Надо Знать

– Ир, переведи Родиону четыреста двадцать. Прямо сейчас, пока сидим. Дело верное.

Вадим сказал это через весь стол и закинул руку на спинку Ларисиного стула. Он всегда так садился, когда хотел, чтобы слушали все: разворачивался к публике и устраивался, как в первом ряду.

На веранде пахло шашлыком и мокрой после полива смородиной. Лариса хихикнула. Родион, который весь вечер тянул морс, потому что за рулём не позволял себе даже пива, уставился в тарелку.

– Это самое, Вадик, я ж не тороплю.

 

 

– А чего тянуть? – Вадим подмигнул Ларисе. – У меня жена товаровед. Каждую копейку оприходует, пересчитает и в накладную запишет. Ревизор в тапках! А на вкладе как раз четыреста двадцать лежит, я видел.

Видел он неделю назад, когда я при нём открыла банковское приложение. Три года я откладывала с каждой зарплаты, по одиннадцать-двенадцать тысяч, на новую крышу. Старая текла третью осень подряд. И текла, между прочим, ровно над его половиной кровати.

Я поставила на стол миску с огурцами и промолчала. Привычка.

Одиннадцать лет я жила с этим смехом. Вадим не пил, руку не поднимал, в первое же лето поправил забор и подлатал баню. Он шутил. Всегда при людях. На первое моё Восьмое марта в браке, в шестнадцатом году, вручил напольные весы при всей родне: «Чтоб следила, а то в калитку скоро не пройдёшь». Потом была книжка «Как перестать быть занудой», потом сковородка с гравировкой «Место женщины». Из всех моих дней рождения с ним нормальный подарок случился три раза. Остальные были «приколами», и над каждым хохотал весь стол.

Почему терпела? Я вышла за него в сорок четыре. Первый муж ушёл, когда Таисии было девять, и десять лет я тянула всё одна: дочь, работу, этот дом, который купила сама в тринадцатом году, продав городскую квартиру. А тут Вадим. Весёлый, рукастый, с золотой цепочкой поверх ворота. Мне казалось, повезло. Ну шутит. Мужики без недостатков бывают только в кино.

И я ведь пробовала. Раза четыре говорила с ним наедине, спокойно, без слёз. Он закатывал глаза: «Ир, без чувства юмора жить тяжело». А в девятнадцатом году на юбилее его сестры я встала и ушла посреди застолья, когда он при всех рассказывал, как я храплю. Наутро он стоял у двери с хризантемами и обещал. Хватило на месяц.

Когда я перестала считать это шутками? Наверное, вот сейчас. За этим столом, под этот смех.

– Ой, Ирочка, – Лариса потянулась за хлебом, – а я себе посудомойку взяла! Узкую, сорок пять сантиметров, тихая, как кошка. Ты что, до сих пор руками моешь? После таких-то гостей?

– Руками, – сказала я.

– Зачем ей посудомойка? – Вадим откинулся так, что стул под Ларисой качнулся. – У неё руки есть. Так что, ревизор? Переводишь человеку или будем при гостях жадничать?

Лариса засмеялась громче всех. Родион покраснел ушами. А я почувствовала, как под ладонью нагрелся край клеёнки, которую я машинально разглаживала уже минуту. Пальцы стали деревянными. В висках застучало ровно и сильно, как дождь в таз под протечкой.

Жадничать. При гостях. Моими деньгами, которые он «видел».

Я заправила прядь за ухо и выпрямилась.

– Нет, – сказала я. – Не перевожу.

– Ир, ну ты чего.

– Это деньги на крышу, Вадим. Которая течёт над твоей подушкой. Хочешь вложиться в шиномонтаж – вкладывай своё. Ты получаешь восемьдесят тысяч, а в дом отдаёшь пятнадцать. Остальное, видимо, копишь на долю.

Стало так тихо, что было слышно, как в траве стрекочет кузнечик. Рука Вадима медленно сползла со спинки Ларисиного стула. Он открыл рот, закрыл и потянулся за шампуром, хотя мясо на тарелке у него ещё лежало.

– Это самое, – Родион поднялся. – Нам, наверное, пора. Ларис, поехали.

Гости уехали через десять минут. Вадим ушёл курить за баню и не вернулся, пока я не перемыла всю посуду.

Я стояла у раковины, по локоть в пене, и не могла поверить, что сказала это вслух. Не наедине, не шёпотом. При них. Руки пахли средством для посуды и укропом, вода остывала, а внутри было странно легко, будто я наконец поставила на пол тяжёлую сумку, которую несла через весь город.

Вечером я нашла в интернете бригаду кровельщиков и договорилась о замере на конец сентября. Записала в телефон: «Крыша. Замер». И улыбнулась. Глупо, наверное, улыбаться крыше в пятьдесят пять, но мне было всё равно.

Вадим вернулся, когда я уже легла. Постоял в дверях спальни, глядя на тёмное пятно на потолке над своей подушкой.

– Ты, Ир, не забывай, – сказал он. – Я если что к маме уеду. Я там прописан.

– Помню, – ответила я.

Он хмыкнул, лёг и уже сквозь зевок бросил в темноту:

– И на подарок к юбилею тогда не рассчитывай. Его заслужить надо.

***

Звонок из кафе застал меня на складе, между паллетами с бананами и коробками стирального порошка. Тянуло картоном и холодом из открытой камеры.

– Ираида Сергеевна? Это Оксана, администратор «Берёзки». Я по банкету на двенадцатое. Вы же в курсе, что ваш муж бронь снял ещё в понедельник?

Я прислонилась к стеллажу.

– Как снял?

– Позвонил, сказал, планы поменялись, будете отмечать дома. Депозит мы вернули на карту, с которой платили. Мне просто показалось странным, что юбилей, а звонит не именинница. Извините, если лезу.

Платил Вадим. Кафе было его клиентом, он возил туда овощи третий год, и Оксана по старой дружбе сделала нам скидку. Я перевела ему пятнадцать тысяч на депозит, а он внёс со своей карты. Мне тогда это показалось удобным. Мужчина договорился, мужчина оплатил.

Пятнадцать тысяч. Ровно столько, сколько он каждый месяц отдавал в дом.

Я открыла общий чат «Ире 55!», который сама создала в июле. Двадцать человек: мои девочки с работы, соседи, Таисия с мужем, Родион с Ларисой, сестра Вадима. Последнее сообщение было от него, позавчерашнее:

«Народ, банкет отменяется! Хозяйка у нас экономит, так что гуляем дома, кто что принесёт – тому и рады! »

Под сообщением стояли смеющиеся рожицы. Лариса написала: «Вадик, ты гений». Светлана из отдела кадров спросила: «Ира, а что случилось?» Ответа не было, потому что я этот чат не открывала два дня.

 

 

Как он вообще это придумал? Сел вечером, посмеялся и решил: раз жена не даёт денег Родиону, пусть останется без праздника. И пусть все узнают, что она экономит. На собственном юбилее.

Домой я ехала на автобусе, прижавшись лбом к стеклу. Начался дождь, мелкий, холодный, первый сентябрьский.

Вадим сидел на кухне и смотрел футбол. Пахло жареной картошкой, которую он сделал себе.

– Ты отменил кафе, – сказала я.

– Ну, – он не повернул головы. – Ты ж экономная. Я тоже сэкономил. Чего добру пропадать.

– Где мои деньги?

– Почему твои? – вот тут он повернулся и улыбнулся. – Общие. Считай, это мой взнос в Родиона. Раз жена не хочет, муж сам как-нибудь.

Из спальни донеслось мерное «тук-тук-тук». Я пошла туда. Таз, который я с весны держала под пятном на потолке, был уже наполовину полон. Капли падали точно в центр, разбрызгивались по краям, и на ламинате вокруг расползались тёмные кружки. Его подушка лежала на кресле. Сухая.

Я присела, вылила воду в ведро, поставила таз обратно. Пальцы закоченели, хотя вода была комнатная. Я посмотрела на эти пальцы, с короткими ногтями и мозолью от канцелярского ножа, которым всю жизнь вскрываю коробки, и почувствовала, как поднимается изнутри что-то горячее и тяжёлое, будто кипяток в чайнике перед щелчком.

Хозяйка экономит. Пусть так.

Я вернулась на кухню, села напротив Вадима и открыла чат.

– Ты чего? – насторожился он.

Я писала молча. Потом нажала «отправить» и прочитала вслух:

– «Дорогие мои! Праздник будет. Двенадцатого, в пять, у нас дома, на веранде. Мясо, рыбу и напитки закупает Вадим – он сам вызвался и теперь у нас главный распорядитель. Вадим, список скину тебе лично. Жду всех!»

У него зазвонил телефон, потом ещё раз. Чат ожил. «Ура, Вадик, ждём шашлык!» «Вот это мужик!» «Вадим, только коньяк нормальный бери!» Лариса прислала три сердечка.

– Ты что творишь? – Вадим вскочил так, что табуретка проехала по полу. – Это ж сколько на одно мясо уйдёт!

– Четырнадцать, если брать шею, а не вырезку, – сказала я. – Я посчитала. Как раз уложишься в депозит.

– Ты меня перед людьми выставила!

– Нет, Вадим. Это ты меня перед людьми. Позавчера. В этом самом чате. Я просто ответила там же.

Он постоял, глядя то на меня, то на экран, где сыпались поздравления «главному распорядителю». Отказаться теперь значило признаться всем гостям, что он соврал. На это Вадим пойти не мог. Он бросил телефон на стол, сорвал с крючка куртку и хлопнул дверью.

Я сидела одна на кухне, слушала, как стучат капли в спальне, и смеялась. Тихо, в ладонь, чтобы не услышали соседи через открытую форточку. Неужели это так просто? Ответить тем же оружием и посмотреть, как человек сам себя загоняет в угол.

Потом мне написала Светлана: «Ирка, я испеку торт. Медовик, как ты любишь. Не спорь». И следом наша кассирша Галя: «Я с салатами помогу». Я сохранила эти сообщения в избранное. Не знаю зачем. Просто хотелось, чтобы они где-то лежали.

Вадим вернулся за полночь, пахнущий табаком и сырой улицей. Долго гремел в прихожей, потом встал в дверях кухни.

– В субботу к тебе на работу зайду, – сказал он. – Посмотрю, где ты мои деньги прячешь.

***

В субботу в магазине с утра пахло свежим хлебом из пекарни у входа. Я стояла в овощном ряду с двумя своими мерчендайзерами и разбиралась, почему на ценнике у болгарского перца старая цена, когда от касс донеслось на весь зал:

– Ираида Сергеевна! Выдайте мужу зарплату!

Вадим шёл по проходу, раскинув руки, как ведущий на сцене. За ним плёлся Родион с пакетом автозапчастей с рынка напротив. Покупатели оборачивались. Пожилая женщина с корзинкой остановилась прямо у бананов.

– А то жена у меня по накладным живёт, – продолжал Вадим, подходя ближе, – а муж по остаточному принципу! Девчонки, – он подмигнул моим мерчендайзерам, – она и вас так держит? Каждую минуту в табель?

Девочки неловко хихикнули и уткнулись в коробки. Лампы над рядами гудели, как всегда по субботам, когда включали все линии сразу. Я слышала это гудение и стук собственного сердца, и больше ничего.

– Вадим, я на работе, – сказала я тихо.

– Так и я по делу! – он завернул к стеллажу с текстилем, где лежали полотенца по акции, и вытянул одно, розовое, с ценником. – Сто девяносто девять рублей. Слышь, Родион? Вот это и подарю на юбилей. Всё равно не заслужила!

И захохотал, запрокинув голову так, что блеснула цепочка.

Женщина с корзинкой покачала головой и пошла прочь. Одна из моих девочек, совсем молоденькая, посмотрела на меня с такой жалостью, что у меня загорелись уши. Двадцать три года стажа, начальник отдела здоровается со мной по имени-отчеству, а сейчас меня жалеет девочка, которой я неделю назад объясняла, как оформлять списание.

Вот, значит, как. Не за столом. На моей территории. При моих людях.

Я положила планшет с ценниками на ящик и заправила прядь за ухо. Пальцы были ледяные, будто я только что вынула их из морозильной камеры.

Вадим тем временем набрал в корзину пиво, две пачки сигарет, сухарики и бросил сверху полотенце. Двинулся к кассе, где сидела Галя. Я пошла следом.

– Ир, приложи свою, – Вадим кивнул на терминал. – У тебя ж там на крышу много.

Галя подняла на меня глаза. Очередь из трёх человек затихла.

– Галя, пробей, – сказала я. – Платит он сам. С той карты, куда ему из кафе вернулись мои пятнадцать тысяч. Депозит за мой банкет, который он отменил.

Галя прыснула и тут же прикрыла рот кулаком. Мужчина в очереди за Вадимом крякнул. Родион поднял брови:

– Это самое, Вадик, какие пятнадцать?

Вадим побагровел до самой цепочки. Секунду он стоял, глядя на меня так, будто впервые видел, потом молча достал телефон и приложил к терминалу. Пискнуло. Он сгрёб покупки, полотенце выпало и осталось лежать на ленте.

– Вы забыли подарок, – сказала Галя ему в спину.

Дверь за ними хлопнула. Я ушла в подсобку и прислонилась к гудящему боку морозильного ларя. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Неужели это я? Та самая, что одиннадцать лет улыбалась и подливала гостям?

Розовое полотенце Галя потом принесла мне: «Пусть у тебя лежит. На память». Я сунула его в сумку и весь день ловила себя на том, что смеюсь над стеллажами.

А вечером Вадим пришёл домой с хризантемами.

Я узнала их сразу. Такие же жёлтые, лохматые, как тогда, в девятнадцатом, у двери. Он положил букет на стол и сел напротив, ссутулившись.

– Ир, я дурак, – сказал он. – Признаю. Перегнул. Родион, кстати, другого нашёл, свояка своего, с деньгами. Так что тема закрыта, забудь про деньги. Крышу свою делай.

Я молчала.

– И подарок будет, – добавил он. – Нормальный. Такой, какой заслужила.

Слово «заслужила» кольнуло. Но сказал он его мягко, по-домашнему, без хохота.

Всю неделю Вадим был тихим. Сам привёз мясо, сам замариновал его в эмалированном ведре, сам вымыл веранду. Мариновал, кстати, хорошо, с луком и кефиром, по-своему. Я смотрела, как он режет лук, и думала: может, правда понял?

В четверг я пошла в гараж за банками с огурцами и остановилась на пороге.

У стены стояла огромная коробка, перевязанная красной атласной лентой с пышным бантом. На боку, под лентой, читалась наклейка: «Посудомоечная машина, 45 см».

Я постояла, глядя на этот бант. Потом заправила прядь за ухо, взяла банки и вышла, плотно прикрыв дверь, будто ничего не видела. Губы сами расползались в улыбку.

Сорок пять сантиметров. Узкая. Тихая, как кошка.

Наверное, я тогда и поверила. Целиком, как в двадцать лет. Столько лет меня учили не верить его словам, а я поверила одной коробке с бантом.

***

Два дня я не отходила от плиты. Шесть салатов, холодец, пирог с капустой, рыба под маринадом. В субботу к пяти на веранде стояли два сдвинутых стола под белыми скатертями, пахло дымом от мангала, укропом и Светланиным медовиком. Я надела новое платье цвета мокрого песка и впервые за месяц накрасила губы.

Собрались все двадцать. Мои девочки с работы, соседи, Таисия с Глебом. Родион с Ларисой привезли Нонну Павловну: свекровь сидела во главе стола в кружевной блузке и принимала поздравления так, будто юбилей у неё. Родион, как обычно, пил морс и отшучивался: «Я за рулём, мне ещё маму Вадикову обратно везти».

Вадим блистал. Жарил мясо, разливал, говорил тосты. Рука его кочевала со спинки одного стула на другой, и к седьмому тосту он обошёл так полстола.

– А теперь, народ, – он постучал вилкой по бокалу, – подарок! Глеб, подсоби!

Они вдвоём внесли из гаража коробку. Красный бант, атласная лента, наклейка на боку. Девочки с работы загудели:

– Посудомойка! Ирка, повезло тебе!

Родион поднял телефон, снимать. Таисия захлопала. Я встала, чувствуя, как горят щёки, и потянула за ленту. Бант распустился легко. Я подняла картонные клапаны.

Внутри было пусто.

Только серое дно, кусок пенопласта в углу и запах свежего картона. Я смотрела в эту пустоту и не понимала. Секунду, две.

– Вот твой подарок! – Вадим запрокинул голову и захохотал. – Больше не заслужила!

Кто-то за столом прыснул. Громче всех засмеялась Лариса, за ней неуверенно ещё двое, потом смех рассыпался и стих. Светлана медленно положила вилку.

– Ну сынок пошутил, Ирочка, – Нонна Павловна поджала губы. – Чего ты лицо такое сделала, люди же смотрят.

Родион опустил телефон.

– Это самое, Вадик, – сказал он растерянно. – А чего ты Ире говорил, что я инвестора нашёл? Я ж никого не нашёл. Ты ж сам просил подождать до юбилея, говорил, она после праздника подобреет.

Над столом повисла тишина. Было слышно, как за забором лает соседская собака и потрескивают угли в мангале.

– Да ладно вам, народ! – Вадим развёл руками и закинул локоть на спинку Таисиного стула. – Это ж педагогика! С юмором! Пусть знает, как мужу при людях отказывать. Коробка-то хорошая, Лариска отдала, не пропадать же.

Значит, и цветы, и «я дурак», и мясо в ведре – всё было для этого. Чтобы я поверила. Чтобы стояла сейчас перед гостями с открытой пустой коробкой. Это была не шутка. Это был штраф. За деньги на крышу, которые я не отдала.

Таисия вскочила, отбросив его руку:

– Вадим, ты совсем?

Я подняла ладонь.

– Сядь, Тася.

Пальцы лежали на краю картона. Сухого, шершавого, с острым срезом. В ушах шумело, будто я стояла у моря. А в груди было на удивление тихо и пусто, как в этой коробке.

Я закрыла клапаны, подхватила коробку под мышку, она оказалась совсем лёгкой, и молча пошла в дом.

В спальне я открыла шкаф. Три полки, его полки. Рубашки, джинсы, свитера, спортивные штаны. Я сгребала охапками и опускала в коробку. Из ванной – бритвенный станок, пену, его зубную щётку. С крючка в прихожей – две катушки для спиннинга. Последней положила подушку, ту самую, с кресла, сухую. Зимнее и рыбацкое он и так держал у матери, «на всякий случай».

Это заняло минуту. Может, полторы.

Коробка стала тяжёлой. Я тащила её через комнату, и картон шуршал и поскрипывал по ламинату. Вышла на веранду. Все глаза разом повернулись ко мне. Я довезла коробку до Вадима и поставила у его ног, прямо возле стула.

– А это – твой подарок, – сказала я. – Ты его заслужил.

Он смотрел то на коробку, из которой торчал рукав его клетчатой рубашки, то на меня.

– Ир, ты чего? – улыбка сползала с него, как с плохо приклеенной фотографии. – При людях?

– Ты же при людях начал.

Я заправила прядь за ухо и повернулась к Родиону.

– Родион, ты не пил. Отвезёшь Вадима к маме? Он там прописан. Сам мне на днях напоминал.

– Это что же делается! – Нонна Павловна схватилась за край стола. – Мужа из дома гнать! За шутку!

– Из моего дома, Нонна Павловна, – ответила я. – Который я купила за два года до вашего сына. Мясо в холодильнике можете забрать, он его на свои покупал.

Вадим обвёл глазами стол. Ждал, наверное, что кто-то засмеётся, скажет «да ладно вам». Но Светлана смотрела в тарелку, Галя сложила руки на груди, а Глеб ковырял вилкой салат. Только Лариса открыла было рот и тут же закрыла под взглядом Родиона.

– Пожалеешь, – сказал Вадим и поднял коробку.

Родион помог дотащить её до машины. Лариса увела под руку Нонну Павловну, та оглядывалась и что-то бормотала про бессердечных. Хлопнули дверцы. Красная лента осталась лежать на скатерти между холодцом и пирогом.

Я села на своё место. Руки лежали на коленях, и я с удивлением заметила, что они совершенно спокойны.

– Ира, – Светлана подвинула ко мне нож. – Торт резать будем?

Мы резали медовик, и кто-то из соседей даже сказал тост. Но Таисия весь вечер молчала и смотрела на меня так, словно видела впервые.

***

Прошёл месяц. Крышу перекрыли за две недели, ушли почти все мои накопления. Вчера всю ночь лил дождь, а я спала и ни разу не проснулась от стука в таз. Таз я убрала в сарай.

Вадим живёт у матери. Звонит почти каждый вечер: «Ир, ну давай забудем, я ж любя, больше ни одной шутки, честное слово». Коробку он так и не разобрал. Его сестра сказала мне в магазине, что она стоит у Нонны Павловны в прихожей, и свекровь об неё спотыкается. Сама Нонна Павловна позвонила дважды и оба раза начинала со слова «бессердечная».

Видео Родиона разошлось по родне за два дня. Мои девочки с работы пишут «молодец, давно пора». Сестра Вадима – «позорище, при живой матери». Лариса на рынке теперь смотрит сквозь меня. А Родион однажды остановил машину у калитки и сказал через окно: «Это самое, Ир, ты извини, что снимал». И уехал.

Заявление на развод я подала. Согласится через ЗАГС – хорошо, нет – пусть решает суд.

А Таисия в воскресенье приехала с пирогом, долго сидела на кухне и наконец сказала:

– Мам, ты права. Но можно было тише. Глебу до сих пор неловко перед своими.

Я заправила прядь за ухо и ничего не ответила. Розовое полотенце за сто девяносто девять рублей висит у меня в ванной. Хорошее, кстати, полотенце.

Человеческая наглость — это газ. Она имеет свойство незаметно расширяться до тех пор, пока не заполнит собой всё доступное пространство, если её вовремя не перекрыть плотной крышкой. Особенно ярко этот закон физики работает в семейных отношениях.

— Я потом верну, — безапелляционно заявила свекровь, припечатав пухлой ладонью наш кухонный стол так, словно ставила сургучную печать на государственном указе. — С подарочных денег соберём и отдадим. А пока оплатите ресторан. Юбилей у меня или где? Шестьдесят лет один раз в жизни бывает!

Я посмотрела на Нину Егоровну. Потом на её младшего сына Валеру, который сосредоточенно изучал узор на моей скатерти, делая вид, что он тут проездом. Потом на его жену Оксану, чьи глаза горели священным огнём предвкушения халявы.

 

 

Мой муж Дима тяжело вздохнул и потер переносицу. Дима у меня — золото. Он справедливый, рассудительный и искренне любит меня, но перед напором собственной матери иногда теряется, как первоклассник перед директором.

— Мама, — мягко, но твёрдо начал Дима. — Мы не можем оплатить банкет на сорок человек в «Империале». Это крупная сумма. У нас отложены деньги на ремонт крыши на даче, скоро зима.

— Крыша подождёт! — отмахнулась свекровь, поправляя на груди массивную брошь. — А мать ждать не может. Перед людьми стыдно! У Люды из третьего подъезда на юбилее был шоколадный фонтан. Три яруса! Бельгийский шоколад! Я что, хуже Люды? Я всю жизнь на вас положила! Валера вот, — она кивнула на младшенького, — только ипотеку взял, им с Оксаночкой тяжело. А вы крепко стоите на ногах. Оплатите сейчас, а я потом верну. Честное материнское!

Нина Егоровна в этот момент напоминала мне гигантского короеда. Этот пухлый, обстоятельный жук внедряется в ствол чужого благополучия тихо, но методично, и если вовремя не обратить внимания на лёгкий хруст, то однажды от твоего бюджета останется только труха.

Оксана, почувствовав заминку, тут же подала голос:

— Тань, ну вы же семья! Вещи — это просто вещи, а память бесценна. Неужели для родной матери жалко?

Я спокойно отпила чай.

— Знаешь, Оксана, — сказала я, глядя прямо в её бессовестно честные глаза. — Удивительная закономерность: родственные узы почему-то всегда крепче всего затягиваются на чужой шее.

Оксана от возмущения громко стукнула чашкой о блюдце, Валера вжал голову в плечи, а свекровь ахнула.

Я перевела взгляд на Нину Егоровну.

— Я тоже скажу: «Потом». — И закрыла тему.

Скандал в тот вечер так и не состоялся. Родня, видимо, решила, что моё «потом» — это форма женского кокетства, и стоит на меня немного надавить, как наша банковская карта сама прыгнет им в руки. Уходили они с гордо поднятыми головами, оставив нас с Димой на кухне наедине с остывшим чаем.

— Тань, — тихо спросил муж, обнимая меня сзади. — Ты же знаешь, что она ничего не вернёт. Подарочные деньги уйдут на новую шубу или на взнос для Валеры.

— Знаю, милый. Поэтому платить мы не будем. Но на юбилей пойдём. И даже поможем с организацией. Доверься мне.

Следующая неделя превратилась в театр абсурда. Оксана звонила мне каждый день, с энтузиазмом докладывая о продвижении дел, словно мы готовили саммит Большой восьмёрки.

— Тань, мы с мамой решили, что обычная нарезка — это пошло, — щебетала она в трубку во вторник. — Заказали осетрину. И рулетики с икрой. Там внушительная сумма выходит, но мама сказала, вы потянете!

— Замечательный выбор, — мирно соглашалась я. — Осетрина — это статусно.

В четверг она позвонила снова:

— Тань, фонтан! Мы нашли фонтан! Только там нужно внести предоплату, а у нас с Валериком сейчас прям по нулям. Съездишь завтра в ресторан со мной? Подпишем бумаги, внесёшь денежку.

— Конечно, Оксаночка. Завтра в три устроит?

В пятницу мы с Оксаной и Валерой приехали в ресторан «Империал». В роскошном холле пахло дорогим парфюмом и амбициями Нины Егоровны.

Оксана порхала над меню, тыкая наманикюренным пальцем в самые дорогие позиции. Администратор, вышколенный молодой человек с непроницаемым лицом, быстро щёлкал по клавишам планшета.

— И шампанское не наше, а французское! — командовала Оксана. — У мамы юбилей, гости уважаемые!

Я сидела рядом, вежливо кивала и потягивала бесплатный эспрессо. Когда список требований был сформирован, администратор распечатал бланк заказа. Итоговая сумма выглядела так, будто мы собирались купить подержанный автомобиль, а не накормить сорок родственников.

— Отлично, — согласилась я. — Оформляйте на Валерия. Он же младший сын, главный распорядитель праздника. Валера, доставай паспорт, записывай банкет на себя!

Валера на секунду замялся, но Оксана подтолкнула его локтем. Он достал паспорт и, уверенный, что платить будем мы с Димой, подписал договор.

— Да, пишите на нас. А оплачивать будет вот, Татьяна.

Администратор перевёл взгляд на меня.

— Всё верно, — я достала из сумочки несколько купюр. — Вот здесь ровно на два горячих блюда и два салата. Это мы вносим за наши с мужем две порции. Остальную сумму заказчик, то есть Валерий, оплатит в день банкета, перед подачей горячего. У вас же такие правила?

Администратор кивнул, быстро пересчитав мои деньги и приколов чек к договору Валеры. Оксана моргала так часто, будто у неё сломались ресницы.

— Тань… подожди. А остальное? Мама же сказала…

 

 

— Мама сказала, что вернёт потом. Вот и мы основную часть внесём потом, — бодро ответила я. — Щедрость за чужой счёт — это не доброта, Оксана. Это финансовое мародёрство. А теперь извини, мне пора на работу.

Я вышла из ресторана, вдыхая прохладный осенний воздух. План был запущен, и останавливать его я не собиралась.

Осенний вечер юбилея выдался на редкость ненастным. Дождь хлестал по панорамным окнам «Империала», но внутри царило великолепие.

Нина Егоровна восседала во главе стола в платье цвета переспелой вишни. Она светилась от самодовольства, принимая тосты. Родственники, приехавшие даже из дальних регионов, цокали языками, разглядывая хрусталь, осетрину и французское шампанское.

— Да, вот, решили отметить по-человечески! — громко вещала свекровь, кокетливо помахивая салфеткой. — Я своим мальчикам всегда говорила: главное — это статус семьи!

Валера то и дело нервно дёргал галстук, словно тот внезапно стал ему мал на три размера. Оксана беспокойно озиралась по сторонам. Видимо, до них начало доходить, что договор подписан, а моя банковская карта так и не материализовалась. Они несколько раз пытались отвести Диму в сторону, но мой муж, заранее проинструктированный, лишь похлопывал брата по плечу и громко говорил: «Гуляй, брат! Сегодня ваш с мамой день!»

И вот настал момент истины. В зал торжественно вкатили тележку. На ней возвышался он — трёхъярусный шоколадный фонтан.

Тёплый, текучий, пахнущий роскошью и Людиной завистью.

Нина Егоровна захлопала в ладоши.

Следом за тележкой к столу бесшумно подошёл администратор. В руках у него была аккуратная чёрная папка. Он безошибочно вычислил в толпе Валеру и наклонился к нему.

— Валерий Николаевич, согласно нашему договору, перед включением фонтана и подачей горячего нам необходимо закрыть основной счёт.

Голос администратора был тихим, но прозвучал достаточно отчётливо. Валера судорожно посмотрел на мать. Нина Егоровна, не теряя королевской осанки, царственно махнула рукой в нашу с Димой сторону.

— Это к старшему сыну! Дима, Таня, оплатите, мальчик ждёт. Я же сказала, с подарочных конвертов вечером всё до копеечки отдам!

Сотня глаз уставилась на нас. Родня за столом разом перестала жевать, и только кто-то на галёрке громко хрустнул маринованным огурцом.

Я спокойно посмотрела на свекровь.

— Нина Егоровна, вы сказали, что вернёте потом. Я тогда же ответила вам: «потом». Так вот, моё «потом» наступит ровно в ту же секунду, когда наступит ваше.

— Что ты несёшь?! — прошипела свекровь, теряя благообразный вид. — Перед людьми не позорь! Оплати немедленно!

— Не могу, — я развела руками. — Договор оформлен на Валерия. Мы с Димой свой заказ — два салата и два жюльена — оплатили заранее. В кассу ещё на прошлой неделе внесли. А за осетрину и фонтан платит заказчик. Валера, смелее. Праздник-то какой!

Валера подскочил как ужаленный.

— Тань, ты сдурела?! У меня нет таких денег! У меня ипотека!

— А у нас ремонт крыши, — эхом отозвался Дима, с удовольствием отправляя в рот кусок хлеба. — Ты же сам подписывал бумаги, брат. Надо было читать.

Оксана начала часто дышать, собираясь то ли упасть в обморок, то ли устроить истерику. Нина Егоровна так сильно вцепилась в край стола, что хрустальные бокалы тревожно звякнули.

— Вы… вы… бессердечные! — выдавила свекровь. — Родную мать на посмешище выставили!

— Мы пришли тебя поздравить, мама, — с укором, но спокойно ответил Дима. — И подарок принесли. А оплачивать твои понты перед Людой из третьего подъезда мы не подписывались.

Администратор, поняв, что семейная драма затягивается, а деньги не появляются, вежливо, но непреклонно откашлялся.

— Валерий Николаевич. Картой или наличными? Если оплата не поступит сейчас, я вынужден отменить горячее и убрать дополнительные позиции.

Валера дрожащими руками достал телефон, открыл банковское приложение и начал судорожно переводить деньги со своей кредитной карты. Лицо его при этом выражало такую вселенскую скорбь, будто он собственными руками отдавал в залог почку.

Оплата прошла, но, видимо, не полностью. Терминал противно пискнул, выдав отказ на последней сумме — той самой, что предназначалась за аренду фонтана.

Администратор кивнул мальчику-официанту. Тот подошёл к розетке и буднично выдернул вилку.

Это было феерично. Трёхъярусный каскад элитного бельгийского шоколада вздрогнул, механизм натужно хрюкнул и остановился. Тёплая масса замедлила свой бег и на глазах у изумлённой публики начала стремительно застывать. Буквально за пару минут символ статуса и роскоши превратился в бугристую, кривую коричневую пирамиду, удивительно похожую на засохший термитник.

Кто-то из дальних родственников на другом конце стола не выдержал и нервно хмыкнул.

Нина Егоровна сидела молча. Впервые за долгие годы ей нечего было сказать. Её блестящий план рухнул, оставив после себя лишь огромный долг на кредитке младшего сына и застывший кусок шоколада вместо триумфа.

Мы с Димой доели свои жюльены, искренне пожелали свекрови долгих лет жизни, попрощались с гостями и вышли из ресторана.

Дождь на улице уже закончился. Пахло мокрой листвой и свободой. Мы сели в машину. Дима завёл двигатель, посмотрел на меня и вдруг расхохотался.

— Господи, Тань… Ты видела лицо Валеры, когда терминал пискнул?

— Видела, — кивнула я. — Как думаешь, они теперь долго будут с нами не разговаривать?

— Надеюсь, что до самой весны, — мечтательно протянул муж, выруливая со стоянки. — Как раз спокойно крышу на даче перекроем.

А шоколадный фонтан мне даже немного жаль. Говорят, бельгийский шоколад и вправду вкусный. Но спокойная жизнь, без наглых родственников на шее, на вкус гораздо приятнее.

— Лохня платит, а мы летим в Дубай.

Я остановилась у двери собственной квартиры. В пакете из аптеки лежали триста сорок тысяч — остаток моих личных сбережений, которые утром сняла в банке. Артём уверял, что до шести вечера нужно закрыть просрочку: иначе приставы, опись, стыд перед соседями.

— Да, в четверг. Билеты у меня. Ты только свою фамилию проверь, — продолжал он за дверью.

Ключ уже был вставлен в замок. Я вынула его так медленно, что металлический зубец царапнул ноготь.

— Нет, она со мной не поедет. У неё эфиры. Я же тебе объяснял.

 

 

На лестнице пахло капустой. Из лифта вышла соседка с собакой, придержала поводок и вопросительно посмотрела на меня.

— Забыла кое-что в машине, — произнесла я.

До машины я дошла, а сесть за руль не смогла. Положила пакет на соседнее сиденье. Рядом валялся лист с сеткой съёмок — три переноса за неделю, красные стрелки, моя фамилия у каждого ночного дежурства. Последнюю премию я получила за выпуск, который мы спасали до четырёх утра.

С утра Артём целовал меня в висок и шептал, что сам во всём виноват. Неудачный спектакль, отменённые пробы, кредит, взятый «чтобы не сидеть на твоей шее». Я даже обиделась на эту формулировку. Мы ведь семья.

Телефон завибрировал.

— Ты где? — Голос мужа стал таким, каким звучал за завтраком: усталым и чуть виноватым.

— Во дворе.

— Деньги сняла?

— Да.

Он шумно выдохнул.

— Поднимайся. Я тут с банком разговаривал, они уже нервничают.

— Сейчас.

Я поднялась через десять минут. Артём встретил меня босиком, в хорошей белой футболке, которую берег для проб. На сушилке висели плавки. Раньше я бы не заметила.

— Ну? — Он протянул руку к пакету.

— Сначала руки помою.

— Лера, там время.

Я прошла мимо него в спальню. У меня был маленький сейф, купленный ещё до свадьбы: внутри лежали рабочие накопители, паспорт и украшения. Артём смеялся, что нормальным людям нечего прятать друг от друга. Код, однако, ни разу не спрашивал.

Пачка купюр легла в мой личный сейф поверх бархатного мешочка. Я закрыла дверцу и провернула ручку.

Муж стоял в проёме.

— Зачем туда? Мы же сейчас в банк.

— Покажи кредит.

Он посмотрел на сейф, потом на меня.

— Что именно?

— Договор. Остаток долга. Куда перечислять.

— Я тебе всё рассказывал.

— Ты говорил, что нужно триста сорок тысяч до шести. Я хочу увидеть, кому.

Он потянулся к карману, но телефон не достал.

— Ты думаешь, я у тебя деньги ворую?

Меня вдруг затошнило. Не от вопроса — от того, как легко я уже открывала рот, чтобы успокоить его. Привычное движение, почти как поймать падающую чашку.

— Я думаю, что у тебя есть приложение банка. Открой.

Мы прошли на кухню. Он сел на моё место, подвинул к себе сахарницу. Я осталась стоять у окна. На плите остывал суп, который Артём обещал приготовить ещё вчера, но так и не приготовил; я сварила его ночью после монтажа.

— Слушай, там не совсем кредит, — начал он.

— А что?

— Деньги человеку. Я через него брал. Так вышло выгоднее.

— Кому?

— Ты его не знаешь.

— Тогда позвони ему. При мне.

Артём ударил ладонью по столу. Ложка в сахарнице подпрыгнула.

— Ты на работе так всех допрашиваешь? Здесь не твоя аппаратная!

Я села напротив. Колени дрожали, и стоять становилось трудно.

— В четверг у тебя самолёт?

Он замер с открытым ртом. Несколько секунд было слышно, как гудит холодильник.

— Ты слушала под дверью?

— Я пришла с деньгами. Ты разговаривал громко.

 

 

— Это был прикол.

— Фамилию тоже проверяли в шутку?

Он отвернулся. На подоконнике лежала складная папка, в которой обычно хранились его фотографии для кастингов. Из неё торчал уголок яркого конверта. Артём проследил за моим взглядом и накрыл папку рукой.

— Не трогай мои вещи.

— Я и не трогаю. Мои деньги тоже останутся на месте.

Он встал, обошёл стол и присел передо мной на корточки. Так он делал, когда хотел, чтобы я перестала смотреть на него сверху вниз, хотя обычно я просто сидела.

— Лер. Ну, я запутался. Реально запутался.

От его близости хотелось отодвинуться вместе со стулом. Я удержалась.

— В чём?

— Там человек решил, что мы едем. Я обещал. Отель уже придержали, предоплату внесли.

— Кто внес?

— Она. Остальное на мне.

Значит, деньги не закрывали старую беду. Ими собирались оплатить новую неделю, в которой меня вообще не было.

— Сколько ты уже потратил?

— Какая теперь разница?

— Для меня есть.

Он поднялся, достал телефон и положил на стол. В переписке, которую открыл сам, был счёт на поездку. Я не стала читать сообщения выше. Хватило двух фамилий и даты вылета.

— Билеты я оплатил, — произнёс он. — А отель… ну, я рассчитывал на премию за рекламу. Мне должны были заплатить.

— Какую рекламу?

Он провёл пальцем по краю телефона.

— Не утвердили.

Я вспомнила, как неделю назад он принёс домой чемодан. Объяснил, что знакомый продаёт за бесценок, а хорошие вещи надо брать вовремя. Я ещё убрала коробку на балкон.

— Ты сегодня собирался забрать наличные и уйти?

— Я собирался сначала закрыть вопрос. Потом поговорить с тобой нормально.

— После отпуска?

— Не надо так.

Артём открыл калькулятор и подвинул его ко мне.

— Смотри. Если я сейчас откажусь, билеты пропадут. Её предоплата тоже. Это почти сто тысяч. Просто в мусор.

— Ты предлагаешь доплатить ещё триста сорок, чтобы сто не пропали?

— Я предлагаю не рубить с плеча. Можно вернуть часть, если найти замену. Я узнаю.

— Узнавай.

Он ждал, что я начну считать вместе с ним. Обычно я быстро находила выход: звонила знакомому администратору, просила перенести срок, договаривалась о скидке. Теперь я отодвинула телефон к его локтю.

— Я не буду звонить твоему агенту.

— Я и не прошу.

Но он так и не убрал телефон. На экране оставалась сумма, которую предстояло потерять ему. Мои бессонные смены не помещались в этот расчёт.

— У тебя есть собственные деньги? — спросила я.

— На карте двенадцать тысяч.

— Значит, с них и начинай. Скажи, сколько можешь заплатить сам.

Он стёр расчёт. Я впервые за весь разговор увидела, что он действительно рассматривает отмену поездки, а не способ заставить меня согласиться.

В половине шестого позвонила моя редактор. Я вышла в коридор, потому что уже не могла сидеть на кухне. В выпуске снова менялся герой, нужен был запасной сюжет.

— Лера, у нас совсем беда?

— У вас решаемая. Бери материал про электричку, я ночью проверила согласования. Папка «резерв», второй файл.

— А ты приедешь?

Я посмотрела на куртку Артёма. Из кармана высовывалась новая бирка багажной ленты.

— Сегодня нет. Впервые за долгое время — нет.

Пока я говорила, он попытался открыть сейф. Я услышала короткий сигнал ошибки из спальни.

Я вернулась туда. Артём сидел на корточках и держал в руках инструкцию, которую вытащил из нижнего ящика.

— Ты что делаешь?

— Хотел посмотреть документы. У меня там тоже свидетельство лежит.

— Оно в комоде. Второй ящик.

Он поднялся слишком быстро и задел дверцу шкафа.

— Хватит унижать меня! У нас всё общее.

— Эти деньги накоплены до свадьбы. Ты это знаешь. И я не отдаю их на поездку.

— Тогда дай хотя бы сто. Я верну.

— Нет.

Он заговорил о неустойке, о невозвратных билетах, о женщине, которая уже купила купальник и отпросилась с работы. Я слушала и пыталась вспомнить, когда он в последний раз так подробно интересовался тем, что придётся отменить мне.

— Я не могу сейчас ей позвонить и сказать, что всё сорвалось.

— Можешь. Телефон у тебя.

— Ты хочешь, чтобы я выглядел жалким?

Я не ответила. У него на экране появилось имя «Алина». Телефон звонил долго. Артём сбросил вызов и сразу получил второй.

— Дай мне вечер, — попросил он. — Я что-нибудь придумаю.

— Хорошо. Но без моих денег.

Я ушла в ванную, закрылась и только там расплакалась. Вода бежала так громко, что можно было не сдерживаться. В голове крутилась не Алина, не самолёт, даже не его слово под дверью. Я видела утренний Артёмов рот у моего виска и себя, торопливо натягивающую сапоги, чтобы успеть в банк.

К вечеру он вынес чемодан в прихожую. Поставил его демонстративно, ручкой ко мне, и ходил мимо, будто ждал вопроса.

— Я уеду к Денису на пару дней.

— У тебя есть куда ехать — езжай.

— Ты даже не спросишь, вернусь ли я?

Я держала в руках тарелку супа. Есть не хотелось, но весь день у меня во рту была только вода.

— Сейчас я хочу, чтобы ты ушёл. О вещах и остальном договоримся завтра.

Он перестал ходить.

— А деньги ты потом всё-таки дашь? Если мы спокойно поговорим?

Я поставила тарелку на стол, чтобы не расплескать.

— Нет. Это уже решено.

В дверь позвонили. На пороге стояла девушка с небольшим рюкзаком. На Артёма она посмотрела сердито, на меня — растерянно.

— Ты почему трубку не берёшь? Мне агент до семи ждёт оплату.

Артём шагнул в подъезд и попытался прикрыть за собой дверь, но чемодан попал под полотно.

— Алин, давай вниз.

— Подожди. Ты же сказал, что всё перевели.

Она смотрела уже на меня. Видимо, история о человеке, который платит, успела обрести конкретное лицо.

— Я ничего не переводила, — произнесла я. — И не собираюсь.

— Лера, пожалуйста.

Мне захотелось отомстить быстро, выдать девушке всю фразу, которую услышала на лестнице, посмотреть, как он выкрутится. Я уже набрала воздух. Потом увидела её руку на лямке рюкзака: пальцы побелели.

— Все вопросы к Артёму. Вашу поездку я не оплачивала.

Она отступила на ступеньку.

— Ты же говорил, что давно разъехались.

Муж опустил ручку чемодана. Пружина втянула её с коротким щелчком.

— Давайте без этого в подъезде.

— Тогда объясни мне внизу, — потребовала Алина. — И деньги за мой билет тоже объясни.

Он ещё раз посмотрел на меня. Теперь без обиды, почти деловито: не передумаю ли в последнюю секунду, не спасу ли хотя бы от этого разговора.

Я отодвинула чемодан с порога. Артём подхватил его, и они пошли вниз, не дожидаясь лифта.

В четверг, в час их несостоявшегося вылета, я была в банке. Вернула наличные на свой счёт. Артём прислал сообщение: «Надо обсудить, как дальше». Я ответила, что в субботу он может забрать вещи, и назначила время. Сотрудница банка спросила, нужна ли мне квитанция.

— Да, пожалуйста.

Я сложила её пополам и убрала в кошелёк.