Надо Знать

— Я отменил мастера и доставку труб. Посидишь выходные без воды — поймёшь, кто в этом доме мужик.

Это Леонид сообщил мне в спину тоном сурового барина, лишающего рабов права на пресную воду.

— На эти выходные уезжаю к маме. Отдохну от твоих вечных просьб. Попробуй хоть раз решить мужские проблемы сама. Пусть жизнь тебя научит ценить того, кто тянет на себе этот дом.

Он стоял в коридоре с собранной дорожной сумкой, выпятив грудь так, словно под ветровкой прятал орден за спасение галактики.

Леонид годами подавал любую вкрученную лампочку как подвиг федерального значения, а чек из строительного магазина — как орденскую книжку.

Сейчас он ждал, что я всплесну руками и повисну на его ноге, умоляя не бросать меня на растерзание сломанному дачному водопроводу.

Я молча перевела взгляд с его начищенных ботинок на клетку в углу комнаты.

Там, на жердочке, чистил перья Пуаро — крупный жако, мой личный пернатый прокурор с феноменальной памятью на чужие глупости.

Пуаро посмотрел на Леонида круглым желтым глазом и многозначительно крякнул.

— Скатертью дорога, Лёня, — спокойно ответила я. — Смена деятельности — лучший отдых.

Мужская незаменимость — товар крайне скоропортящийся: стоит один раз обойтись без неё, и она на глазах превращается в обычную профнепригодность.

Но Леонид этого еще не знал. Он громко фыркнул, хлопнул входной дверью так, что с потолка посыпалась побелка, и отбыл в закат к своей маменьке, Валентине Аркадьевне.

Едва шаги стихли на лестнице, я включила компьютер.

Заказ на ремонт был оформлен на его номер, но оплачивать его предстояло с нашей общей карты.

В истории поиска на компьютере, который муж в порыве драматического ухода забыл выключить, висела отмененная накладная на новый насос, трубы и фитинги.

А рядом — открытая страница переписки.

Я впилась глазами в экран, и моя легкая ухмылка быстро сменилась холодным бешенством.

В переписке с приятелем-поставщиком висело короткое сообщение от мужа: «Пусть Наташка пару дней без воды посидит, потом согласится на любую цену».

Лёня не просто хотел оставить меня без воды на выходные, чтобы потом триумфально вернуться спасителем на белом коне.

Он заказал стройматериалы в конторе своего школьного приятеля в три раза дороже рыночной стоимости.

То есть этот «глава семьи» планировал не только устроить мне показательную порку беспомощностью, но и слить из семейного бюджета сорок пять тысяч рублей за то, что на ближайшем строительном рынке стоило от силы пятнадцать.

Жалость к мужу испарилась окончательно. Начиналась простая арифметика.

За два часа я нашла прямого поставщика по оптовой базе. За три минуты договорилась о доставке на утро субботы.

Еще пятнадцать минут ушло на то, чтобы найти на местном форуме толкового мастера дядю Витю, который согласился всё смонтировать за вменяемые деньги, а не за те астрономические суммы, которые муж обычно списывал на «сложность мужского труда».

Выходные на даче прошли не просто продуктивно, а с особым циничным удовольствием.

В субботу дядя Витя привез всё по списку, установил новый насос, перепаял пластиковую обвязку, заменил фитинги и запустил систему.

Старый, якобы не подлежащий восстановлению агрегат, он тут же при мне разобрал, нашел копеечную причину поломки (там просто отошел контакт) и забрал себе на запчасти, отсчитав мне пять тысяч рублей.

В воскресенье к пяти вечера дача благоухала свежескошенной травой.

Новый насос качал воду с энтузиазмом молодого стахановца, а я сидела на веранде, раскладывая перед собой чеки, гарантийные талоны и накладные.

Картина сложилась идеально. Я ждала гостей.

Калитка скрипнула ровно в шесть. На дорожке появились двое.

Впереди, как строгая комиссия в зоне стихийного бедствия, шествовала свекровь. За ней, напустив на себя скорбный вид уставшего атланта, плелся Леонид.

Они явно ожидали увидеть разруху, пересохшие грядки и меня, бьющуюся в истерике с гаечным ключом в руках.

— Ну что, Наташенька? — начала Валентина Аркадьевна, еще не дойдя до крыльца. Её голос сочился сладким, липким ядом. — Поняла теперь, что мужчина в доме — это голова? Жена без мужа, как говорится, растеряется при первом же гвозде! Лёнечка так переживал, так переживал, всё выходные места себе не находил…

В этот момент из открытого окна гостиной, где стояла перевезенная на лето клетка, донеслось бодрое скрипучее кряканье Пуаро:

— Голова уехала! Вода пришла! Голова уехала!

Свекровь осеклась, как певица, забывшая фонограмму.

Леонид вытянул шею и уставился на новенький кран у стены дома, из которого, переливаясь на солнце, весело капала вода.

Семья — это лодка, где один тихо гребёт, а второй громко критикует течение воды, искренне считая себя капитаном.

— Да что вы, Валентина Аркадьевна, — я даже не поднялась с кресла. — Никакой растерянности. Проходите, присаживайтесь. Вода есть, трубы заменены, напор отличный.

— Как… заменены? — муж заморгал. — Кто делал? Ты же ничего в этом не понимаешь! Тебя же обманули сто процентов!

Пуаро, почувствовав благодарную публику, подобрался поближе к прутьям, качнул головой и выдал следующую тираду, скопировав интонацию мужа до мельчайших ноток хвастовства:

— Сама приползёт! Без меня пропадёт! Пусть почувствует! Пусть почувствует! Герой дивана!

Леонид побледнел. Свекровь недоуменно обернулась на окно:

— Лёня, это что птица твоя мелет?

— Это он телевизора наслушался, — попытался жалко оправдаться Леонид, пятясь к калитке.

Его надутая важность на глазах исчезала, уступая место откровенной панике.

Но пернатого прокурора было не остановить.

— Маме скажи! Маме скажи! Наташа не сможет! — добил Пуаро, издав следом мерзкий, булькающий смешок, в котором безошибочно угадывался смех Леонида после бутылочки пива.

На веранде стало так тихо, что было слышно, как гудит шмель над клумбой.

Лицо Валентины Аркадьевны залилось густым пунцовым цветом. До неё, наконец, дошла вся глубина сыновьего сценария: он не «переживал», он целенаправленно устроил диверсию, чтобы потом самоутверждаться за мой счет в её присутствии.

— А теперь о том, кто и кого обманул, — я взяла со стола бумаги и ровным движением пододвинула их на край стола, поближе к съежившемуся мужу.

— Вот твоя отмененная смета. Сорок пять тысяч за материалы от твоего дружка. А вот мои чеки. Пятнадцать тысяч за всё с доставкой. Плюс пять тысяч от дяди Вити за твой «мертвый» насос.

Я выдержала паузу, глядя, как муж прячет глаза.

— Итого, Лёня: твоя бесценная помощь обошлась бы нашему бюджету в тридцать тысяч чистого убытка.

Леонид смотрел на цифры стеклянными глазами. Он беспомощно шлепал губами, но слова не шли.

— Лёня… так ты что, хотел с Наташи через своего дружка втрое больше взять? — тихо спросила Валентина Аркадьевна.

Она так любила слово «мужик», что впервые за вечер не нашла, куда его приложить.

Лишившись своего главного козыря в виде гениального сына, свекровь поджала губы так, что они превратились в куриную гузку, и отвела взгляд. Защищать мужчину, который так глупо попался на хвастовстве и растрате, в её картине мира не получалось.

Я встала, опираясь руками на стол, и посмотрела мужу прямо в глаза.

Затем собрала бумаги со стола и вложила свои чеки в прозрачную пластиковую папку вместе с отменённой сметой.

— Вот это теперь будет храниться в папке «мужские решения». Для истории. Чтобы в следующий раз, когда ты захочешь научить меня жизни, у нас сразу был учебник.

Муж открыл было рот, но я жестом его остановила.

— Семейный бюджет больше не кормит твоих приятелей. Ни одной сметы, ни одного мастера, ни одного мужского решения без моего согласия. Хочешь быть в доме главным — для начала стань полезным, а не вредным. А пока ты производишь только громкие слова и дефицит денег, будешь делать то, что я скажу.

Я развернулась и пошла в дом. Сзади не было слышно ни протестов, ни привычных лекций о женской доле. Только тяжелое, униженное сопение.

Когда я уже взялась за ручку двери, из окна снова раздался радостный крик Пуаро, поставивший в этой истории жирную, окончательную точку:

— Герой дивана! Чек покажи! Чек покажи!

— Не, Серёг, ну а что она сделает? Жена у меня деревянная, ей по барабану всё. Ты не переживай, покупателя на её квартиру я уже нашёл.

Я замерла в коридоре с пакетами в обеих руках. Ключи ещё болтались в замке — даже дверь за собой закрыть не успела. В пакетах лежали картошка, лук, куриные окорочка, гречка по акции и три йогурта для Костика — ему только белые и без сахара. Я уже мысленно прикидывала, успею ли разморозить мясо или опять кидать на сковородку ледяным куском, и получится не жареное, а пареное.

Вадик стоял спиной ко входу, прижимая телефон плечом к уху, и размешивал что-то в кружке — свой растворимый кофе с тремя ложками сахара. Посуду за собой он не мыл никогда.

— Да она и не узнает ничего, — продолжал он и хлюпнул из кружки. — Скажу — документы на переоформление, подпишешь. Она ж мне верит. Деревянная. Ни эмоций, ни характера. Домработница бесплатная.

Он засмеялся. Я узнала этот смех — так он ржал с друзьями в гараже, пока я мыла посуду после их посиделок. Так же смеялся, когда Костик в детстве падал с велосипеда, а я бежала с зелёнкой, а Вадик стоял и говорил: «Ну чё ты как наседка, пусть сам встаёт».

В ушах зашумело, как перед скачком давления. Пальцы вцепились в ручки пакетов, целлофан врезался в ладони до белых полос. Я медленно поставила покупки на пол. Достала телефон. Включила диктофон.

Из кухни доносилось бормотание — Вадик уже обсуждал с Серёгой рыболовные крючки и завтрашнюю поездку на озеро. Он всегда так: сначала выплюнет яд, а потом переходит на ерунду. Будто ничего не случилось. Будто я и правда деревянная.

Я поднесла телефон к щели приоткрытой двери и стояла так, пока он не попрощался с Серёгой и не пообещал «обмыть сделку на следующей неделе».

Потом Вадик положил трубку, крякнул и пошлёпал тапками к холодильнику. Я выключила запись, сунула телефон в карман, подхватила пакеты и бесшумно проскользнула мимо кухни в комнату. Закрыла дверь. Прислонилась спиной к косяку.

Под ложечкой давило холодным огнём — хотелось то ли заорать, то ли выть по-собачьи. Двадцать четыре года брака. Костик, школа, институт, его кредиты, которые я закрывала из своих отпускных. Его мать, которую я возила в больницу трижды в неделю до самой её смерти. Его носки, котлеты, вечное «Люб, ты где моя синяя рубашка?». И вот теперь я деревянная. И покупатель уже есть.

Я села на кровать, уставилась на свои руки. На них въелась гречневая пыль. Посмотрела на обручальное кольцо — тонкое, стёртое. Он подарил его, когда мы ещё жили в общежитии и ели макароны с кетчупом. Захотелось сорвать и выбросить в окно. Но я не стала. Глубоко вдохнула, как учила мама: «Любаша, если обидели, сначала посчитай до десяти, а потом решай, что делать».

Я досчитала до двадцати. Потом встала, умылась ледяной водой и достала из ящика старую записную книжку. Нашла телефон МФЦ — записывала, когда оформляла маме инвалидность.

В трубке долго играла музыка. Женский голос объяснил, что запрет на регистрационные действия можно наложить через портал, но лучше приехать лично. Я сказала, что приеду. Прямо сейчас.

Было около трёх. Вадик гремел на кухне — наверное, жарил яичницу. Я вышла в коридор, надела пальто.

— Ты куда? — спросил он, не оборачиваясь. Сковородка шипела.

— За хлебом. К ужину ни крошки.

— А, ну давай, и мне сигарет возьми.

Я вышла. В лифте меня колотило. Не от страха — от осознания, что я делаю. Двадцать четыре года я не делала ничего без его одобрения. Даже цвет обоев выбирали вместе, а он потом сказал: «Бежевый — скукота, надо было зелёный». И я промолчала.

В МФЦ было пусто. Девушка в окошке долго смотрела документы.

— Вы точно хотите наложить запрет? Без вашего личного присутствия никто, даже по доверенности, не сможет продать, подарить или обменять квартиру.

— Точно.

Она застучала по клавишам. Через пятнадцать минут я вышла на улицу с бумажкой. Сунула её во внутренний карман пальто, туда, где лежал телефон с записью.

Домой вернулась с батоном и пачкой его любимых сигарет. Вадик лежал на диване, смотрел боевик. Я прошла на кухню, включила чайник. На сковородке — пригоревшие остатки яичницы. Помыла. По привычке.

Около семи в дверь позвонили. Вадик вскочил, одёрнул футболку.

— А, это ко мне. Люб, чайник поставь, человек хороший придёт.

Я кивнула.

В коридор вошёл мужчина лет пятидесяти, в дорогом пальто, с портфелем. Вадик засуетился, заулыбался.

— Познакомьтесь. Олег Борисович, риэлтор. По поводу квартиры вопрос решаем.

Я вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Посмотрела на Вадика — на его самодовольное лицо.

— Вадик, помнишь, ты сегодня днём разговаривал с Серёгой?

Он замер. Улыбка сползла медленно, как плохо приклеенные обои.

— Что? Ну… было дело, а что?

— Ты назвал меня деревянной женой. И сказал, что нашёл покупателя на мою квартиру. И что я ничего не узнаю.

Повисла пауза. Риэлтор переступил с ноги на ногу. Вадик сначала побледнел, потом щёки пошли неровными пятнами.

— Ты чего несёшь, Люб? — начал он, но я подняла руку.

— Не надо. Я всё слышала. Вот.

Я достала телефон и включила запись. Его голос заполнил комнату: «Жена у меня деревянная… покупателя на её квартиру я уже нашёл… она мне верит… домработница бесплатная…»

Риэлтор отступил к двери.

— Вадим, вы не говорили, что есть нюансы.

Вадик смотрел на меня, как на чужую.

— Ты записывала? Следила за мной? — зашипел он.

— Я стояла за дверью с пакетами продуктов, которые купила на свою зарплату, чтобы ты, Костик и его девушка ели ужин. А ты в это время торговал моим домом. Моим, Вадик. Не нашим. Маминым.

Он шагнул ко мне, но я продолжила спокойно:

— И ещё. Сегодня я была в МФЦ. И поставила запрет на любые действия с квартирой без моего личного присутствия. Так что твой покупатель, — я кивнула на риэлтора, — может идти искать другой вариант. Этот больше не продаётся.

Риэлтор попятился.

— Я, пожалуй, пойду. Вадим, созвонимся. Извините.

Он выскользнул за дверь.

Мы остались вдвоём. Вадик стоял посреди комнаты и хватал ртом воздух, как рыба на берегу.

— Ты что наделала? Ты разрушила всё! У нас же были планы!

— У тебя были планы. А у меня была вера. И ты её сегодня растоптал. Назвал деревянной. Ну так вот, дерево, Вадик, оно горит. И я сгорела.

Он сел на диван, обхватил голову руками.

— Люб, прости. Ну сорвалось. Я не хотел. Это Серёга меня подбил…

— Серёга, — усмехнулась я. — Конечно. Всегда кто-то другой виноват. Не ты, который двадцать четыре года жил за мой счёт, пил мой чай, спал на моих простынях и считал меня предметом интерьера.

Я сняла кольцо. Положила на журнальный столик.

— Завтра подаю на развод. Квартира останется за мной — это мамино наследство, ты права не имеешь. Вещи соберёшь в течение недели. Костику я сама объясню, он взрослый.

— Люба…

— Не надо. Ты не представляешь, как мне сейчас легко. Впервые за много лет я не думаю, что надо приготовить ужин. Я думаю, что у меня есть дом. И есть я сама.

Я ушла в спальню, закрыла дверь. Телефон пискнул — сообщение от подруги: «Ну что, как день прошёл?»

Набрала ответ: «Отлично. Я перестала быть деревянной».

Утром проснулась в семь. Вместо того чтобы бежать ставить чайник для Вадика, потянулась, накинула халат и пошла варить кофе. Для себя. Молотый, с корицей. Вадик пил только растворимый. А я всегда любила зерновой.

Он вышел из комнаты с мятым лицом, посмотрел на турку в моей руке.

— А мне?

— А тебе, Вадик, пора искать новую домработницу. Деревянные иногда оживают.

Я сделала глоток. Кофе был обжигающе горячим. Руки всё ещё дрожали, и чашка стукнула о зубы. Но это был самый вкусный кофе в моей жизни. Потому что я варила его только для себя.

В дверь позвонили. Я поставила чашку, пошла открывать. На пороге стоял Олег Борисович, риэлтор. Без портфеля, в той же верхней одежде, но вид растерянный.

— Извините, что рано. Я, собственно, вот зачем. Ваш супруг вчера упоминал, что квартира ваша, но я не знал… В общем, я хотел бы предложить вам свои услуги. Как собственнице. Если вдруг решите что-то менять, продавать или покупать — я помогу. Честно. Без нюансов.

Я опешила. Стояла и смотрела на него. Из кухни выглянул Вадик с перекошенным лицом.

— Ты что здесь делаешь? — рявкнул он.

— Работаю, — спокойно ответил Олег Борисович. — У меня теперь новый клиент.

Он протянул визитку. Я взяла, повертела в руках. Потом посмотрела на Вадика, на его беспомощное бешенство, на риэлтора с профессиональной улыбкой.

— Знаете, Олег Борисович, я подумаю. Но не сегодня. Сегодня у меня планы — я покупаю кошку. И, возможно, новую сковородку.

Риэлтор кивнул, попрощался и ушёл. Вадик что-то пробурчал и скрылся в комнате. А я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и засмеялась. Тихо, почти неслышно. Впервые за много лет я смеялась утром в собственной прихожей.

Кофе допивала уже с улыбкой. И думала о том, что кошку назову Мартой. В честь той, что жила у нас в детстве, пока папа не отдал её соседям — «шерсть по всей квартире». Теперь у меня будет своя Марта. И никто не скажет, что шерсть — это проблема.

Наглость бывших родственников — величина постоянная. Она не подвержена инфляции и не зависит от фаз Луны.

Когда в субботу утром раздался звонок в дверь, я ожидала курьера из химчистки. Но на пороге стояла делегация: мой бывший муж Толик, его мать Ирина Геннадьевна и золовка Света. Явление Христа народу, версия бюджетная.

Сюжет их появления был до смешного предсказуем. Восемь месяцев назад Толик пафосно ушел к двадцатилетней Вике за «молодостью и энергией». Оставил мне ключи и удалился в закат с одним чемоданом, который, к слову, покупала я. Квартира же изначально принадлежала моим родителям и досталась мне по дарственной. И вот, блудный осеменитель вернулся с группой захвата.

— Пустишь или так и будем коврик в подъезде топтать? — с порога заявила Ирина Геннадьевна. — Пропускай давай!

— Проходите, раз уж явились, — спокойно ответила я. — Только метлы в углу паркуйте и нимбы на вешалку повесьте, чтоб потолок не царапали.

Я не стала суетиться с чаем или изображать гостеприимство. Просто приготовилась слушать.

— Аня, давай без истерик. Мы люди взрослые, — начала свекровь.

— Ты баба одинокая. Двухкомнатная квартира тебе — как корове седло. Эгоизм это. Сидишь тут как собака на сене!

— А кому она в самый раз? — уточнила я. — Фонду защиты вымирающих Толиков? Или откроем тут музей несложившейся личной жизни?

— Толику! — рявкнула Света. — У него Вика в положении. Им квадратные метры нужны, а не съемная конура. Совесть имей, барыня, в таких хоромах одной рассиживаться!

— О, так ваш генофонд расширяется? Поздравляю. То есть, Толик променял меня на свежую кровь, а я теперь должна спонсировать его инкубатор? — усмехнулась я.

— Гениально. План надежный, как швейцарские часы с АлиЭкспресса. Жаль, Нобелевскую премию по экономике вам не дадут.

— Ты не ерничай! Толик тут три года назад ламинат своими руками клал! И плинтуса прибивал! — повысила голос Ирина Геннадьевна. — Мы всё с калькулятором прикинули. Продаешь хату, половину — Толику на первый взнос, а себе студию на выселках возьмешь. Тебе одной за глаза хватит. Все равно мужика не найдешь, заведешь сорок кошек!

— Ирина Геннадьевна, Толин ламинат — это, конечно, объект культурного наследия ЮНЕСКО, — кивнула я.

— Ваша наглость вообще инфляцию обгоняет. Вы мне сейчас Тараканище Чуковского напоминаете. Усами шевелите, требуете отдать вам самое дорогое, а по факту — обычная букашка с раздутым эго.

— Да ты!.. Потому он от тебя и сбежал! Сидишь, умничаешь! Кому ты нужна в свои сорок восемь, старая дева с прицепом из книжек?!

— Мама дело говорит, — осмелел Толик. — Ань, ну будь человеком. У меня семья. Ребенок. Я же не чужой, десять лучших лет тебе отдал.

— Ты, Толя, свои «лучшие годы» на моем диване пролежал так плотно, что там вмятина в форме твоей задницы осталась. Эту вмятину мы тоже будем при разделе имущества учитывать? А когда уходил, орал, что настоящий мужик сам горы свернет. Что, горы

оказались платными, а ипотека кусается?

— Где он заработает при таких ценах?! Жалко тебе, да?! — взвизгнула Света и шлепнула на стол распечатанный лист.

— Усохнешь тут со своей гордостью! Вот, мы бумагу принесли. Соглашение о компенсации за ремонт! Подписывай, что отдашь Толику половину стоимости квартиры деньгами, иначе мы тебя по судам затаскаем за его вложения!

Я уставилась на этот шедевр юридической мысли. «Соглашение». Распечатано, судя по бледным полосам, на умирающем принтере в Светиной бухгалтерии. Я начала смеяться. Сначала тихо, а затем в голос, до слез, запрокинув голову. Я хохотала так, что чуть не смахнула со стола вазу.

— По судам? За ламинат?! — выдавила я сквозь смех, вытирая тушь, которая предательски потекла от веселья.

— Девочки, вы бы хоть Гражданский кодекс открыли, прежде чем бумагу переводить. Это дарственная!

— Вы мне еще счет за освежитель воздуха в туалете выставьте, он же им три года дышал! Толик, ты чек на обойный клей сохранил, или мама по памяти смету составляла?

Свекровь побагровела, набирая в грудь воздуха для ультразвуковой атаки, но тут в прихожей тренькнул звонок. Я, все еще хихикая, пошла открывать.

На пороге стоял не курьер. Там возвышался Илюха. Мой друг, тренер из спортзала, куда я записалась сразу после развода выгонять стресс.

Два метра мышечной массы, пудовые кулаки и добродушная улыбка человека, который может играючи пожать от груди малолитражку.

— Ань, ты трубку не берешь, я тебе протеин занес, как договаривались, — басом прогудел Илья и осекся, глядя поверх моей макушки в гостиную.

— А что за собрание акционеров? Лица у всех такие, будто они лимон без текилы съели.

— Да вот, — махнула я рукой. — Благотворительный фонд пришел раскулачивать. Хотят квартиру отжать в пользу молодого поколения. Угрожают судами за три прибитых плинтуса.

Илья шагнул в квартиру. Пол под его ботинками 46-го размера даже не скрипнул, зато скрипнул Толик. Вся делегация как-то разом сдулась и вжалась в диван.

— Это кто? — пискнула Света, прячась за широкую спину матери.

— Служба выездного клининга, — ласково улыбнулся Илья, хрустнув костяшками пальцев.

— Вывожу крупногабаритный мусор. Бесплатно и с ветерком.

Он не спеша подошел к Толику, который на фоне Ильи вдруг стал казаться очень маленьким, хрупким и каким-то прозрачным. Илья легко, как нашкодившего котенка за шкирку, взял моего бывшего мужа за воротник его брендовой куртки.

— Эй! Руки убрал! Я сейчас полицию вызову! — взвизгнул Толик, когда его ноги в кроссовках оторвались от пола сантиметров на десять.

— Вызывай, братик. Заодно расскажешь им, как ты у бывшей жены метры вымогал. «Статья «Вымогательство» сейчас в тренде», —философски заметил Илья и понес Толика в коридор.

Свекровь и золовка с оханьем и причитаниями семенили следом, напоминая стайку перепуганных гусынь.

Я услужливо распахнула входную дверь. Илья аккуратно, чтобы не поцарапать косяки (ремонт же, Толик делал, беречь надо!), вынес тело блудного осеменителя на лестничную клетку. Подошел к лифту, нажал кнопку. Двери услужливо разъехались. Илья поставил Толика в самый угол кабины, как наказанного школьника.

— Дамы, ваш багаж загружен, просьба проследовать на посадку, — я галантно указала рукой на лифт.

Ирина Геннадьевна и Света метая в меня взгляды, полные проклятий до седьмого колена, юркнули к своему драгоценному Толику.

— А бумажку свою заберите, — я скомкала «соглашение о компенсации» и закинула прямо в кабину, угодив бывшему мужу точно в грудь.

— Рамочку купите, повесите над кроваткой наследника. Как напоминание о том, что губа — не дура, но закатывать её надо вовремя.

Двери лифта начали закрываться.

— Шлюха! — успела выплюнуть напоследок свекровь.

— Зато с квартирой! — радостно крикнула я закрывающимся дверям.

Глухой лязг возвестил о том, что цирк уехал на первый этаж. Илья отряхнул руки и с усмешкой посмотрел на меня:

— Ну что, протеиновый коктейль будем пить или сразу коньяк открывать?

— Илюха, ты мой личный супергерой, — выдохнула я, чувствуя, как отпускает напряжение.

— Давай коньяк! — выдохнула я.

— За хорошую жилплощадь и личных супергероев!