул. — Он теперь эту карту из рук не выпускает.

Никита закрыл глаза, посчитал до трёх. Он прекрасно понимал: сестра с её расходами и двумя детьми ещё лет десять к морю не выберется.

— Ладно, — сказал он. — Я поговорю с женой. Ничего не обещаю, но поговорю. Только Гоше пока про пирамиды не подтверждай, вдруг сорвётся.

— Спасибо тебе, — прошептала Лариса, и он услышал, как она заплакала. — Спасибо, братик.

Дома Инга встретила новость холодной злостью. Она стояла посреди комнаты, скрестив руки, и смотрела на мужа так, будто он предложил ей переехать в шалаш.

 

 

— То есть я правильно поняла, — процедила она. — Ты хочешь превратить наш отпуск в детский сад с твоими племянниками и нищей сестрой?

— Инга, полегче, — спокойно сказал Никита. — Сестра у меня не нищая, а уставшая. Это разные категории.

— Ой, только не начинай! Пик сезона, цены космос! Лишние рты, лишние деньги! У нас романтическое путешествие, а ты мне табор притащить хочешь!

— Табор — это громко. Двое детей и один взрослый.

— Один взрослый, который будет ныть, что дорого! — она повысила голос. — Знаешь, кому море нужно? Тем, кто его заработал! А не тем, кому и в огороде летом отлично!

— Интересная у тебя география счастья, — хмыкнул он. — По этой логике твои родители вообще к морю не приближались ни разу.

Инга осеклась, будто налетела на невидимую стену.

— При чём тут мои родители? — прошипела она.

— При том, что «нищими» ты бросаешься легко, а сама на Чёрном море была ровно один раз, — ответил Никита. — Так что давай без сортировки людей на достойных и недостойных.

— Всё равно я против! — она рубанула ладонью воздух. — Отменяй свои фантазии, пока не поздно!

*

Никита не стал спорить до ночи. Он знал за собой одно свойство, которым втайне гордился: он не умел откладывать неприятное на потом. На следующий день он поехал к матери.

— Мам, я честно попробовал, — сказал он с порога. — Инга упёрлась. Против, и всё тут.

— Ну что ж, — Тамара Игоревна вздохнула и вдруг ушла в комнату. Вернулась с конвертом. — Вот, возьми.

— Это что?

— Сбережения мои. Тут, может, и не хватит на всё, но большую часть закрою. Только свози их, Никитушка. Прошу.

Он смотрел на конверт и чувствовал, как злость на весь этот тихий заговор куда-то тает.

— Мам, ну ты и хитрюга, — тихо сказал он. — Ты же понимаешь, что после такого я отказать не могу.

— Понимаю, — она чуть улыбнулась. — Я тебя тридцать лет знаю.

— Ладно. Возьму я твой конверт. Но с одним условием: половину потом верну, как разберусь с кредитом.

— Договорились, обманщик.

Домой он вернулся с решением: раз жена против общего тура — он оформит сестре отдельный. Свою поездку с Ингой оставит как есть, а Ларисе с детьми возьмёт билеты и отель отдельно.

*

Вечером он открыл ноутбук, листал варианты отелей. Инга подошла сзади, глянула на монитор — и завелась с полуоборота.

— Это ещё что? — она ткнула пальцем в экран. — Ты серьёзно ищешь им отель?

— Серьёзнее некуда, — не оборачиваясь, ответил Никита. — Отдельный. Тебя это никак не касается.

— Меня всё касается! Мы — семья, а ты за моей спиной деньги разбазариваешь!

— Деньги не наши, а материны. Она оплатила почти всё сама.

— Да мне без разницы, чьи! — голос её взлетел. — Мне детский сад вместо отдыха не нужен, понимаешь ты? Не нужен!

— Так его тебе никто и не предлагает, — он повернулся и посмотрел на неё спокойно. — Они летят отдельно. Ты вообще их не увидишь.

— А деньги-то откуда? Опять из общего!

— Инга, ты сейчас с воздухом воюешь. Успокойся.

— Не смей меня успокаивать! Ты выбираешь их, а не меня!

Никита закрыл ноутбук и произнёс негромко:

— Знаешь, один умный человек когда-то сказал: «Настоящая щедрость к будущему состоит в том, чтобы отдать всё настоящему». Я, пожалуй, побуду щедрым. А ты решай сама, что для тебя важнее.

Через несколько дней Никита позвонил сестре.

— Лариса, слушай сюда. Забронировал номера и билеты на самолёт. Гоше скажи, что пирамиды пока подождут, но море точно будет.

— Никита… — сестра захлебнулась. — Ты не представляешь…

— Представляю. Ты сейчас плачешь, а я держусь, — пошутил он. — Собирайте вещи. И крем от солнца купите, ваша белая гвардия сгорит за час.

Инга слышала этот разговор. Она стояла в дверях, губы её были плотно сжаты, но не сказала ни слова. Ни единого. Просто развернулась и ушла в спальню.

Прошла неделя. Никита вернулся домой поздно — Инги не было. Ни вечером, ни ночью. Он набрал её, и услышал в трубке лёгкую, почти издевательскую интонацию.

— Ты где? — спросил он.

— А где, по-твоему? — рассмеялась она. — В Турции. Отдыхаю. Сама. Без тебя.

— Замечательно. И как водичка?

— Тёплая! А ты сиди дома со своими племянниками, — бросила она. — Я это специально сделала, чтоб ты понял: со мной так нельзя.

— Понял, — ровно сказал Никита. — Кстати, обрадую: сестра летит не в Турцию. Она на Кипре будет, в другом месте. Так что она с тобой даже случайно не пересечётся.

— Что? — Инга явно растерялась. — На Кипре?

— На Кипре. Хорошего отдыха. Ноги в воду опусти, помогает.

— Ну и ладно! — фыркнула она и отключилась.

 

 

Никита ничего не сказал матери о том, что жена улетела одна. Не знала и Лариса. Через пару дней он проводил сестру и племянников в аэропорт. Гоша прижимал к груди свою карту, Соня без умолку тараторила про дельфинов, и лица у обоих сияли так, что прохожие оборачивались.

— Дядя Никита, а ты точно к нам приедешь? — дёргала его за рукав Соня.

— Приеду проверить, не съели ли вас акулы, — серьёзно кивнул он. — Ведите себя прилично, слушайте маму.

— А акулы там есть? — испугался Гоша.

— Только маленькие, размером с твою фантазию. Летите уже.

Он смотрел, как они уходят к стойке регистрации, и на сердце стало легко. Ровно до вечернего звонка.

— Никит, — раздался в трубке недовольный голос Инги. — Мне тут одной скучно. И деньги кончаются. Переведи.

— Скучно? — переспросил он. — А ты же специально одна поехала. Наслаждайся результатом.

— Хватит умничать! Просто скинь денег, тут всё дорого!

Он молчал секунду, вторую. Ни слова извинения. Ни намёка на «прости». Только «переведи».

— Денег нет, Инга, — сказал он наконец. — Часть ушла на путёвку сестре, часть — на кредит. Осталась бронь на двоих в Турцию, невозвратная. Так что я даже в минусе.

— Как это нет? — взвизгнула она. — Ты обязан!

— Я много кому обязан. Тебе — в последнюю очередь.

В тот вечер Никита сел на кухне и долго думал. Не о деньгах — о том, что будет дальше. Если сегодня человек улетает назло, требует и не извиняется, то завтра будет только хуже.

Он не стал ждать её возвращения, чтобы «поговорить по-взрослому». Он поднялся, достал сумки и спокойно, без спешки, собрал свои вещи. Квартиру эту когда-то нашла и снимала Инга, до него, — просторную, с дорогой мебелью, которой она страшно гордилась.

Через две недели Инга вернулась. Дома было пусто: ни мужа, ни его вещей. Она заметалась — подходил срок вносить аренду, а платить одной ей было тяжело, да и нечем. Она схватила телефон.

— Ты где, вообще, потерялся? — закричала она.

— Не потерялся, — отозвался Никита. — Грею косточки на солнце, ноги в воде. Я всё-таки улетел, как и планировал.

— Куда улетел?! — она задохнулась. — Ты… ты не сдал билеты? Бронь? Ты один там, да?!

— Не совсем один. Но точно не с тобой.

— Я на развод подам! — сорвалась она. — Слышишь? На развод!

— Поступай как хочешь, — почти добродушно сказал он. — Я, знаешь, уже смирился. Так даже честнее будет.

И отключился первым.

*

Инга, кипя от злости, тут же оформила заявление через сервис — быстро, на эмоциях, тыча в экран. Отправила. И только когда всплыло подтверждение, до неё стало доходить, что она натворила своими руками. Она опустилась на пол у стены и разрыдалась — громко, некрасиво, впустую.

А в это время Никита сидел в шезлонге и смотрел на берег. Море было ровным и синим, точь-в-точь как на детском рисунке Гоши. Он поднял бокал с холодным соком и улыбнулся своим мыслям.

По кромке воды, осторожно ступала Тамара Игоревна. Она заходила в воду медленно, недоверчиво, как человек, который слишком долго ждал этого мгновения.

— Мам, ну ты чего застыла? — крикнул он ей. — Заходи смелее, вода как парное молоко!

— Ой, Никитушка, боязно! — засмеялась она. — Я в последний раз в море заходила, когда пионерские лагеря были!

 

 

— Так значит, самое время наверстать!

— А не холодно?

— Тепло, мам. Иди.

Она сделала ещё шаг, и вода коснулась её колен, и на лице её было столько простого, чистого счастья, что все прежние скандалы вдруг стали казаться чем-то маленьким и далёким. Вместо жены рядом с ним стояла та, кто всю жизнь тихонько тянула других к морю, ни разу не попросив ничего для себя.

— Никита, — сказала она, замерев по пояс в воде. — А Лариса-то с детками где сейчас, как думаешь?

— На Кипре, дельфинов пугают, — усмехнулся он. — Гоша, наверное, уже всю карту исправляет по фактам.

— Хорошо-то как, — прошептала она. — Всё-таки хорошо.

— Хорошо, мам, — согласился Никита и подставил лицо солнцу. — Иногда, чтобы всё стало на свои места, надо просто перестать бояться сделать шаг. Хоть в воду, хоть из брака.

Галина случайно услышала разговор свёкра с мужем. Одна фраза перевернула всё, что она знала о своей семье. И о себе самой.

Галина услышала всё случайно. Она шла из ванной в спальню, босиком по холодному ламинату, и остановилась в коридоре, потому что Костя говорил по телефону на кухне. Дверь была приоткрыта. Голос свёкра в динамике звучал так отчётливо, будто Геннадий Павлович сидел за столом рядом.

Она не собиралась подслушивать. Просто замерла, как замирают, когда слышат своё имя.

— Ты мне скажи честно, Костян. Ты с ней вообще счастлив?

 

 

Тишина. Галина прижала ладонь к стене. Обои были чуть влажные, как всегда зимой в этом углу.

— Пап, ну что за вопросы на ночь глядя.

— Нормальные вопросы. Я отец, имею право спросить. Мать вон переживает, спать не может.

— Из-за чего переживает-то?

— Из-за тебя, из-за чего. Ты какой-то потухший стал. Мать говорит, глаза у тебя, как у деда перед пенсией были. Пустые.

Костя хмыкнул. Галина знала этот звук. Он так делал, когда не хотел отвечать, но и врать не мог. Хмыкал, и собеседник обычно переключался на другое. Но Геннадий Павлович не переключился.

— Я тебя серьёзно спрашиваю. Ты можешь мне по-мужски ответить?

— Пап. Всё нормально.

— «Нормально». Ненавижу это слово. Твоя мать двадцать лет мне говорила «нормально», а потом оказалось, что у неё язва и нервы в хлам. Нормально, Костя, это когда человек улыбается и не врёт при этом.

Галина стояла в коридоре. Пальцы ног начали мёрзнуть. Она переступила с ноги на ногу, стараясь не шуршать.

Они жили вместе семь лет. Познакомились на дне рождения общего знакомого, в кафе на Таганке, где было слишком громко и слишком много людей. Костя сидел в углу и ел оливки, доставая их из банки пальцами. Галина подсела, потому что рядом с ним было единственное свободное место. Он протянул ей банку и сказал: «Осторожно, с косточками». Это был весь их первый разговор.

Потом были три года ухаживаний, свадьба в ноябре, переезд в двушку на окраине. Ремонт, который они делали сами: Костя клеил обои криво, она выравнивала. Он смеялся, что у неё руки хирурга. Она отвечала, что у неё руки женщины, которая устала жить с кривыми стенами.

Дочка родилась на второй год. Полина, Полинка, Поля. Четыре с половиной килограмма, крупная, с кулаками размером с абрикос. Костя держал её в роддоме и молчал минут пять. Галина думала, что он в шоке. А он потом сказал: «Я запоминал. Хотел запомнить, как это. Чтобы потом не забыть».

И не забыл. Первые два года он был рядом. Вставал ночью, носил Полю по квартире, пел ей что-то неразборчивое. Галина просыпалась от его шагов и снова засыпала, потому что шаги были ровные, спокойные. Как метроном.

А потом что-то сместилось. Не резко, не с хлопком. Просто однажды она заметила, что он приходит с работы и сразу идёт в душ. Раньше он сначала шёл к Поле, целовал её в макушку, спрашивал у Галины, как день. А тут: ботинки, куртка, душ. Потом ужин в тишине. Потом телефон.

Она не стала спрашивать. Решила, что у него тяжёлый проект на работе. Костя работал инженером на заводе вентиляционного оборудования, и каждые полгода там случался какой-нибудь аврал: то сертификация, то проверка, то новый заказчик с требованиями на сорок страниц. Она привыкла к этим циклам.

Но этот цикл не закончился.

Голос свёкра в динамике стал тише, будто Геннадий Павлович отодвинул телефон или наклонился к чему-то.

— Послушай. Я не лезу в вашу жизнь. Но мне мать сказала одну вещь, и я не могу теперь спать спокойно.

— Какую вещь?

— Она говорит, что Галина ей звонила. Неделю назад. И плакала.

У Галины пересохло во рту. Она действительно звонила свекрови. Лидия Сергеевна была из тех женщин, которые не задают лишних вопросов. Ей можно было позвонить и молчать в трубку, и она бы просто сказала: «Я тут, девочка. Дыши». Так и было. Галина позвонила, потому что было воскресенье, Костя уехал «на склад» в свой выходной, Поля спала после обеда, и стены давили так, что хотелось выйти на балкон и кричать.

Она не кричала. Она набрала Лидию Сергеевну и заплакала. Без слов, без объяснений. Просто плакала, а свекровь слушала и иногда говорила: «Ничего, ничего, бывает».

Галина была уверена, что Лидия Сергеевна не расскажет мужу. Уверена.

— Пап, я не знал, что она звонила.

— Вот именно. Ты не знал. Потому что ты, видимо, не замечаешь, что происходит у тебя дома.

— Да что происходит-то? Мы нормально живём. У Поли садик, я работаю, Галя…

— Что Галя?

Пауза. Галина слышала, как Костя отхлебнул чай. Кружка стукнула о стол.

— Галя тоже работает. Она в порядке.

— Люди в порядке не звонят чужим матерям и не рыдают в трубку, Константин.

Когда свёкор называл сына полным именем, это значило, что разговор перешёл в серьёзную фазу. Галина знала эту интонацию. Слышала её однажды, когда Геннадий Павлович узнал, что Костя взял кредит на машину, не посоветовавшись. Тогда он тоже сказал «Константин» и замолчал на десять секунд, прежде чем продолжить.

— Пап, я разберусь.

— Как ты разберёшься? Ты даже не видишь проблему. Я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты не перебивай. Сядь и послушай.

Галина работала бухгалтером в строительной фирме. Удалённо, из дома, за ноутбуком на кухонном столе. Каждый день с девяти до пяти, иногда до семи, когда приходили акты сверки или налоговая присылала требования. Поля была в садике до четырёх. Между четырьмя и семью Галина одной рукой проверяла платёжки, другой кормила дочку, читала ей книжку про козу и семерых козлят, мыла посуду, вытирала стол, собирала игрушки.

Костя приходил в семь. Иногда в восемь. Поля уже спала или засыпала. Он заглядывал к ней, потом шёл в душ, потом ужинал. Галина сидела напротив и думала о том, что нужно заплатить за садик до пятницы.

Они не ссорились. Ни разу за последние полтора года. И это было хуже любой ссоры, потому что ссора означает, что людям не всё равно. А тишина означает, что энергии на конфликт уже не осталось.

Галина пробовала. В октябре она приготовила его любимые котлеты с картошкой, поставила свечу на стол, достала вино, которое они привезли из Крыма два лета назад. Костя пришёл, увидел свечу, сказал: «О, красиво», сел, съел две котлеты и ушёл смотреть ютуб на диван. Свеча догорела, пока она мыла тарелки.

В ноябре она предложила сходить в кино. Они не были в кино три года. Костя согласился, но в субботу у него появились дела на работе. Она пошла одна. Фильм был про женщину, которая уезжает из маленького города. Галина вышла из зала и долго стояла на эскалаторе, глядя, как люди внизу двигаются мимо фонтана.

В декабре она перестала пробовать.

— Я тебе вот что скажу, Костя. Я с твоей матерью прожил тридцать четыре года. И знаешь, что я понял? Женщина молчит не потому, что ей нечего сказать. Она молчит, потому что уже сказала. Много раз. И ты не услышал.

Костя не ответил. Галина слышала, как он дышит. Тяжело, через нос, будто после бега.

 

 

— Мать твоя от меня чуть не ушла в девяносто восьмом. Ты не знал? Не знал. Потому что тебе было двенадцать, и ты в хоккей гонял. А я тогда тоже думал: всё нормально, работаю, деньги приношу, крыша есть, чего ещё надо.

— И что случилось?

— Она чемодан собрала. Стоял у двери. Я пришёл с работы, увидел чемодан и сказал: «Ты куда?» Она посмотрела на меня и говорит: «Гена, я тебя три года прошу починить кран в ванной. Три года. Он течёт, и я каждую ночь слышу эти капли. И ты каждый раз говоришь: завтра. И мне вдруг стало ясно, что дело не в кране. Дело в том, что тебе всё равно, течёт он или нет. Тебе всё равно, что я слышу каждую ночь».

Галина прижала руку ко рту. Она не дышала.

— И что ты сделал?

— Починил кран. В тот же вечер. Руки тряслись, инструмент выскальзывал, я прокладку три раза менял, пока поставил. А потом сел на пол в ванной и просидел там час. Потому что понял: дело не в кране.

— А в чём?

— В том, что я перестал её видеть. Она рядом была каждый день, а я перестал. Как мебель. Стоит шкаф, ты мимо ходишь, даже не смотришь. А шкаф возьми и уйди, ты месяц потом ищешь, куда вещи класть.

Костя хмыкнул. Но на этот раз иначе. Не отмахиваясь, а будто горло перехватило.

— Пап, ну я же не…

— Не что? Не такой? Сын, ты точно такой. Ты мой сын, у тебя мои глаза, мой характер и мой способ прятаться от проблем. Я тоже думал: поработаю побольше, денег принесу, она увидит, что стараюсь. А ей не деньги были нужны, Костя. Ей нужно было, чтобы я вечером сел рядом и спросил: как ты? И чтобы мне правда было интересно, что она ответит.

Галина отступила на шаг. Половица скрипнула. Она замерла, но на кухне Костя продолжал слушать отца и, кажется, не заметил.

Она ушла в спальню, села на край кровати и уставилась на свои руки. Ладони были влажные. Ногти на левой руке она обгрызла ещё на прошлой неделе, когда сидела над отчётом в два часа ночи и не могла заснуть, хотя отчёт был готов.

Из кухни доносился голос свёкра, но слова уже не различались. Только интонация: ровная, низкая, настойчивая. И молчание Кости между фразами.

Поля спала в соседней комнате. Галина слышала её дыхание через стену: ровное, с лёгким присвистом на выдохе. У дочки чуть заложен нос, но она не просыпалась от этого. Спала крепко, обняв плюшевого зайца без уха. Ухо оторвалось месяц назад. Галина хотела пришить, но Поля сказала: «Не надо, мам. Он и так красивый. Просто немножко сломанный».

Тогда Галина почему-то заплакала. Не при дочке, потом, в ванной. Открыла воду, чтобы не было слышно.

— Костя, ты меня слушаешь?

— Слушаю, пап.

— Я не говорю, что ты плохой муж. Ты не плохой. Ты просто перестал быть мужем. Ты стал соседом. Она готовит, ты ешь. Она стирает, ты носишь. Она ждёт, ты приходишь. Но ты не с ней. Ты где-то в своей голове, на своей работе, в своём телефоне. А она одна.

— Она не одна. У неё Полька.

— Ребёнок, Костя, это не компания для взрослой женщины. Ребёнок это ответственность. А ей нужен человек, с которым можно помолчать и почувствовать, что ты не одна. Разница. Понимаешь?

Костя молчал.

— Вот ты сейчас молчишь, и я не знаю, что у тебя в голове. Ты злишься? Ты думаешь, что я лезу? Скажи.

— Не злюсь. Думаю.

— О чём?

— О кране.

Геннадий Павлович тихо засмеялся. Не весёлым смехом, а таким, в котором много лет и много тишины.

— Вот. Правильно думаешь. У каждого свой кран, сын. Найди свой и почини. Пока чемодан не у двери.

Галина легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Притворилась спящей, хотя сердце колотилось так, что подушка вибрировала. Или ей казалось.

Минут через десять Костя вошёл в спальню. Она слышала, как он снял футболку, бросил её на стул. Как расстегнул ремень. Как сел на край кровати с её стороны.

Он никогда не садился с её стороны.

— Галь, ты спишь?

Она не ответила. Не могла. Если бы открыла рот, оттуда бы полезло всё: и свечка, догоревшая в одиночестве, и кино, куда она пошла одна, и декабрь, когда она перестала пробовать. И звонок Лидии Сергеевне. И заяц без уха. Всё бы полезло, и она бы не справилась.

Он посидел минуту. Может, две. Потом наклонился и поцеловал её в висок. Губы были тёплые и сухие. Он давно её не целовал. Не так. Не в лоб на автомате перед сном, а в висок, медленно, будто запоминая.

Как тогда, в роддоме, когда держал Полю и молчал пять минут.

Он ушёл на свою сторону, лёг, и через некоторое время его дыхание стало ровным.

Галина лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Трещина над люстрой, которую они заметили ещё при переезде и так и не заделали, была похожа на реку. С одним притоком, загибающимся влево.

Она лежала и думала.

Не о том, что свёкор сказал. Не о кране, не о чемодане, не о соседстве вместо брака. Она думала о том, как Костя сел с её стороны кровати. Он никогда так не делал. За семь лет. Ни разу.

Один телефонный разговор с отцом. Одна фраза про кран. И он сел с её стороны.

Утром Галина проснулась от запаха. Не от будильника, не от Полиного голоса. От запаха. Кто-то жарил яичницу.

 

 

Она вышла на кухню. Костя стоял у плиты в тех же штанах, в которых спал, и в чистой футболке. На сковородке шипели три яйца. Рядом стояла тарелка с нарезанным хлебом. Кривовато нарезанным, толстыми неровными ломтями.

Он обернулся.

— Доброе утро. Я тут это… Решил, что ты поспишь подольше.

Поля сидела за столом на своём стульчике с подножкой и рисовала что-то фломастером на салфетке. Увидела маму и подняла рисунок.

— Мам, смотри! Это папа делает яичницу. Видишь, вот огонь, а вот сковородка.

На салфетке был круг с палочками. Палочки торчали во все стороны. Огонь был синий.

— Красиво, Полинка.

Галина села за стол. Костя поставил перед ней тарелку. Яичница была чуть пережаренная, с хрустящими краями. Она любила именно такую, но никогда ему об этом не говорила. Или говорила? Может, один раз, давно, ещё когда они жили на съёмной квартире с окнами во двор.

— Спасибо.

— Угу.

Он сел напротив. Не взял телефон. Просто сел, налил себе чай и посмотрел на неё. Не мельком, не скользнув взглядом, а посмотрел. Как смотрят на человека, которого давно не видели.

Галина отвела глаза. Почему-то не могла выдержать этот взгляд. Щипало в носу.

— Ты чего? Невкусно?

— Вкусно. Очень вкусно.

Она ела яичницу и смотрела в тарелку. Хрустящие края, чуть подгоревшие. Желток целый, не растёкся.

Поля продолжала рисовать. На новой салфетке появился ещё один круг, побольше. С чем-то, похожим на волосы.

— А это мама. Она ест яичницу и плачет.

— Я не плачу, Полинка.

— Ну чуть-чуть. У тебя глаза мокрые.

Костя встал, подошёл и положил руку ей на плечо. Тяжёлую, тёплую. Пальцы чуть сжали. Не сильно. Просто обозначили: я тут.

Галина накрыла его руку своей.

Она не стала говорить ему, что слышала разговор. Не в то утро, не в следующее. Это было её знание, и она несла его аккуратно, как несут полный стакан по коридору, стараясь не расплескать.

В субботу Костя пришёл из магазина с пакетом. Достал набор прокладок для крана.

— У нас в ванной капает. Давно хотел поменять.

Галина стояла в дверях и смотрела, как он роется в ящике с инструментами, достаёт разводной ключ, крутит его в руках, вспоминая, в какую сторону откручивать. Руки у него были большие, с широкими ладонями и короткими пальцами. Руки инженера, привыкшего к чертежам и железу.

Кран в ванной действительно капал. Она перестала это замечать полгода назад. Привыкла к ритму: кап, пауза, кап, пауза. Как пульс квартиры.

— Помочь? Подержать что-нибудь?

Он посмотрел на неё из-под раковины, снизу вверх. Волосы упали на лоб, и он выглядел моложе. Как тогда, в кафе на Таганке, когда ел оливки из банки.

— Подержи фонарик.

Она села на пол рядом, взяла телефон и включила фонарик. Луч упёрся в трубу. Костя возился с гайкой, и она слышала, как он сопит от усилия, как ключ скрежещет по металлу.

— Не поддаётся, зараза.

— Может, в другую сторону?

— Точно.

Гайка поддалась. Он заменил прокладку, собрал всё обратно, открыл воду. Тишина. Ни одной капли.

— Вот. Готово.

Он вылез из-под раковины и сел рядом с ней на полу. Ванная была маленькая, они сидели плечом к плечу, и ноги Кости не помещались, он упирался коленями в стиральную машину.

— Костя.

— М?

— Давно хотела сказать.

Он повернул голову. Близко. Она видела родинку у него под левым глазом. Маленькую, тёмную. Как точку в конце предложения.

— Что?

Она хотела сказать про свечу, которая догорела одна. Про кино, куда пошла без него. Про декабрь. Про звонок его матери. Про зайца без уха. Про то, что она в какой-то момент перестала ждать и стала просто существовать рядом, как мебель, как тот шкаф, мимо которого ходят, не замечая.

Но вместо этого сказала:

— Яичница у тебя утром была очень вкусная.

Он засмеялся. Негромко, горлом, будто смех застрял и не мог выбраться целиком.

— Серьёзно?

 

 

— Абсолютно серьёзно. С хрустящими краями. Как я люблю.

— Ты любишь с хрустящими?

— Да. Я тебе когда-то говорила.

— Не помню.

— Давно. На старой квартире.

Он помолчал.

— Я много чего не помню, наверное.

Галина положила голову ему на плечо. Плечо было жёсткое, пахло металлом и чем-то машинным.

— Ничего. Я напомню.

Она не знала, что будет дальше. Один разговор, один поцелуй в висок, одна починенная прокладка, это не спасение. Это начало. Или попытка начала. Или попытка попытки.

В понедельник Костя снова пришёл в семь и снова пошёл в душ. Но потом вышел и сел рядом с Полей, пока та собирала паззл. Не помогал, не подсказывал. Просто сидел.

Во вторник он позвонил с работы в обед. Спросил: «Как дела?» Галина ответила: «Нормально». И тут же поправилась: «Устала. Но хорошо, что позвонил».

Он помолчал в трубку. А потом сказал:

— Я буду звонить.

В среду позвонил снова. В четверг тоже. В пятницу забрал Полю из садика сам, хотя обычно это делала Галина. Привёл домой, и у дочки на куртке было пятно от мороженого.

— Она попросила. Я не смог отказать.

— В январе, Костя? Мороженое?

— Она очень убедительно просила.

Поля влезла между ними и показала рисунок. На этот раз не на салфетке, а на настоящем листе. Дом, окно, три фигурки. У одной фигурки были палочки-руки, и в одной руке что-то круглое.

— Это мороженое, мам. А это мы. Все вместе.

Геннадий Павлович позвонил в субботу утром. Костя разговаривал на балконе, а Галина стояла на кухне и слышала обрывки через приоткрытую дверь.

— Да, пап. Да, всё хорошо. Нет, не «нормально», а хорошо. Чиню по чуть-чуть. Нет, не только кран.

Он вернулся с балкона, красный от мороза, и потёр руки.

— Отец передаёт привет.

— Спасибо. Передай ему тоже.

Костя кивнул. Посмотрел на неё. Не мельком.

— Галь.

— М?

— Я, может, не всегда понимаю, что нужно делать. Но я стараюсь. Ты видишь?

Она видела. Впервые за долгое время.

— Вижу, Костя.

Вечером, когда Поля уснула, Галина достала из шкафа бутылку крымского вина. Ту самую, которую они привезли два лета назад. Она прятала её за банками с вареньем и уже забыла, что прячет.

Поставила два бокала. Зажгла свечу. Ту самую, огарок от октябрьской. Осталось сантиметра два.

— Это что за повод?

— Без повода. Просто.

Костя сел напротив. Она налила вино. Оно было чуть кисловатое, с привкусом чего-то травяного. Она помнила, как они покупали его в маленьком магазинчике у дороги, где продавец с обгоревшим носом наливал пробовать из пластикового стаканчика и говорил: «Это лучшее, что есть. Жена делает».

— Помнишь того продавца?

— С носом? Помню.

— Он ещё сказал, что вино надо пить медленно. Не торопить.

— Это он про вино сказал?

Галина улыбнулась. Впервые за долгое время улыбка не была усилием.

— Может, и не только про вино.

Они пили медленно. Свеча горела. Огарок оплывал, и воск стекал на блюдце. За окном падал снег, и фонарь во дворе качался от ветра, бросая на стену кухни жёлтые полосы.

Костя протянул руку через стол. Не ладонью вверх, не приглашая, а просто положил рядом с её рукой. Близко. Она могла взять, могла не взять.

Взяла.

Ночью Галина лежала и слушала тишину. Кран в ванной не капал. Поля дышала через стенку. Костя спал рядом, и от него пахло вином и зубной пастой.

Она думала о том, что свёкор, наверное, тоже не спит. Сидит на своей кухне в Калуге, пьёт чай из гранёного стакана в подстаканнике, который не менял с девяностых, и думает о сыне. О внучке. О невестке, которая однажды позвонила его жене и плакала.

А Лидия Сергеевна спит. Или не спит, а лежит рядом с мужем и слушает, как он ворочается. И знает, что он думает. Потому что тридцать четыре года, и кран давно починен, и чемодан давно разобран, но память о том вечере живёт в обоих. Как напоминание.

Галина повернулась на бок. Трещина на потолке была не видна в темноте. Но она знала, что трещина там. Похожая на реку. С одним притоком, загибающимся влево.

Может, завтра они заделают её вместе.

А может, и нет. Может, трещина так и останется. Как остаются следы жизни на стенах дома, который не бросают, а продолжают в нём жить. Со скрипучими половицами, с окнами, которые не до конца закрываются, с лампочкой в коридоре, которую нужно заменить уже второй месяц.

Но кран не капает.

Это уже кое-что.

— В свою квартиру вашу дочь с её сыном я не впущу и прописывать не стану! — отчеканила Елена, глядя на свекровь. — Я эти хитрости насквозь вижу. Сперва «временная регистрация для поликлиники», потом жалобное «нам жить негде», а спустя год моя квартира превратится в проходной двор.

Елена не отвела взгляда от кисти. Тончайший лист сусального золота трепетал на самом кончике инструмента, готовый лечь на резной завиток старинного багета. В мастерской стоял запах рыбьего клея, лака и вековой древесины — ароматы, что всегда её успокаивали, но сегодня они казались тяжёлыми и вязкими, будто воздух перед грозой.

Аделаида Борисовна, женщина с выправкой отставного полковника и причёской, похожей на застывшее безе, брезгливо сжала губы. Рядом с ней, картинно обмахиваясь сложенным глянцевым журналом, стояла Регина — золовка. Платье на ней было слишком кричащим, а золота слишком много, и всё это выглядело безвкусно на фоне благородной старины мастерской.

 

 

— Ты, Леночка, самая настоящая эгоистка, — процедила Регина, разглядывая свой маникюр. — У меня ситуация сложная. Мне сына в приличную гимназию пристроить надо, а туда только по прописке берут. Тебе что, штампа в паспорте жалко? Это же пустая формальность. Мы с Кириллом брат и сестра, одна кровь. А ты пришлая, чужачка, да ещё и условия смеешь диктовать.

— Эта «чужачка» закрыла ипотеку за эту квартиру ещё до свадьбы, — Елена аккуратно прижала золото к дереву и разгладила его агатовым зубком. — И эта квартира — моя. Кирилл живёт там лишь потому, что он мой муж. А вы там жить не будете. Ни на деле, ни на бумаге.

— Да как ты язык распускаешь! — вскинулась свекровь, шагнув вперёд и нависая над рабочим столом. — Мы к тебе по-доброму, по-родственному, а ты… дрянь неблагодарная.

— А Кирилл-то согласен? — Регина хищно сузила глаза. — Или ты его мнение вообще ни во что не ставишь?

— Кирилл прекрасно знает, что я думаю, — отрезала Елена. — Проваливай из моей мастерской, Регина. И мать свою уводи. У меня заказ горит, и мне не до ваших спектаклей.

— Ещё поглядим, чья возьмёт, — золовка фыркнула и развернулась так резко, что задела бедром тумбочку с инструментами. Баночка лака опасно качнулась, но удержалась. — Жадность тебя погубит, Елена. Попомни мои слова.

Они удалились, оставив после себя приторный шлейф духов, который перебил честный запах ремесла. Елена отложила кисть. Они не отступят. Для них она — тихая интеллигентная тряпка, зарывшаяся в свои деревяшки и позолоту.

— Ну-ну, — прошептала она в пустоту. — Поглядим.

В огромном дендрарии было прохладно даже в самый разгар дня. Кирилл стоял у ствола могучего дуба, которому, если верить документам, перевалило за три сотни лет. Он простукивал кору специальным молоточком и вслушивался в отзвук. Кирилл был толковым дендрологом — деревья он понимал куда лучше людей. Деревья не врут, не выпрашивают денег и не закатывают истерик.

— Сыночек! — этот голос заставил Кирилла вздрогнуть и выронить инструмент.

По аллее к нему двигалась целая делегация. Мать шла впереди, за ней частила Регина, а следом, к ужасу Кирилла, ковыляла тётка Зинаида — сестра отца, женщина с бульдожьей хваткой и голосом базарной торговки.

— Мама? Регина? Тётя Зина? Вы-то тут откуда? — Кирилл поправил очки, чувствуя, как по спине пробежал озноб.

— Спасаем твою семью, раз ты сам оказался ни на что не годен, — рявкнула тётка Зинаида, по-хозяйски оглядывая дуб, будто прикидывая, сколько досок из него выйдет. — Твоя эта… краля… совсем стыд потеряла. Матери нахамила, сестре в помощи отказала. Ты мужик вообще или пустое место?

— Кирюшенька, — Регина скроила жалобную мину, хотя глаза её оставались холодными и колкими, как ледышки. — Мне очень надо, пойми. Мой Тёмочка должен учиться в центре. Ну повлияй ты на неё! Ты муж, ты обязан стукнуть кулаком по столу.

Кирилл переводил взгляд с одной женщины на другую. Он любил Елену. Но панически боялся скандалов. Мать с детства растила в нём чувство вины, а сестра всегда умела выставить его крайним.

— Регина, но ведь это квартира Елены… у меня там никаких прав… — промямлил он, стараясь буквально врасти в кору дуба.

— Ты там прописан! — визгливо выкрикнула мать. — Значит, имеешь право голоса! Надави на неё. Или ты хочешь, чтобы у родной сестры вся жизнь под откос покатилась? Она же временно! Прописались бы — и всё!

— Знаем мы ваше «временно», — раздался ровный голос из-за кустов сирени.

Елена вышла на аллею. Она привезла мужу обед, как делала часто, но теперь в руках у неё был не только термос, но и увесистая сумка с пробами грунта.

— А, соизволила явиться, — тётка Зинаида уперла кулаки в бока. — Вот и славненько. Значит так, голубушка. Либо ты завтра идёшь в МФЦ, либо мы тебе устроим такое житьё, что ты из города пешком сбежишь. У нас связи имеются.

— Кирилл, — Елена посмотрела на мужа в упор. — Что ты им скажешь?

Кирилл съёжился. Три пары глаз его родственниц сверлили его насквозь, требуя покорности. И взгляд жены — прямой и твёрдый.

— Мам, ну… может, и правда поискать другой выход? — неуверенно выдавил он.

— Тряпка! — выплюнула сестра. — Так и знала. Подкаблучник несчастный.

— Ты меня слышишь, Елена? — Зинаида надвинулась на неё, тыча толстым пальцем с аляповатым перстнем в грудь невестки. — Ты нас ещё не раскусила. Мы своё вырвем. Квартира трёхкомнатная, тебе одной жиру много будет. Кирилл наш — значит, и метры наши. По справедливости!

Елена перехватила палец тётки. Сжала. Не сильно, но так, что Зинаида ойкнула и отдёрнула руку.

— Справедливость у вас давно плесенью заросла, хуже вон той трухлявой коряги, — Елена кивнула на гнилой пень. — Кирилл, пошли. Обед стынет.

Она повернулась к ним спиной, взяла мужа под локоть и повела прочь. Кирилл шёл покорно, как телёнок на верёвочке. А Елена чувствовала, как внутри неё зреет, наливается тёмным соком глухая, плотная злость. Слова до них не доходят. Они понимают только силу.

Приглашение на «примирительный ужин» пришло внезапно. Регина работала сомелье в ресторане и позвала их будто бы отметить своё повышение. Елена идти не собиралась, но позвонила Светлана — вторая сестра Кирилла, «нормальная», как называла её Елена.

— Лен, сходи, — уговаривала Светлана, кинолог, привыкшая работать с трудными собаками. — Возьми с собой тётю Нину, мамину сестру. Женщина она простая, но справедливая, и твоя свекровь её как огня боится. Может, миром всё уладим.

В полумраке винного погреба, переделанного под дегустационный зал, играла тихая музыка. Стол был накрыт с претензией на изысканность. Регина порхала вокруг, разливая красное по пузатым бокалам.

— Château Margaux, урожай две тысячи пятнадцатого, — щебетала она. — Только для самых близких.

 

 

За столом сидели: Кирилл, вжавший голову в плечи, Елена в строгом платье, Аделаида Борисовна с победным выражением лица, тётка Зинаида, уже жующая прошутто, и группа поддержки Елены — Светлана и тётя Нина, крепкая женщина с обветренным лицом пасечницы.

— За семью! — торжественно провозгласила Аделаида Борисовна.

Все пригубили. Елена едва коснулась вина губами. Оно показалось ей кислым, будто уксус.

— Ну что, Леночка, — вкрадчиво начала Регина, подливая себе ещё. — Ты всё обдумала? Я тут разузнала, у тебя во дворе скоро капремонт затевают. Если мы пропишемся сейчас, при расселении можно будет метраж выбить побольше. Это же прямая выгода! Ты нам ещё спасибо скажешь.

— У дома статус памятника архитектуры, его не расселяют, а реставрируют, — сухо ответила Елена. — И я уже сказала: нет.

— Нет, ты только посмотри на неё, Ада! — Зинаида хлопнула ладонью по столу. — Сидит, аристократку из себя корчит. Да кто ты вообще такая? Ремесленница! Пыль вековую нюхаешь. А Регина в приличном обществе вращается. Ей статус необходим.

— Статус зарабатывают трудом, а не выцыганиванием, — вступила тётя Нина. Голос её гудел, как растревоженный улей. — Ада, уйми свою дочку. Девка здоровенная, пусть снимает жильё в центре, коли приспичило. Чего к невестке присосались, как пиявки?

— Ты, Нинка, не суйся! — окрысилась свекровь. — У тебя вместо мозгов пчёлы жужжат. Тут дело семейное, серьёзное.

— Вот именно, — Регина внезапно сбросила приветливую маску. — Слушай сюда, Елена. Ты пустое место. Кирилл без нас — ноль без палочки. Мы его родили, мы его вырастили. И всё, что у него есть, — наше по праву. Квартира тебе от бабки досталась? Замечательно. Так поделись. Не будь жадной жабой. У меня ребёнок!

— У тебя не ребёнок, а наглость размером с дом, — тихо произнесла Светлана. — Регина, прекрати. Ты работаешь, у твоего гражданского деньги водятся…

— Мой мужчина деньги на ветер не швыряет! — рявкнула Регина. — А тут дармовщинка… то есть, ресурс без дела пропадает!

Оговорка вышла говорящей. Зинаида противно захихикала, набивая рот сыром.

— Значит, дармовщинка, — Елена поднялась. Стул неприятно скрежетнул по каменному полу. — С ресурса, стало быть, поживиться захотелось.

— Сядь! — приказала Аделаида Борисовна. — Мы ещё не закончили. Не подпишешь согласие — Кирилл подаст на развод и раздел имущества. Половину отсудим как совместно нажитое! Ремонт-то вы вместе делали!

Кирилл поперхнулся вином.

— Мама, я не стану…

— Молчи! — хором прикрикнули на него Регина, Аделаида и Зинаида.

Елена посмотрела на мужа. Он молчал, оттирая пятно на рубашке. И в этот миг жалость к нему испарилась, уступив место брезгливости.

— Раздел ремонта? — Елена усмехнулась. Улыбка получилась пугающей. — Чеки на все материалы у меня. Договоры с бригадой оформлены на меня. Кирилл только обои сдирать помогал. Ну, попробуйте.

Она вышла из-за стола. Регина вскочила, преграждая ей путь.

— Ты не поняла, овца. Мы тебе жизнь в ад превратим. Под дверью гадить будем, замки клеем зальём, слухи про тебя такие пустим, что ни один заказчик к тебе на порог не сунется.

Елена подошла к золовке вплотную.

— Попробуй, — выдохнула она прямо в лицо Регине.

Выходные Елена решила провести на пасеке у тёти Нины, чтобы выветрить из головы аромат «Шато Марго» и дешёвых угроз. Но покоя ей не досталось. Свекровь со своей свитой вздумала «дожать» невестку и заявилась без приглашения на дачу к собственной сестре.

Они высыпались из такси, точно десант захватчиков. У Зинаиды в руках были клетчатые баулы, будто она собралась тут поселиться. Регина щеголяла в спортивном костюме от кутюр, нелепо смотревшемся среди высокой травы.

— Нина, отпирай ворота! Родня приехала! — заголосила Аделаида Борисовна.

Елена помогала тётке перебирать рамки. Она заметила, как напряглись плечи Нины.

— Опять эта саранча, — сплюнула тётка. — Лен, не выходи. Я сама с ними разберусь.

Но Елена вышла. Прятаться она больше не могла. Злость внутри спрессовалась в тяжёлый, раскалённый камень.

— Мы решили пожить на природе, обсудить всё в спокойной обстановке, — заявила Регина, заходя во двор и пиная пластиковое ведро. — О, и Елена тут. Прекрасно. Документы привезла?

— Убирайтесь, — сказала Елена. Тихо, но так, что даже гудящие пчёлы показались менее опасными.

— Это дом моей сестры! — Аделаида Борисовна толкнула калитку. — Имею право!

— Нет у тебя такого права, — Нина вышла с дымарём в руке. — Частная собственность. Пошли вон.

Внезапно Зинаида, решив взять инициативу, метнулась к столу, где лежал телефон Елены.

 

 

— Сейчас всё засниму, как вы родню взашей гоните! В интернет выложу!

Елена перехватила её руку. Зинаида взвизгнула и другой рукой вцепилась Елене в волосы.

— Ах ты, девка бесстыжая! — заверещала тётка.

В этот миг Елена перестала быть интеллигентной реставраторшей. Боль у корней волос стала спусковым крючком. Она резко, используя инерцию, рванула Зинаиду на себя и толкнула в сторону компостной кучи. Грузная тётка, не удержав равновесия, плюхнулась мягким местом прямо в прелую траву.

— Мама! Тётя! — Регина бросилась на Елену с растопыренными пальцами, метя длинными ногтями в глаза. — Я тебе зенки повыцарапываю!

Елена перехватила запястья золовки. Сила, которую она годами оттачивала, работая с твёрдыми породами дерева и тяжеленными рамами, дала о себе знать. Она вывернула руки Регины так, что та взвыла и рухнула на колени.

— Пусти! Больно! Ты психопатка! — орала Регина.

— Ещё раз ко мне прикоснёшься — сломаю, — Елена отшвырнула её руки.

Аделаида Борисовна застыла. Она никогда не видела невестку такой. Всегда вежливая, тихая Елена сейчас напоминала разъярённую рысь.

— Вы… вы уголовница! — прохрипела свекровь. — Кирилл всё узнает!

— Пусть узнаёт, — Елена отряхнула ладони. — Если муж не в силах защитить жену, жена защитит себя сама. Вон отсюда. Или я спущу собак.

Светлана, стоявшая у вольера, молча щёлкнула карабином, выпуская огромную овчарку. Пёс не лаял, он просто смотрел внимательным, недобрым взглядом.

«Гости» ретировались мгновенно, выкрикивая проклятия. Но Елена знала: это не финал. Это была разведка боем. Настоящая битва развернётся на её территории.

Елена вернулась в город через два дня. В подъезде стояла подозрительная тишина. Слишком уж мёртвая. Она вставила ключ в замок, но тот не повернулся. Личинку сменили.

Злость хлынула в кровь адреналиновой волной. Она вдавила кнопку звонка. Долго, настойчиво, зло.

Дверь открыл Кирилл. Вид у него был виноватый и загнанный.

— Лен, ты только не кричи… Они приехали… у Регины проблемы, ей перекантоваться надо было… Мама сказала, пусть поживут, пока мы не договоримся…

Елена молча отодвинула мужа плечом и вошла.

Прихожая была завалена вещами. Чужими вещами. В её любимой гостиной, на диване, восседала Регина в халате Елены и лениво ела виноград. Аделаида Борисовна и Зинаида разбирали коробки, рассовывая своё барахло по шкафам Елены.

— О, хозяйка пожаловала, — усмехнулась Регина, не поднимаясь. — А мы тут обживаемся. Замочки поменяли, чтоб ты глупостей не наделала. Кирилл нам разрешил. Мы всё-таки семья. Смирись, Леночка. Ты тут больше не главная. Будем жить дружно… если станешь послушной.

Кирилл стоял в углу.

— Предатель, — сказала Елена. Не ему, а в пустоту.

Они вторглись. Они осквернили её дом. Они напялили её вещи.

Елена подошла к Регине.

— Встала, — голос прозвучал ледяным лезвием.

— Чего? — Регина лениво потянулась. — Не хочу. Диван удобный.

И тогда Елена взорвалась. Она вцепилась в ворот халата — своего халата! — и рывком, невероятным для её сложения, сдёрнула золовку с дивана.

— Ты что вытворяешь?! — взвизгнула Регина, пытаясь пнуть Елену ногой.

Елена не чувствовала боли. Она схватила Регину за волосы, второй рукой ухватила за пояс штанов и буквально поволокла к выходу. Регина брыкалась, царапалась, орала благим матом, но Елена была неумолима, точно бульдозер.

— Мама! Спаси! Она меня прибьёт! — визжала Регина.

Аделаида Борисовна и Зинаида кинулись на подмогу. Зинаида попыталась вцепиться Елене в руку, но получила жёсткий удар локтем под дых и осела, хватая ртом воздух. Аделаида Борисовна замахнулась тяжёлой вазой, но Елена, не выпуская воющую Регину, развернулась и пнула свекровь по голени.

— Не трогать! — рявкнула Елена. — Убью! Всех уложу!

Лицо её перекосилось от ярости, губы побелели, в глазах горел тот самый огонь, которого страшатся даже дикие звери. Это была злость человека, загнанного в угол и решившего продать себя дорого.

Она дотащила упирающуюся Регину до двери, распахнула её и вышвырнула золовку на лестничную площадку. Халат затрещал и лопнул, обнажив плечо Регины, но Елене было наплевать.

— Вещи! — гаркнула она, возвращаясь в прихожую.

Она хватала сумки, коробки, пальто родственников и швыряла их в открытую дверь, прямо на Регину, что пыталась подняться.

— Елена, остановись! — закричал Кирилл, пытаясь схватить её за руки. — Ты же их покалечишь! Это моя семья!

Елена резко повернулась к нему. И влепила звонкую, тяжёлую пощёчину. Голова Кирилла дёрнулась в сторону.

— Твоя семья — там, — она ткнула пальцем в сторону лестницы, где копошилась перепуганная, растрёпанная куча родственников. — А здесь — мой дом.

 

 

Зинаида и Аделаида Борисовна, увидев, что Елена надвигается на них, сжимая в руке тяжёлую бронзовую статуэтку, снятую с полки, попятились. В глазах невестки они прочли настоящую угрозу. Она не блефовала. Она была готова бить. Сильно, больно, всерьёз, до крови.

— Уходим! — взвизгнула Зинаида, первой вылетая на лестницу. — Она бешеная! Психичка!

Аделаида Борисовна, растеряв всю свою полковничью спесь, засеменила следом, прикрываясь сумкой.

— Кирилл! Идём! — крикнула мать.

Кирилл застыл. Он смотрел на жену. Елена стояла посреди разгромленной прихожей, растрёпанная, с горящими глазами, тяжело дыша. Она была страшной и прекрасной в своей ярости.

— Вон, — тихо сказала она мужу.

— Лен, ну куда же я… — заныл он.

— В свою идеальную семью. К маме, к сестрице, к тётке. Чтобы через минуту духу твоего здесь не было.

Она шагнула к нему, и Кирилл отпрянул. Страх перед этой новой, незнакомой Еленой оказался сильнее всего на свете. Он схватил куртку и выскочил на лестницу к воющим женщинам.

Елена с грохотом захлопнула дверь. Задвинула засов.

Снаружи неслись крики, угрозы вызвать всех на свете, плач Регины, жаловавшейся на сломанный ноготь и синяк.

Елена подошла к зеркалу. На щеке царапина, блузка порвана. Она улыбнулась своему отражению. Как говорил один умный человек, побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто до последнего верит, что не сломается. Она победила.

Но это был ещё не конец.

Звонок в дверь. Снова они.

— Открой, тварь! Мы полицию вызвали! — орала Регина.

Елена подошла к двери.

— Вызывайте, — громко произнесла она через дверь. — А пока ждёте, я вам новостей подкину. Регина, ты же так рвалась прописаться ради наследства дяди Аркадия из Питера? Того самого, что оставил квартиру только родственникам с московской пропиской?

За дверью повисла гробовая тишина.

— Ты… откуда ты знаешь? — голос Регины дрогнул.

— Я реставратор, Регина. Я работаю с историей. И с архивами. И с нотариусами. Я знала об этом ещё месяц назад. И связалась с душеприказчиком дяди Аркадия.

— И что? — жадно выдохнула Зинаида.

Елена распахнула дверь. Вся компания стояла на лестнице, притихшая и растерянная.

— А то, — Елена усмехнулась, глядя сверху вниз на золовку, прикрывавшую разорванный халат. — Дядя Аркадий терпеть не мог жадных. И в завещании было условие: если кто-то из претендентов попытается получить прописку обманом или давлением, его вычёркивают из очереди. Я отправила нотариусу запись с камеры в прихожей. Ту самую, где вы вламываетесь, меняете замки и угрожаете мне. Видео ушло десять минут назад, пока вы коробки разбирали.

Регина побледнела так, что почти слилась со штукатуркой.

— Ты врёшь… — прошептала она.

— Проверь почту, — Елена кивнула на телефон в руке золовки.

Телефон пиликнул. Регина открыла сообщение, и лицо её перекосило от ужаса.

— Отказано… — прошептала она. — Наследство уходит в фонд защиты амурских тигров…

— Дура набитая! — взревела Аделаида Борисовна, набрасываясь… на собственную дочь. — Ты же клялась, что всё схвачено! Мы из-за тебя на грузчиков потратились!

— Это она виновата! — верещала Регина, тыча пальцем в Елену.

— Крысы, — с презрением сказала Елена.

Она наблюдала, как вчерашние союзники принимаются грызть друг друга. Аделаида Борисовна трясла Регину за плечи, Зинаида орала на Кирилла, что тот не сумел «уломать бабу», Кирилл жался к стене.

— Прощайте, — Елена захлопнула дверь.

Теперь навсегда.

Руки саднило, тело ныло. Завтра она снова сменит замки. Завтра она подаст на развод. А сегодня она примет ванну и соберёт вещи мужа, чтобы избавиться от него навсегда.