Надо Знать

Тамара Павловна постучала вилкой по бокалу, как председатель на собрании жильцов, и тетя Люда застыла с полной ложкой селедки под шубой над тарелкой. Светлана в это время резала свекрови мясо на мелкие кусочки, потому что у той с весны болело запястье и нож она держала плохо.

– Раз уж все свои, скажу сразу, чтобы потом никто по углам не шептался, – Тамара Павловна поправила на кофте янтарную брошь, которую сын подарил ей час назад. – Катя ждет ребенка от Андрея, у нее уже тринадцатая неделя. Так что, Света, хватит изводить мужа. Она ждет его ребенка, смирись.

Тетя Люда охнула и уронила ложку прямо в салатницу. Андрей отломил корку хлеба и начал крошить ее в тарелку, а когда телефон возле его локтя мигнул экраном, он быстро перевернул его лицом вниз.

 

 

Светлана дорезала последний кусок, подвинула тарелку к свекрови и только после этого положила нож на скатерть.

– Я знаю, что Катя беременна, Тамара Павловна, – сказала она. – Просто вы знаете не всю историю.

– Какую еще историю? – свекровь вскинула подбородок, и брошь качнулась на цепочке. – Мне сын все рассказал! Ошибся мужик, с кем не бывает. А ребенок тут при чем? Ты хочешь, чтобы его сын рос без отца, как собачонка под забором?!

– Мам, ну не сейчас, – глухо сказал Андрей в свою тарелку.

– А когда?! Когда она тебя совсем в гроб загонит? Люда, ты посмотри на него, он за месяц пять кило скинул! Рубашка на нем висит, как на вешалке!

Светлана посмотрела на мужа. Эту рубашку она сама гладила сегодня утром, в половине восьмого, пока он стоял в душе и громко пел что-то из девяностых. Он пел, прекрасно зная, куда они поедут вечером и что здесь будет сказано.

– Так он у вас уже неделю ужинает, – сказала Светлана и засмеялась коротко и некрасиво. – Может, кормите плохо?

– Люда, ты слышала?! Ты слышала, как она со мной разговаривает? В мой день рождения!

Андрей наконец поднял глаза и посмотрел на жену с осторожной надеждой человека, который поставил последние деньги на лошадь и теперь боится повернуться к табло. Тамара Павловна ничего не знала про тот вторник, когда в их квартиру позвонили в девятом часу вечера и на пороге оказалась незнакомая девушка в куртке не по погоде.

В тот вечер Светлана клеила в прихожей отошедший угол обоев, про который Андрей обещал вспомнить еще с прошлого Нового года. Руки у нее были в клее по самые запястья, поэтому дверь она открыла локтем, решив, что пришли снимать показания счетчиков.

На площадке стояла светловолосая женщина лет тридцати, без шапки, в тонкой стеганой куртке. Уши у нее покраснели от ноябрьского ветра, а телефон она держала перед собой двумя руками, будто собиралась что-то с него зачитать.

– Вы Светлана? – спросила она. – Я Катя. Простите, что вот так, без звонка. Мне нужно спросить у вас одну вещь, и я сразу уйду.

– Если вы насчет домофона, то мы уже сдавали, – сказала Светлана.

– Я насчет Андрея.

Светлана так и осталась стоять с поднятыми руками, а клей тем временем медленно стекал с ее пальцев на коврик.

– Он мне говорил, что вы два года живете как соседи, – Катя заговорила быстро, торопясь договорить, пока ее не выставили. – Что спите в разных комнатах и сами давно хотите развестись, просто квартира общая, и вы никак не поделите, кто кому сколько должен. Он говорил, что к марту переедет ко мне. Он даже спрашивал, влезет ли его зимняя куртка в мой шкаф. Это правда?

– Что правда? Про шкаф?

– Что вы с ним как соседи.

Светлана шагнула назад и толкнула дверь плечом, чтобы захлопнуть ее перед носом этой девочки, но Катя успела выставить вперед ладонь.

– Я беременна. Он четвертый день не берет трубку.

Дверь так и осталась открытой на ширину ладони, и через эту щель в прихожую тянуло холодом с лестницы.

На кухне Катя села на краешек табуретки и куртку снимать не стала. Светлана долго отмывала руки под горячей водой, терла их губкой для посуды так, что кожа пошла красными пятнами, и все это время не произнесла ни слова.

– Откуда у вас мой адрес? – спросила она, не оборачиваясь.

– Он машину под вашими окнами оставлял, когда подвозил меня с работы, и говорил, что заскочит к маме на минутку. Я думала, это квартира его мамы, – Катя крутила телефон по столу. – А в воскресенье увидела у вас на странице фотографию из августа. Его день рождения, торт со свечками, и вы подписали, что восемнадцать лет вместе. Сорок два человека это лайкнули. Сорок два человека знали, а я нет.

Светлана выключила воду и повернулась.

– А вы чего ждали?! – крикнула она и швырнула губку в раковину так, что брызги долетели до плиты. – Мужику сорок два года, он с работы в седьмом часу домой приходит, ест мой борщ, кидает мне носки в стирку! Вам ни разу в голову не пришло спросить, почему он вас по выходным никуда не зовет?

– Он говорил, что на выходные вы уезжаете к своей маме.

– Моя мама пять лет как лежит на кладбище в Твери!

Катя заплакала некрасиво, по-детски, с открытым ртом, и стала вытирать нос рукавом куртки. Светлана постояла над ней, потом рывком выдернула из рулона бумажное полотенце и сунула его девушке в руку.

– Ну чего вы от меня хотите? – спросила она уже тише. – Чтобы я вам его отдала? Забирайте! Только он вам не пальто, его в пакет не сложишь и на вешалку не повесишь.

– Я хотела понять, кто из вас врет, – Катя высморкалась и скомкала полотенце в кулаке. – Он рассказывал, что вы его не отпускаете, что вы нервная и у вас бывают срывы. Я вас совсем другой представляла.

– Какой?

– Старше.

Светлана хмыкнула, сама того не ожидая, и села напротив. Она долго разглядывала эту чужую девочку, которая носила ребенка от ее мужа, сидела на ее табуретке в мокрой от слез куртке и, кажется, в любую секунду готова была сорваться и убежать вниз по лестнице.

– Решать вам, – сказала Светлана. – Хотите жить с человеком, который сочинил вам сказку про мою покойную маму, это ваше дело. Я его за ногу не держу.

– Он пропал, как только я сказала про ребенка, – Катя развернула к ней телефон, где в переписке висели ее сообщения без единого ответа, одно под другим, до самого низа экрана. – Сначала написал, что мы во всем разберемся, а потом перестал отвечать совсем.

Светлана смотрела на этот столбик непрочитанных сообщений, и ей хотелось одновременно ударить по столу и отвернуться.

– Не говорите ему, что приходили ко мне, – сказала она. – Дайте мне неделю. Я хочу, чтобы он сам мне все сказал, понимаете? Восемнадцать лет вместе, пусть он хоть раз в жизни сам признается.

Катя кивнула и натянула капюшон. Уже у двери она спросила, можно ли написать, если что-нибудь случится, и Светлана продиктовала ей номер. Угол обоев в прихожей к утру опять отошел, потому что клей она в тот вечер намазала не на ту сторону.

Андрей молчал два дня. Он ужинал, смотрел хоккей, спрашивал, куда она дела его зарядку, и спокойно засыпал, отвернувшись к стене. В четверг Светлана подошла к телевизору и выдернула шнур из розетки прямо посреди третьего периода.

– Ты чего творишь? – Андрей привстал с дивана. – Там два-два!

– Тебе есть что мне сказать?

Он посмотрел на нее внимательно и оценивающе, как смотрел на продавцов в автосалоне, когда пытался понять, сколько им на самом деле известно.

– Мама, что ли, звонила?

– При чем тут твоя мама? Я тебя спрашиваю.

Андрей потер шею и сел обратно, уперев локти в колени.

– Ладно, раз уж ты так. Была одна, с работы. Все давно закончилось, еще месяц назад. Только она там залетела, и теперь вот такая проблема.

– Проблема, – повторила Светлана.

– А как это еще назвать?! – Андрей вскочил и заходил по комнате, размахивая пультом от выключенного телевизора. – Я что, просил ее? Я ей сразу сказал, что семью не брошу! Это ее решение рожать, ее, понимаешь?! А мне теперь что, в петлю лезть?

– Ты сказал ей, что не бросишь семью?

– Конечно! Свет, ну ты же умная женщина. Ну было, ну дурак, признаю. Тебе надо просто это понять и пережить, так все живут, у Сереги вон тоже было. Только матери ни слова, слышишь? У нее давление под двести, ты ее в могилу хочешь свести? Давай ради мамы сохраним все по-человечески, без цирка.

– Как ее зовут? – спросила Светлана.

– Да какая разница, как ее зовут!

 

 

Светлана намотала шнур от телевизора на кулак так туго, что вилка больно впилась в ладонь. Ей хотелось закричать, что она знает про шкаф, про куртку, про март и про больную нервную жену, которой он ее выставил, но она дала себе неделю и теперь стояла посреди комнаты с этим шнуром, как с поводком без собаки.

– Ради мамы, значит, – сказала она. – А ради меня ты хоть что-нибудь в жизни делал?

– Ой, только не начинай! – Андрей швырнул пульт на диван. – Я ей сам все скажу, когда время будет. Сам, поняла?!

Утром Светлана проснулась от того, что хлопнула балконная дверь. Андрей стоял там в одной футболке, прижимал телефон к уху и говорил вполголоса, но в тишине было слышно каждое слово.

– Мам, она в курсе. Да нормально все, поорет и успокоится. Ну куда она денется в сорок лет?

Тамара Павловна начала звонить с субботы, каждый вечер ровно в девять, после своего сериала. Первые два раза она говорила ласково, называла Светлану дочкой и долго рассказывала, что беременной женщине нервничать нельзя ни в коем случае, потому что от этого бывает гипертонус и ребенок может родиться слабеньким.

– Ты же у нас добрая, Светочка, – повторяла она. – Ну оступился Андрюша, так он мужчина, они все такие. Главное, что семья цела.

В понедельник свекровь позвонила раньше обычного, и голос у нее был деловой.

– Я тут подумала, – сказала она. – Катю хозяйка с квартиры выгоняет, ей до декабря надо съехать, а у вас вторая комната все равно пустая стоит. Пусть она у вас месяца три поживет, пока Андрюша с деньгами не разберется. Там ведь одна беговая дорожка, ты на ней все равно не бегаешь.

Это была комната, которую они двенадцать лет назад оклеили обоями с жирафами, а потом, когда стало ясно, что жирафы никому не понадобятся, переклеили серыми и поставили туда тренажер. Светлана опустилась на табуретку в прихожей прямо в уличных сапогах.

– Вы в своем уме?! – закричала она так, что сосед за стенкой перестал сверлить. – Вы хотите поселить ко мне в квартиру любовницу моего мужа?! В мою квартиру?!

– Не ори на меня! – мгновенно взвилась Тамара Павловна. – Что ты за человек такой, Света? Девочка с ребенком на улице окажется, а тебе квадратных метров жалко! Андрюша сказал, что ты не против, что ты просто ломаешься!

– Андрюша сказал?!

– Жестокая ты! Эгоистка! Я сыну еще на свадьбе говорила, что ты холодная, что ты за всю жизнь ему даже пирога не испекла! Бог все видит, Света, все видит!

Андрей вышел из ванной с полотенцем на шее и замер в коридоре, глядя на жену.

– Ну чего ты так с ней, мама же как лучше хочет, – сказал он примирительно.

Светлана нажала отбой, но телефон тут же зазвонил снова, и на экране опять высветилось «Тамара Павловна». Тогда она прошла на кухню, открыла морозилку и положила телефон между пачкой пельменей и пакетом мороженой клюквы. Он еще долго гудел там, в холоде, а Андрей стоял в дверях кухни с полотенцем на шее и так и не решился подойти.

***

– Ты на меня так не смотри, – Тамара Павловна вытерла пальцы салфеткой и бросила ее рядом с тарелкой. – Я с тобой по-хорошему неделю разговаривала. Не хочешь по-хорошему, будет по-другому. Андрюша мне все объяснил. Если тебе так невмоготу, разводитесь, только тихо, без судов и без дележки. Квартира на Андрея записана, вот и пусть она у него остается. Ему теперь ребенка поднимать, ему деньги нужнее. А ты женщина молодая, здоровая, снимешь себе что-нибудь.

Тетя Люда перестала жевать и уставилась на сестру с недоеденным куском во рту. Светлана медленно повернулась к мужу. Андрей сосредоточенно собирал вилкой крошки хлеба в маленькую горку на краю тарелки.

– Андрей, – сказала она. – Это ты маме пообещал?

– Я сказал, что ты разумный человек, – пробормотал он, не поднимая головы. – Что ты истерить не будешь.

– Ты пообещал маме, что я уйду без квартиры?

– Да что ты к словам цепляешься! – Андрей бросил вилку, и она звякнула о край тарелки. – Я сказал, что мы договоримся! Что ты не станешь мешать мне помогать ребенку! Это нормальные человеческие слова!

– Ипотеку за эту квартиру десять лет списывали с моей карты, – сказала Светлана, и голос у нее сорвался на последнем слове. – С моей, Андрей! Ты тогда машину в кредит брал, помнишь? Ты мне сам говорил: Светик, давай пока с твоей, у меня с кредитом не сходится!

– Ой, вот только не надо сейчас бухгалтерию разводить! – вскинулась Тамара Павловна. – Все вы, бабы, одинаковые, как до развода доходит, сразу калькулятор достаете!

Светлана засмеялась и никак не могла остановиться, так что тетя Люда испуганно налила ей морса и подвинула стакан. Получалось очень удобно. Если жена проглотит любовницу с ребенком, он остается дома, с отглаженными рубашками и борщом. Если не проглотит, уходит она, с одной сумкой и без квартиры, а он остается все равно. В любом случае Андрей оставался в выигрыше, и обо всем этом он договорился с матерью заранее, пока Светлана держала свое слово и молчала неделю.

Телефон возле его локтя снова завибрировал и пополз по скатерти. Андрей прижал его ладонью, но Светлана успела увидеть на экране имя.

– Это Катя, – сказала она. – Ответь.

– Потом.

– Ответь сейчас, при всех. Тут же все свои, мама твоя сама так сказала. Разговор про ребенка, вот и поговорите про ребенка.

– Не смей! – Тамара Павловна стукнула ладонью по столу так, что подпрыгнули рюмки. – Не смей ей отвечать за моим столом! Еще не хватало!

Андрей сбросил вызов. Через секунду телефон зазвонил опять. Светлана протянула руку через стол, выдернула телефон у него из-под ладони, ткнула в зеленую кнопку и включила громкую связь.

– Андрей? – голос Кати был хриплый, она, похоже, только что плакала или долго ехала на холоде. – Ты меня слышишь? Не клади трубку, пожалуйста, я быстро.

– Он слышит, Катя, – сказала Светлана. – Мы все тебя слышим. Тут его мама и тетя.

В трубке долго молчали, слышно было только, как где-то рядом с Катей проехал автобус.

– Здравствуйте, Светлана, – наконец сказала Катя. – Ну и хорошо, что все. Так даже лучше. Андрей, я больше ничего ждать не буду. Ни марта, ни развода, ни твоих разговоров про шкаф. Я рожаю сама и жить с тобой не собираюсь. Мне от тебя ничего не надо, кроме одного. Ты отец, и ребенку ты будешь платить. По-хорошему или через суд, мне без разницы.

– Ты что несешь? – Андрей наконец заговорил и потянулся за телефоном. – Ты меня шантажировать решила?

– Я неделю назад была у Светланы, – спокойно сказала Катя. – Она мне все рассказала. И про маму ее в Твери, и про восемнадцать лет. Я у тебя дома на кухне сидела, Андрей.

Тамара Павловна повернулась к невестке так резко, что с ее плеча съехала шаль.

– Ты знала?! Ты неделю знала и молчала?! Змея! Ты все это время у меня за спиной с ней шушукалась?!

– А вы меня неделю уговаривали ее к себе поселить, – ответила Светлана. – Вот я и подумала, чего вам мешать.

– Тамара Павловна, – сказала Катя из трубки, – я вашего номера не знаю, так что скажу сейчас. Не надо больше никому звонить и устраивать мне квартиру. Я съезжаю к сестре. До свидания.

Звонок оборвался. Андрей сгреб телефон со скатерти и сунул его в карман брюк, будто прятал улику. Тамара Павловна поднялась из-за стола, опираясь на спинку стула здоровой рукой.

– Ах вот оно что, – сказала она тихо, а потом голос у нее взлетел до визга. – Вот она какая, эта Катя! Шустрая! Окрутила взрослого мужика, пузо нагуляла, а теперь еще и деньги с него трясти! Да она нарочно все подстроила, а ты, дура, ей подпеваешь! Она тебе семью разбила, а ты с ней чаи гоняешь!

– Семью разбила? – Светлана тоже встала, и стул за ее спиной с грохотом опрокинулся на ковер. – Это ваш сын сказал ей, что я больная на голову! Он ей сказал, что я по выходным к покойнице езжу! Он мне сказал, что ей ничего не обещал, а ей сказал, что к марту переедет! Двум бабам он врал одновременно и ни разу не запутался, а теперь вы сидите тут и решаете, кто из нас двоих тише уйдет!

– Света, сядь, – Андрей схватил ее за запястье. – Сядь, я сказал, не позорь меня!

– Это я тебя позорю?! – Светлана выдернула руку так, что он покачнулся на стуле. – Я?! Завтра в десять утра я иду к юристу, слышишь? Будем делить все, что нажито. Квартиру, машину, дачу твою любимую с теплицей. Через юриста, Андрей, по закону, без маминых договоренностей!

– Люда, мне плохо, – Тамара Павловна опустилась обратно на стул и прижала ладонь к груди. – Давление. Тонометр неси, Люда, он в серванте.

Тетя Люда метнулась к серванту, а Светлана подняла с ковра опрокинутый стул, задвинула его под стол и пошла в прихожую. Сапоги никак не застегивались, молния заела на голенище. Она дернула ее три раза, сломала ноготь и вышла так, с расстегнутым сапогом, который всю дорогу до остановки хлопал ее по ноге.

Андрей приехал домой во втором часу ночи. Светлана сидела в комнате с беговой дорожкой и складывала в спортивную сумку свитеры с полки, когда он встал на пороге, все еще в куртке, пахнущий маминой прихожей и валокордином.

– Свет, давай поговорим нормально, – сказал он. – Без мамы, без этих звонков.

– Говори.

Он прошел в комнату и сел на край беговой дорожки, которая жалобно скрипнула под ним.

– Давай начнем все сначала. Я серьезно. Я с ней больше общаться не буду, номер заблокирую прямо сейчас, при тебе. Хочешь, вообще сменю телефон. Уедем куда-нибудь на Новый год, в Казань, ты же хотела в Казань.

– А ребенок? – спросила Светлана, не переставая складывать свитер.

– Ну а что ребенок? Она сама сказала, что ей ничего не надо. Пусть сама и решает, раз такая самостоятельная.

Светлана положила свитер в сумку и посмотрела на мужа. Он сидел на тренажере, сгорбившись, в расстегнутой куртке, и смотрел на нее снизу вверх с той же ставкой на лошадь в глазах, что и за ужином.

– Ты сейчас мне предлагаешь бросить ребенка, чтобы меня порадовать? – спросила она. – Андрей, ты вообще слышишь, что говоришь?

– Я тебе предлагаю семью сохранить!

– Ты мне предлагаешь опять подвинуться! Чтобы ты опять никому ничего не был должен! Сначала Катя должна была подвинуться, потом я должна была подвинуться, потом квартира. А ты сидишь посередине, и все вокруг тебя двигаются!

– Да куда ты пойдешь?! – Андрей вскочил, и дорожка за его спиной громко щелкнула. – Тебе сорок лет почти, кому ты нужна со своими свитерами?! Ты же без меня даже обои приклеить не можешь!

Светлана взяла сумку, прошла мимо него в прихожую, отодрала от стены тот самый угол обоев, который так и висел с прошлого вторника, и швырнула бумажный лоскут ему под ноги.

– Вот, – сказала она. – Теперь не надо клеить.

Через четыре дня, когда Андрей был на работе, Светлана вызвала такси. Она забрала документы, ноутбук, зимнее пальто и фотографию мамы с полки в коридоре. Связку ключей с брелоком в виде маленькой балалайки, который Андрей когда-то привез ей из командировки, она положила на тумбочку у зеркала. Подруга Ирина ждала ее на Профсоюзной с постеленным диваном и банкой маринованных огурцов, которую открыла, не спрашивая, хочет ли Светлана есть.

Через месяц Светлана вышла из юридической консультации на Садовой с прозрачной папкой под мышкой и увидела у крыльца Катю. Та стояла в той же стеганой куртке, которая уже еле сходилась на животе, и пыталась одной рукой застегнуть сумку, а в другой держала стакан с чаем из автомата.

– Здравствуйте, – Катя заметила ее первой и неловко переложила стакан. – Вы тоже сюда?

– Уже оттуда. А вы?

– Хотела узнать насчет алиментов, но там очередь на два часа, а мне через сорок минут на анализы. – Катя замолчала, отпила чай и поморщилась. – Он обещал пойти со мной на последний прием к врачу. Сам позвонил, представляете, через неделю после того ужина. Сказал, что все обдумал, что хочет участвовать, спрашивал, во сколько. Я его ждала у кабинета полтора часа, пропустила вперед трех женщин. Он не пришел. Трубку тоже не взял.

– Он в тот день ко мне приезжал, – сказала Светлана. – К подруге моей под окна, с цветами. Стоял там до темноты, пока Ирина не вышла и не сказала, что вызовет полицию.

Катя засмеялась и тут же закашлялась, прикрывая рот рукавом. Светлана стояла рядом и не знала, куда деть папку. Ей хотелось сказать что-нибудь резкое про то, что Катя сама его выбрала, и одновременно хотелось забрать у нее этот дурацкий горячий стакан, из которого беременной вообще не стоило пить химию из автомата.

– У вас ручка есть? – спросила Светлана.

Катя порылась в сумке и протянула ей огрызок карандаша. Светлана оторвала уголок от квитанции из своей папки и написала на нем номер.

– Это Елена Викторовна, семейный юрист. Она мой развод ведет. Злая как собака, Андрея уже два раза довела до того, что он трубку бросал. Скажите, что от меня, она вас без очереди примет.

Катя держала бумажку двумя пальцами и смотрела на нее, не убирая в карман.

– Зачем вы мне помогаете?

– Затем, что вам через сорок минут на анализы, – сказала Светлана. – Идите уже, опоздаете.

Вечером, когда Ирина ушла в ночную смену, Светлане позвонил Андрей. Она сидела на диване и резала на газете старые банковские карты, которые были привязаны к их общему счету.

– Ты зачем Кате юриста дала? – он даже не поздоровался. – Мне эта твоя Елена Викторовна сегодня звонила, сказала, что теперь и ее интересы представляет. Ты совсем с ума сошла? Она тебе кто?

– Никто, – сказала Светлана. – Она стояла у консультации с чаем из автомата и пузом, а ты опять не пришел.

– Ты мне назло это делаешь! Чтобы меня додавить!

– Андрей, я бы и соседке этот номер дала, если бы ей так же голову заморочили. Это просто номер юриста, а не заговор против тебя.

– Света, – голос у него вдруг стал мягким и усталым, тем самым, которым он когда-то уговаривал ее платить ипотеку со своей карты. – Ну хватит уже. Ну наказала, ну я понял. Возвращайся, а? Мама тоже переживает, пирогов вот напекла, тебя ждет.

– Пусть Кате отвезет, – сказала Светлана. – Ей сейчас нужнее.

Она нажала отбой, открыла список контактов и нашла его в самом верху, в избранных, сразу над Ириной и над номером участковой поликлиники. Светлана подержала палец на его имени, сняла звездочку и вернулась к картам. Ножницы с трудом брали пластик, и последнюю карту она резала двумя руками, пока та не разломилась пополам.

– Ир, переведи Родиону четыреста двадцать. Прямо сейчас, пока сидим. Дело верное.

Вадим сказал это через весь стол и закинул руку на спинку Ларисиного стула. Он всегда так садился, когда хотел, чтобы слушали все: разворачивался к публике и устраивался, как в первом ряду.

На веранде пахло шашлыком и мокрой после полива смородиной. Лариса хихикнула. Родион, который весь вечер тянул морс, потому что за рулём не позволял себе даже пива, уставился в тарелку.

– Это самое, Вадик, я ж не тороплю.

 

 

– А чего тянуть? – Вадим подмигнул Ларисе. – У меня жена товаровед. Каждую копейку оприходует, пересчитает и в накладную запишет. Ревизор в тапках! А на вкладе как раз четыреста двадцать лежит, я видел.

Видел он неделю назад, когда я при нём открыла банковское приложение. Три года я откладывала с каждой зарплаты, по одиннадцать-двенадцать тысяч, на новую крышу. Старая текла третью осень подряд. И текла, между прочим, ровно над его половиной кровати.

Я поставила на стол миску с огурцами и промолчала. Привычка.

Одиннадцать лет я жила с этим смехом. Вадим не пил, руку не поднимал, в первое же лето поправил забор и подлатал баню. Он шутил. Всегда при людях. На первое моё Восьмое марта в браке, в шестнадцатом году, вручил напольные весы при всей родне: «Чтоб следила, а то в калитку скоро не пройдёшь». Потом была книжка «Как перестать быть занудой», потом сковородка с гравировкой «Место женщины». Из всех моих дней рождения с ним нормальный подарок случился три раза. Остальные были «приколами», и над каждым хохотал весь стол.

Почему терпела? Я вышла за него в сорок четыре. Первый муж ушёл, когда Таисии было девять, и десять лет я тянула всё одна: дочь, работу, этот дом, который купила сама в тринадцатом году, продав городскую квартиру. А тут Вадим. Весёлый, рукастый, с золотой цепочкой поверх ворота. Мне казалось, повезло. Ну шутит. Мужики без недостатков бывают только в кино.

И я ведь пробовала. Раза четыре говорила с ним наедине, спокойно, без слёз. Он закатывал глаза: «Ир, без чувства юмора жить тяжело». А в девятнадцатом году на юбилее его сестры я встала и ушла посреди застолья, когда он при всех рассказывал, как я храплю. Наутро он стоял у двери с хризантемами и обещал. Хватило на месяц.

Когда я перестала считать это шутками? Наверное, вот сейчас. За этим столом, под этот смех.

– Ой, Ирочка, – Лариса потянулась за хлебом, – а я себе посудомойку взяла! Узкую, сорок пять сантиметров, тихая, как кошка. Ты что, до сих пор руками моешь? После таких-то гостей?

– Руками, – сказала я.

– Зачем ей посудомойка? – Вадим откинулся так, что стул под Ларисой качнулся. – У неё руки есть. Так что, ревизор? Переводишь человеку или будем при гостях жадничать?

Лариса засмеялась громче всех. Родион покраснел ушами. А я почувствовала, как под ладонью нагрелся край клеёнки, которую я машинально разглаживала уже минуту. Пальцы стали деревянными. В висках застучало ровно и сильно, как дождь в таз под протечкой.

Жадничать. При гостях. Моими деньгами, которые он «видел».

Я заправила прядь за ухо и выпрямилась.

– Нет, – сказала я. – Не перевожу.

– Ир, ну ты чего.

– Это деньги на крышу, Вадим. Которая течёт над твоей подушкой. Хочешь вложиться в шиномонтаж – вкладывай своё. Ты получаешь восемьдесят тысяч, а в дом отдаёшь пятнадцать. Остальное, видимо, копишь на долю.

Стало так тихо, что было слышно, как в траве стрекочет кузнечик. Рука Вадима медленно сползла со спинки Ларисиного стула. Он открыл рот, закрыл и потянулся за шампуром, хотя мясо на тарелке у него ещё лежало.

– Это самое, – Родион поднялся. – Нам, наверное, пора. Ларис, поехали.

Гости уехали через десять минут. Вадим ушёл курить за баню и не вернулся, пока я не перемыла всю посуду.

Я стояла у раковины, по локоть в пене, и не могла поверить, что сказала это вслух. Не наедине, не шёпотом. При них. Руки пахли средством для посуды и укропом, вода остывала, а внутри было странно легко, будто я наконец поставила на пол тяжёлую сумку, которую несла через весь город.

Вечером я нашла в интернете бригаду кровельщиков и договорилась о замере на конец сентября. Записала в телефон: «Крыша. Замер». И улыбнулась. Глупо, наверное, улыбаться крыше в пятьдесят пять, но мне было всё равно.

Вадим вернулся, когда я уже легла. Постоял в дверях спальни, глядя на тёмное пятно на потолке над своей подушкой.

– Ты, Ир, не забывай, – сказал он. – Я если что к маме уеду. Я там прописан.

– Помню, – ответила я.

Он хмыкнул, лёг и уже сквозь зевок бросил в темноту:

– И на подарок к юбилею тогда не рассчитывай. Его заслужить надо.

***

Звонок из кафе застал меня на складе, между паллетами с бананами и коробками стирального порошка. Тянуло картоном и холодом из открытой камеры.

– Ираида Сергеевна? Это Оксана, администратор «Берёзки». Я по банкету на двенадцатое. Вы же в курсе, что ваш муж бронь снял ещё в понедельник?

Я прислонилась к стеллажу.

– Как снял?

– Позвонил, сказал, планы поменялись, будете отмечать дома. Депозит мы вернули на карту, с которой платили. Мне просто показалось странным, что юбилей, а звонит не именинница. Извините, если лезу.

Платил Вадим. Кафе было его клиентом, он возил туда овощи третий год, и Оксана по старой дружбе сделала нам скидку. Я перевела ему пятнадцать тысяч на депозит, а он внёс со своей карты. Мне тогда это показалось удобным. Мужчина договорился, мужчина оплатил.

Пятнадцать тысяч. Ровно столько, сколько он каждый месяц отдавал в дом.

Я открыла общий чат «Ире 55!», который сама создала в июле. Двадцать человек: мои девочки с работы, соседи, Таисия с мужем, Родион с Ларисой, сестра Вадима. Последнее сообщение было от него, позавчерашнее:

«Народ, банкет отменяется! Хозяйка у нас экономит, так что гуляем дома, кто что принесёт – тому и рады! »

Под сообщением стояли смеющиеся рожицы. Лариса написала: «Вадик, ты гений». Светлана из отдела кадров спросила: «Ира, а что случилось?» Ответа не было, потому что я этот чат не открывала два дня.

 

 

Как он вообще это придумал? Сел вечером, посмеялся и решил: раз жена не даёт денег Родиону, пусть останется без праздника. И пусть все узнают, что она экономит. На собственном юбилее.

Домой я ехала на автобусе, прижавшись лбом к стеклу. Начался дождь, мелкий, холодный, первый сентябрьский.

Вадим сидел на кухне и смотрел футбол. Пахло жареной картошкой, которую он сделал себе.

– Ты отменил кафе, – сказала я.

– Ну, – он не повернул головы. – Ты ж экономная. Я тоже сэкономил. Чего добру пропадать.

– Где мои деньги?

– Почему твои? – вот тут он повернулся и улыбнулся. – Общие. Считай, это мой взнос в Родиона. Раз жена не хочет, муж сам как-нибудь.

Из спальни донеслось мерное «тук-тук-тук». Я пошла туда. Таз, который я с весны держала под пятном на потолке, был уже наполовину полон. Капли падали точно в центр, разбрызгивались по краям, и на ламинате вокруг расползались тёмные кружки. Его подушка лежала на кресле. Сухая.

Я присела, вылила воду в ведро, поставила таз обратно. Пальцы закоченели, хотя вода была комнатная. Я посмотрела на эти пальцы, с короткими ногтями и мозолью от канцелярского ножа, которым всю жизнь вскрываю коробки, и почувствовала, как поднимается изнутри что-то горячее и тяжёлое, будто кипяток в чайнике перед щелчком.

Хозяйка экономит. Пусть так.

Я вернулась на кухню, села напротив Вадима и открыла чат.

– Ты чего? – насторожился он.

Я писала молча. Потом нажала «отправить» и прочитала вслух:

– «Дорогие мои! Праздник будет. Двенадцатого, в пять, у нас дома, на веранде. Мясо, рыбу и напитки закупает Вадим – он сам вызвался и теперь у нас главный распорядитель. Вадим, список скину тебе лично. Жду всех!»

У него зазвонил телефон, потом ещё раз. Чат ожил. «Ура, Вадик, ждём шашлык!» «Вот это мужик!» «Вадим, только коньяк нормальный бери!» Лариса прислала три сердечка.

– Ты что творишь? – Вадим вскочил так, что табуретка проехала по полу. – Это ж сколько на одно мясо уйдёт!

– Четырнадцать, если брать шею, а не вырезку, – сказала я. – Я посчитала. Как раз уложишься в депозит.

– Ты меня перед людьми выставила!

– Нет, Вадим. Это ты меня перед людьми. Позавчера. В этом самом чате. Я просто ответила там же.

Он постоял, глядя то на меня, то на экран, где сыпались поздравления «главному распорядителю». Отказаться теперь значило признаться всем гостям, что он соврал. На это Вадим пойти не мог. Он бросил телефон на стол, сорвал с крючка куртку и хлопнул дверью.

Я сидела одна на кухне, слушала, как стучат капли в спальне, и смеялась. Тихо, в ладонь, чтобы не услышали соседи через открытую форточку. Неужели это так просто? Ответить тем же оружием и посмотреть, как человек сам себя загоняет в угол.

Потом мне написала Светлана: «Ирка, я испеку торт. Медовик, как ты любишь. Не спорь». И следом наша кассирша Галя: «Я с салатами помогу». Я сохранила эти сообщения в избранное. Не знаю зачем. Просто хотелось, чтобы они где-то лежали.

Вадим вернулся за полночь, пахнущий табаком и сырой улицей. Долго гремел в прихожей, потом встал в дверях кухни.

– В субботу к тебе на работу зайду, – сказал он. – Посмотрю, где ты мои деньги прячешь.

***

В субботу в магазине с утра пахло свежим хлебом из пекарни у входа. Я стояла в овощном ряду с двумя своими мерчендайзерами и разбиралась, почему на ценнике у болгарского перца старая цена, когда от касс донеслось на весь зал:

– Ираида Сергеевна! Выдайте мужу зарплату!

Вадим шёл по проходу, раскинув руки, как ведущий на сцене. За ним плёлся Родион с пакетом автозапчастей с рынка напротив. Покупатели оборачивались. Пожилая женщина с корзинкой остановилась прямо у бананов.

– А то жена у меня по накладным живёт, – продолжал Вадим, подходя ближе, – а муж по остаточному принципу! Девчонки, – он подмигнул моим мерчендайзерам, – она и вас так держит? Каждую минуту в табель?

Девочки неловко хихикнули и уткнулись в коробки. Лампы над рядами гудели, как всегда по субботам, когда включали все линии сразу. Я слышала это гудение и стук собственного сердца, и больше ничего.

– Вадим, я на работе, – сказала я тихо.

– Так и я по делу! – он завернул к стеллажу с текстилем, где лежали полотенца по акции, и вытянул одно, розовое, с ценником. – Сто девяносто девять рублей. Слышь, Родион? Вот это и подарю на юбилей. Всё равно не заслужила!

И захохотал, запрокинув голову так, что блеснула цепочка.

Женщина с корзинкой покачала головой и пошла прочь. Одна из моих девочек, совсем молоденькая, посмотрела на меня с такой жалостью, что у меня загорелись уши. Двадцать три года стажа, начальник отдела здоровается со мной по имени-отчеству, а сейчас меня жалеет девочка, которой я неделю назад объясняла, как оформлять списание.

Вот, значит, как. Не за столом. На моей территории. При моих людях.

Я положила планшет с ценниками на ящик и заправила прядь за ухо. Пальцы были ледяные, будто я только что вынула их из морозильной камеры.

Вадим тем временем набрал в корзину пиво, две пачки сигарет, сухарики и бросил сверху полотенце. Двинулся к кассе, где сидела Галя. Я пошла следом.

– Ир, приложи свою, – Вадим кивнул на терминал. – У тебя ж там на крышу много.

Галя подняла на меня глаза. Очередь из трёх человек затихла.

– Галя, пробей, – сказала я. – Платит он сам. С той карты, куда ему из кафе вернулись мои пятнадцать тысяч. Депозит за мой банкет, который он отменил.

Галя прыснула и тут же прикрыла рот кулаком. Мужчина в очереди за Вадимом крякнул. Родион поднял брови:

– Это самое, Вадик, какие пятнадцать?

Вадим побагровел до самой цепочки. Секунду он стоял, глядя на меня так, будто впервые видел, потом молча достал телефон и приложил к терминалу. Пискнуло. Он сгрёб покупки, полотенце выпало и осталось лежать на ленте.

– Вы забыли подарок, – сказала Галя ему в спину.

Дверь за ними хлопнула. Я ушла в подсобку и прислонилась к гудящему боку морозильного ларя. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Неужели это я? Та самая, что одиннадцать лет улыбалась и подливала гостям?

Розовое полотенце Галя потом принесла мне: «Пусть у тебя лежит. На память». Я сунула его в сумку и весь день ловила себя на том, что смеюсь над стеллажами.

А вечером Вадим пришёл домой с хризантемами.

Я узнала их сразу. Такие же жёлтые, лохматые, как тогда, в девятнадцатом, у двери. Он положил букет на стол и сел напротив, ссутулившись.

– Ир, я дурак, – сказал он. – Признаю. Перегнул. Родион, кстати, другого нашёл, свояка своего, с деньгами. Так что тема закрыта, забудь про деньги. Крышу свою делай.

Я молчала.

– И подарок будет, – добавил он. – Нормальный. Такой, какой заслужила.

Слово «заслужила» кольнуло. Но сказал он его мягко, по-домашнему, без хохота.

Всю неделю Вадим был тихим. Сам привёз мясо, сам замариновал его в эмалированном ведре, сам вымыл веранду. Мариновал, кстати, хорошо, с луком и кефиром, по-своему. Я смотрела, как он режет лук, и думала: может, правда понял?

В четверг я пошла в гараж за банками с огурцами и остановилась на пороге.

У стены стояла огромная коробка, перевязанная красной атласной лентой с пышным бантом. На боку, под лентой, читалась наклейка: «Посудомоечная машина, 45 см».

Я постояла, глядя на этот бант. Потом заправила прядь за ухо, взяла банки и вышла, плотно прикрыв дверь, будто ничего не видела. Губы сами расползались в улыбку.

Сорок пять сантиметров. Узкая. Тихая, как кошка.

Наверное, я тогда и поверила. Целиком, как в двадцать лет. Столько лет меня учили не верить его словам, а я поверила одной коробке с бантом.

***

Два дня я не отходила от плиты. Шесть салатов, холодец, пирог с капустой, рыба под маринадом. В субботу к пяти на веранде стояли два сдвинутых стола под белыми скатертями, пахло дымом от мангала, укропом и Светланиным медовиком. Я надела новое платье цвета мокрого песка и впервые за месяц накрасила губы.

Собрались все двадцать. Мои девочки с работы, соседи, Таисия с Глебом. Родион с Ларисой привезли Нонну Павловну: свекровь сидела во главе стола в кружевной блузке и принимала поздравления так, будто юбилей у неё. Родион, как обычно, пил морс и отшучивался: «Я за рулём, мне ещё маму Вадикову обратно везти».

Вадим блистал. Жарил мясо, разливал, говорил тосты. Рука его кочевала со спинки одного стула на другой, и к седьмому тосту он обошёл так полстола.

– А теперь, народ, – он постучал вилкой по бокалу, – подарок! Глеб, подсоби!

Они вдвоём внесли из гаража коробку. Красный бант, атласная лента, наклейка на боку. Девочки с работы загудели:

– Посудомойка! Ирка, повезло тебе!

Родион поднял телефон, снимать. Таисия захлопала. Я встала, чувствуя, как горят щёки, и потянула за ленту. Бант распустился легко. Я подняла картонные клапаны.

Внутри было пусто.

Только серое дно, кусок пенопласта в углу и запах свежего картона. Я смотрела в эту пустоту и не понимала. Секунду, две.

– Вот твой подарок! – Вадим запрокинул голову и захохотал. – Больше не заслужила!

Кто-то за столом прыснул. Громче всех засмеялась Лариса, за ней неуверенно ещё двое, потом смех рассыпался и стих. Светлана медленно положила вилку.

– Ну сынок пошутил, Ирочка, – Нонна Павловна поджала губы. – Чего ты лицо такое сделала, люди же смотрят.

Родион опустил телефон.

– Это самое, Вадик, – сказал он растерянно. – А чего ты Ире говорил, что я инвестора нашёл? Я ж никого не нашёл. Ты ж сам просил подождать до юбилея, говорил, она после праздника подобреет.

Над столом повисла тишина. Было слышно, как за забором лает соседская собака и потрескивают угли в мангале.

– Да ладно вам, народ! – Вадим развёл руками и закинул локоть на спинку Таисиного стула. – Это ж педагогика! С юмором! Пусть знает, как мужу при людях отказывать. Коробка-то хорошая, Лариска отдала, не пропадать же.

Значит, и цветы, и «я дурак», и мясо в ведре – всё было для этого. Чтобы я поверила. Чтобы стояла сейчас перед гостями с открытой пустой коробкой. Это была не шутка. Это был штраф. За деньги на крышу, которые я не отдала.

Таисия вскочила, отбросив его руку:

– Вадим, ты совсем?

Я подняла ладонь.

– Сядь, Тася.

Пальцы лежали на краю картона. Сухого, шершавого, с острым срезом. В ушах шумело, будто я стояла у моря. А в груди было на удивление тихо и пусто, как в этой коробке.

Я закрыла клапаны, подхватила коробку под мышку, она оказалась совсем лёгкой, и молча пошла в дом.

В спальне я открыла шкаф. Три полки, его полки. Рубашки, джинсы, свитера, спортивные штаны. Я сгребала охапками и опускала в коробку. Из ванной – бритвенный станок, пену, его зубную щётку. С крючка в прихожей – две катушки для спиннинга. Последней положила подушку, ту самую, с кресла, сухую. Зимнее и рыбацкое он и так держал у матери, «на всякий случай».

Это заняло минуту. Может, полторы.

Коробка стала тяжёлой. Я тащила её через комнату, и картон шуршал и поскрипывал по ламинату. Вышла на веранду. Все глаза разом повернулись ко мне. Я довезла коробку до Вадима и поставила у его ног, прямо возле стула.

– А это – твой подарок, – сказала я. – Ты его заслужил.

Он смотрел то на коробку, из которой торчал рукав его клетчатой рубашки, то на меня.

– Ир, ты чего? – улыбка сползала с него, как с плохо приклеенной фотографии. – При людях?

– Ты же при людях начал.

Я заправила прядь за ухо и повернулась к Родиону.

– Родион, ты не пил. Отвезёшь Вадима к маме? Он там прописан. Сам мне на днях напоминал.

– Это что же делается! – Нонна Павловна схватилась за край стола. – Мужа из дома гнать! За шутку!

– Из моего дома, Нонна Павловна, – ответила я. – Который я купила за два года до вашего сына. Мясо в холодильнике можете забрать, он его на свои покупал.

Вадим обвёл глазами стол. Ждал, наверное, что кто-то засмеётся, скажет «да ладно вам». Но Светлана смотрела в тарелку, Галя сложила руки на груди, а Глеб ковырял вилкой салат. Только Лариса открыла было рот и тут же закрыла под взглядом Родиона.

– Пожалеешь, – сказал Вадим и поднял коробку.

Родион помог дотащить её до машины. Лариса увела под руку Нонну Павловну, та оглядывалась и что-то бормотала про бессердечных. Хлопнули дверцы. Красная лента осталась лежать на скатерти между холодцом и пирогом.

Я села на своё место. Руки лежали на коленях, и я с удивлением заметила, что они совершенно спокойны.

– Ира, – Светлана подвинула ко мне нож. – Торт резать будем?

Мы резали медовик, и кто-то из соседей даже сказал тост. Но Таисия весь вечер молчала и смотрела на меня так, словно видела впервые.

***

Прошёл месяц. Крышу перекрыли за две недели, ушли почти все мои накопления. Вчера всю ночь лил дождь, а я спала и ни разу не проснулась от стука в таз. Таз я убрала в сарай.

Вадим живёт у матери. Звонит почти каждый вечер: «Ир, ну давай забудем, я ж любя, больше ни одной шутки, честное слово». Коробку он так и не разобрал. Его сестра сказала мне в магазине, что она стоит у Нонны Павловны в прихожей, и свекровь об неё спотыкается. Сама Нонна Павловна позвонила дважды и оба раза начинала со слова «бессердечная».

Видео Родиона разошлось по родне за два дня. Мои девочки с работы пишут «молодец, давно пора». Сестра Вадима – «позорище, при живой матери». Лариса на рынке теперь смотрит сквозь меня. А Родион однажды остановил машину у калитки и сказал через окно: «Это самое, Ир, ты извини, что снимал». И уехал.

Заявление на развод я подала. Согласится через ЗАГС – хорошо, нет – пусть решает суд.

А Таисия в воскресенье приехала с пирогом, долго сидела на кухне и наконец сказала:

– Мам, ты права. Но можно было тише. Глебу до сих пор неловко перед своими.

Я заправила прядь за ухо и ничего не ответила. Розовое полотенце за сто девяносто девять рублей висит у меня в ванной. Хорошее, кстати, полотенце.

Человеческая наглость — это газ. Она имеет свойство незаметно расширяться до тех пор, пока не заполнит собой всё доступное пространство, если её вовремя не перекрыть плотной крышкой. Особенно ярко этот закон физики работает в семейных отношениях.

— Я потом верну, — безапелляционно заявила свекровь, припечатав пухлой ладонью наш кухонный стол так, словно ставила сургучную печать на государственном указе. — С подарочных денег соберём и отдадим. А пока оплатите ресторан. Юбилей у меня или где? Шестьдесят лет один раз в жизни бывает!

Я посмотрела на Нину Егоровну. Потом на её младшего сына Валеру, который сосредоточенно изучал узор на моей скатерти, делая вид, что он тут проездом. Потом на его жену Оксану, чьи глаза горели священным огнём предвкушения халявы.

 

 

Мой муж Дима тяжело вздохнул и потер переносицу. Дима у меня — золото. Он справедливый, рассудительный и искренне любит меня, но перед напором собственной матери иногда теряется, как первоклассник перед директором.

— Мама, — мягко, но твёрдо начал Дима. — Мы не можем оплатить банкет на сорок человек в «Империале». Это крупная сумма. У нас отложены деньги на ремонт крыши на даче, скоро зима.

— Крыша подождёт! — отмахнулась свекровь, поправляя на груди массивную брошь. — А мать ждать не может. Перед людьми стыдно! У Люды из третьего подъезда на юбилее был шоколадный фонтан. Три яруса! Бельгийский шоколад! Я что, хуже Люды? Я всю жизнь на вас положила! Валера вот, — она кивнула на младшенького, — только ипотеку взял, им с Оксаночкой тяжело. А вы крепко стоите на ногах. Оплатите сейчас, а я потом верну. Честное материнское!

Нина Егоровна в этот момент напоминала мне гигантского короеда. Этот пухлый, обстоятельный жук внедряется в ствол чужого благополучия тихо, но методично, и если вовремя не обратить внимания на лёгкий хруст, то однажды от твоего бюджета останется только труха.

Оксана, почувствовав заминку, тут же подала голос:

— Тань, ну вы же семья! Вещи — это просто вещи, а память бесценна. Неужели для родной матери жалко?

Я спокойно отпила чай.

— Знаешь, Оксана, — сказала я, глядя прямо в её бессовестно честные глаза. — Удивительная закономерность: родственные узы почему-то всегда крепче всего затягиваются на чужой шее.

Оксана от возмущения громко стукнула чашкой о блюдце, Валера вжал голову в плечи, а свекровь ахнула.

Я перевела взгляд на Нину Егоровну.

— Я тоже скажу: «Потом». — И закрыла тему.

Скандал в тот вечер так и не состоялся. Родня, видимо, решила, что моё «потом» — это форма женского кокетства, и стоит на меня немного надавить, как наша банковская карта сама прыгнет им в руки. Уходили они с гордо поднятыми головами, оставив нас с Димой на кухне наедине с остывшим чаем.

— Тань, — тихо спросил муж, обнимая меня сзади. — Ты же знаешь, что она ничего не вернёт. Подарочные деньги уйдут на новую шубу или на взнос для Валеры.

— Знаю, милый. Поэтому платить мы не будем. Но на юбилей пойдём. И даже поможем с организацией. Доверься мне.

Следующая неделя превратилась в театр абсурда. Оксана звонила мне каждый день, с энтузиазмом докладывая о продвижении дел, словно мы готовили саммит Большой восьмёрки.

— Тань, мы с мамой решили, что обычная нарезка — это пошло, — щебетала она в трубку во вторник. — Заказали осетрину. И рулетики с икрой. Там внушительная сумма выходит, но мама сказала, вы потянете!

— Замечательный выбор, — мирно соглашалась я. — Осетрина — это статусно.

В четверг она позвонила снова:

— Тань, фонтан! Мы нашли фонтан! Только там нужно внести предоплату, а у нас с Валериком сейчас прям по нулям. Съездишь завтра в ресторан со мной? Подпишем бумаги, внесёшь денежку.

— Конечно, Оксаночка. Завтра в три устроит?

В пятницу мы с Оксаной и Валерой приехали в ресторан «Империал». В роскошном холле пахло дорогим парфюмом и амбициями Нины Егоровны.

Оксана порхала над меню, тыкая наманикюренным пальцем в самые дорогие позиции. Администратор, вышколенный молодой человек с непроницаемым лицом, быстро щёлкал по клавишам планшета.

— И шампанское не наше, а французское! — командовала Оксана. — У мамы юбилей, гости уважаемые!

Я сидела рядом, вежливо кивала и потягивала бесплатный эспрессо. Когда список требований был сформирован, администратор распечатал бланк заказа. Итоговая сумма выглядела так, будто мы собирались купить подержанный автомобиль, а не накормить сорок родственников.

— Отлично, — согласилась я. — Оформляйте на Валерия. Он же младший сын, главный распорядитель праздника. Валера, доставай паспорт, записывай банкет на себя!

Валера на секунду замялся, но Оксана подтолкнула его локтем. Он достал паспорт и, уверенный, что платить будем мы с Димой, подписал договор.

— Да, пишите на нас. А оплачивать будет вот, Татьяна.

Администратор перевёл взгляд на меня.

— Всё верно, — я достала из сумочки несколько купюр. — Вот здесь ровно на два горячих блюда и два салата. Это мы вносим за наши с мужем две порции. Остальную сумму заказчик, то есть Валерий, оплатит в день банкета, перед подачей горячего. У вас же такие правила?

Администратор кивнул, быстро пересчитав мои деньги и приколов чек к договору Валеры. Оксана моргала так часто, будто у неё сломались ресницы.

— Тань… подожди. А остальное? Мама же сказала…

 

 

— Мама сказала, что вернёт потом. Вот и мы основную часть внесём потом, — бодро ответила я. — Щедрость за чужой счёт — это не доброта, Оксана. Это финансовое мародёрство. А теперь извини, мне пора на работу.

Я вышла из ресторана, вдыхая прохладный осенний воздух. План был запущен, и останавливать его я не собиралась.

Осенний вечер юбилея выдался на редкость ненастным. Дождь хлестал по панорамным окнам «Империала», но внутри царило великолепие.

Нина Егоровна восседала во главе стола в платье цвета переспелой вишни. Она светилась от самодовольства, принимая тосты. Родственники, приехавшие даже из дальних регионов, цокали языками, разглядывая хрусталь, осетрину и французское шампанское.

— Да, вот, решили отметить по-человечески! — громко вещала свекровь, кокетливо помахивая салфеткой. — Я своим мальчикам всегда говорила: главное — это статус семьи!

Валера то и дело нервно дёргал галстук, словно тот внезапно стал ему мал на три размера. Оксана беспокойно озиралась по сторонам. Видимо, до них начало доходить, что договор подписан, а моя банковская карта так и не материализовалась. Они несколько раз пытались отвести Диму в сторону, но мой муж, заранее проинструктированный, лишь похлопывал брата по плечу и громко говорил: «Гуляй, брат! Сегодня ваш с мамой день!»

И вот настал момент истины. В зал торжественно вкатили тележку. На ней возвышался он — трёхъярусный шоколадный фонтан.

Тёплый, текучий, пахнущий роскошью и Людиной завистью.

Нина Егоровна захлопала в ладоши.

Следом за тележкой к столу бесшумно подошёл администратор. В руках у него была аккуратная чёрная папка. Он безошибочно вычислил в толпе Валеру и наклонился к нему.

— Валерий Николаевич, согласно нашему договору, перед включением фонтана и подачей горячего нам необходимо закрыть основной счёт.

Голос администратора был тихим, но прозвучал достаточно отчётливо. Валера судорожно посмотрел на мать. Нина Егоровна, не теряя королевской осанки, царственно махнула рукой в нашу с Димой сторону.

— Это к старшему сыну! Дима, Таня, оплатите, мальчик ждёт. Я же сказала, с подарочных конвертов вечером всё до копеечки отдам!

Сотня глаз уставилась на нас. Родня за столом разом перестала жевать, и только кто-то на галёрке громко хрустнул маринованным огурцом.

Я спокойно посмотрела на свекровь.

— Нина Егоровна, вы сказали, что вернёте потом. Я тогда же ответила вам: «потом». Так вот, моё «потом» наступит ровно в ту же секунду, когда наступит ваше.

— Что ты несёшь?! — прошипела свекровь, теряя благообразный вид. — Перед людьми не позорь! Оплати немедленно!

— Не могу, — я развела руками. — Договор оформлен на Валерия. Мы с Димой свой заказ — два салата и два жюльена — оплатили заранее. В кассу ещё на прошлой неделе внесли. А за осетрину и фонтан платит заказчик. Валера, смелее. Праздник-то какой!

Валера подскочил как ужаленный.

— Тань, ты сдурела?! У меня нет таких денег! У меня ипотека!

— А у нас ремонт крыши, — эхом отозвался Дима, с удовольствием отправляя в рот кусок хлеба. — Ты же сам подписывал бумаги, брат. Надо было читать.

Оксана начала часто дышать, собираясь то ли упасть в обморок, то ли устроить истерику. Нина Егоровна так сильно вцепилась в край стола, что хрустальные бокалы тревожно звякнули.

— Вы… вы… бессердечные! — выдавила свекровь. — Родную мать на посмешище выставили!

— Мы пришли тебя поздравить, мама, — с укором, но спокойно ответил Дима. — И подарок принесли. А оплачивать твои понты перед Людой из третьего подъезда мы не подписывались.

Администратор, поняв, что семейная драма затягивается, а деньги не появляются, вежливо, но непреклонно откашлялся.

— Валерий Николаевич. Картой или наличными? Если оплата не поступит сейчас, я вынужден отменить горячее и убрать дополнительные позиции.

Валера дрожащими руками достал телефон, открыл банковское приложение и начал судорожно переводить деньги со своей кредитной карты. Лицо его при этом выражало такую вселенскую скорбь, будто он собственными руками отдавал в залог почку.

Оплата прошла, но, видимо, не полностью. Терминал противно пискнул, выдав отказ на последней сумме — той самой, что предназначалась за аренду фонтана.

Администратор кивнул мальчику-официанту. Тот подошёл к розетке и буднично выдернул вилку.

Это было феерично. Трёхъярусный каскад элитного бельгийского шоколада вздрогнул, механизм натужно хрюкнул и остановился. Тёплая масса замедлила свой бег и на глазах у изумлённой публики начала стремительно застывать. Буквально за пару минут символ статуса и роскоши превратился в бугристую, кривую коричневую пирамиду, удивительно похожую на засохший термитник.

Кто-то из дальних родственников на другом конце стола не выдержал и нервно хмыкнул.

Нина Егоровна сидела молча. Впервые за долгие годы ей нечего было сказать. Её блестящий план рухнул, оставив после себя лишь огромный долг на кредитке младшего сына и застывший кусок шоколада вместо триумфа.

Мы с Димой доели свои жюльены, искренне пожелали свекрови долгих лет жизни, попрощались с гостями и вышли из ресторана.

Дождь на улице уже закончился. Пахло мокрой листвой и свободой. Мы сели в машину. Дима завёл двигатель, посмотрел на меня и вдруг расхохотался.

— Господи, Тань… Ты видела лицо Валеры, когда терминал пискнул?

— Видела, — кивнула я. — Как думаешь, они теперь долго будут с нами не разговаривать?

— Надеюсь, что до самой весны, — мечтательно протянул муж, выруливая со стоянки. — Как раз спокойно крышу на даче перекроем.

А шоколадный фонтан мне даже немного жаль. Говорят, бельгийский шоколад и вправду вкусный. Но спокойная жизнь, без наглых родственников на шее, на вкус гораздо приятнее.