Жара стояла невыносимая, даже для конца мая. Солнце, будто сошедший с ума пекарь, палило с небес, раскалённым железом прижигая землю. Воздух над асфальтом дрожал, как на раскалённой сковороде. Пыль, поднятая редкими машинами, висела в воздухе, медленно оседая на листьях тополей, выстроившихся вдоль дороги к районной больнице. Внутри здания, за толстыми стенами, было чуть прохладнее, но не от этого легче. Воздух в операционной был стерильным, прохладным и густым от запаха антисептика, йода и чего-то ещё — того, что невозможно описать словами, но каждый врач узнаёт с первого вдоха: запах борьбы за жизнь.
На столе — аппендицит. Дело не сложное, но требующее сосредоточенности. Руки хирурга Артёма Лебедева, привыкшие к точным, выверенным движениям, уже делали разрез. Его пальцы двигались, как будто сами по себе — автоматически, без лишних усилий, с той уверенностью, которую даёт десятилетний опыт. Скальпель скользил по тканям, как перо по бумаге. Он работал в полной тишине, прерываемой лишь тиканьем часов на стене и редкими командами ассистенту.
— Гемостаз, — тихо сказал он, не отрываясь от поля.
— Принято, — ответил молодой хирург-ординатор, уже потея под халатом.
Артём не замечал жары. Он был в своей стихии — в операционной, где время течёт иначе, где каждый миллиметр имеет значение, где одна ошибка может стоить жизни. Он был в потоке, в той зоне, где мысли не мешают действиям, а действия становятся продолжением мысли.
И в этот момент в дверь постучали.
Сначала тихо. Потом — настойчивее. Затем — уже в гневном ритме.
Артём даже не оторвался от операционного поля.
— Нет сейчас ничего срочнее, чем эта операция, — промелькнуло в голове. Он знал, что каждая минута промедления увеличивает риск осложнений.
Но стук не прекращался.
— Артём Викторович! — раздался голос за стеклянной дверью. — Срочно к главному! Это не терпит!
Он взглянул. За стеклом стояла старшая медсестра Ольга Сергеевна — женщина с лицом, вырезанным из гранита, привыкшая к кризисам. Сейчас на её лице была не просто тревога — это было что-то большее. Что-то, что называется «предчувствием беды».
— Через пятнадцать минут, Ольга, — ответил он, не повышая голоса. — Я на вскрытии брюшной полости.
— Артём, речь идёт о секундах! — её голос дрожал. — На «скорой» везут доярку из совхоза «Заря». Беременная. Тройня. Роды начались прямо в машине. Роддом — за сорок километров. Они не успевают. Решили везти сюда — как ближайший медпункт. У нас ни гинеколога, ни акушера. Только ты. Главврач сказал: «Лебедев — единственный, кто хоть что-то помнит из акушерства. Бросай всё и беги!»
Артём замер. Его рука, державшая скальпель, едва заметно дрогнула. Он закрыл глаза на мгновение. В голове пронеслась вспышка — лекции в институте, учебник акушерства, страшная глава о вывороте матки, которую он тогда читал, как сказку про монстров. И вот теперь эта «сказка» пришла к нему.
— Передайте инструменты, — сказал он, отступая от стола. — Завершайте под моим контролем. Я вернусь, как только смогу.
Он сорвал с себя халат, снял перчатки, сбежал по лестнице, как будто за ним гнались. Его сердце билось не в ритме, а в хаосе — слишком быстро, слишком громко. Он не был готов. Он был хирургом-онкологом, специалистом по сложным опухолям, а не акушером. Но в этой больнице, в этой деревне, в этот день он был единственным, кто мог спасти четырёх человек.
Приёмное отделение встретило его гулом, запахом пота, свежескошенного сена и чего-то ещё — животного, первобытного. Страха. На каталке лежала девушка. Молодая. Лет двадцати, не больше. Лицо — белое, как простыня, покрытое каплями пота и слёз. Губы синеватые. Она тихо стонала, вцепившись пальцами в металлические поручни, как будто боялась, что её унесут. Её рабочие брюки и ватник уже сняли. Осталась только старая ситцевая ночнушка, задранная до колен, обнажая ноги, покрытые мелкой дрожью.
Рядом металась фельдшерица — молодая, растерянная, с красным от напряжения лицом.
— Артём Викторович! Слава богу! — выдохнула она, увидев его. — Потуги начались, всё идёт слишком быстро! Она не может сдерживаться!
Артём на ходу натягивал стерильные перчатки. Его мозг, ещё секунду назад занятый аппендэктомией, лихорадочно перебирал полузабытые знания. Тройня. Высокий риск осложнений. Слабость родовой деятельности после первого ребёнка. Возможное неправильное предлежание. И — самое страшное — риск выворота матки при чрезмерном давлении.
— Готовьте эпидуральную анестезию? — спросила фельдшерица.
— Некогда, — сквозь зубы пробормотал он, подходя к каталке. — Раздвиньте ноги. Даша, держись, я рядом. Сейчас посмотрю.
Девушка закивала, закусив губу до крови. Её глаза, полные животного страха, были прикованы к его лицу, как будто он был последним человеком на Земле.
Артём аккуратно, почти механическим движением, приподнял край ночнушки, чтобы оценить раскрытие и предлежание.
И замер.
Время остановилось.
Гулкий шум в ушах заглушил все звуки больницы. Он не видел больше ни потёртого линолеума, ни бледного лица роженицы, ни растерянной фельдшерицы. Он не слышал ни криков, ни сирен, ни голосов. Он видел только то, что выпало из родовых путей.
Это не были ножки или головка ребёнка.
Это была петля кишечника.
Мягкая, синюшная, покрытая слизью — она медленно выползалась наружу, как будто сама по себе. Это был полный выворот матки. Орган, не выдержав колоссального давления тройни и, вероятно, неправильных потуг, буквально вывернулся наизнанку и теперь устремился наружу. Каждая секунда промедления означала отмирание тканей, гангрену, смертельный сепсис — и неминуемую гибель всех троих детей. И матери тоже.
Артём выпрямился. Его лицо было маской из профессионального спокойствия, но внутри всё сжалось в ледяной ком. Он почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Он не был готов. Никто не был готов. Но он был здесь. И он был единственным.
— Никаких потуг! — его голос прозвучал тихо, но с такой железной командной интонацией, что девушка инстинктивно затихла. — Ни в коем случае не тужься! Поняла? Дыши — медленно, ровно. Я рядом.
Он повернулся к фельдшерице:
— Срочно в операционную! Готовить к полостной операции. Немедленно! Беги, зови всю мою команду сюда! Анестезиолог — на место! Педиатр — к столу! И — быстро!
Фельдшерица бросилась к двери. Артём остался один с Дашей. Он взял её за руку. Она сжала его пальцы с такой силой, что он почувствовал, как хрустнули суставы.
— Доктор… — прошептала она. — Спасите деток… только деток…
— Я сделаю всё, — сказал он, глядя ей в глаза. — Обещаю.
Он не помнил, как они несли каталку по коридору. В памяти остались лишь обрывистые кадры: встревоженные лица санитаров, визг колёс по линолеуму, тревожные взгляды медсестёр, мелькающие в дверях палат. И этот шёпот: «Доктор, спасите деток… только деток…»
Операционная, где пять минут назад он оперировал аппендицит, теперь гудела, как улей. Команда, недоумевающая, но дисциплинированная, уже ждала. На стол быстро переложили роженицу. Анестезиолог уже готовил аппарат для наркоза.
— Общая интубационная, — сквозь зубы скомандовал Артём, моя руки с щёток до локтей. Вода была ледяной, но он не чувствовал. — Обстановка: беременность тройней, полный выворот матки. План: экстренное кесарево сечение с одновременной ручной репозицией матки. Готовность на вскрытие — три минуты.
Он видел, как побледнела даже бывалая операционная сестра. Выворот матки — это страшная редкость, о которой большинство врачей читало только в учебниках. А он сейчас должен был сделать то, что не делал ни разу в жизни.
Артём подошёл к столу. Девушка была уже под наркозом, её глаза закрыты, дыхание ровное и механическое. Теперь она не была испуганной девочкой. Теперь она была полем боя.
— Разрез по Пфанненштилю, — его голос был низким и абсолютно спокойным. Это спокойствие передалось команде. Скальпель в его руке сделал точный, уверенный разрез.
Работа закипела. Руки, только что делавшие ту же манипуляцию, но в совершенно ином контексте, действовали автоматически — быстро, экономно, без лишних движений. Мышечная память хирурга взяла верх над паникой.
— Вскрытие пузыря… Первый плод. Девочка.
Он извлёк первого ребёнка — крошечного, синюшного, не подающего признаков жизни. Медсестра мгновенно передала его педиатру, который уже дежурил у столика с реанимационным оборудованием.
— Второй. Мальчик.
Второй ребёнок закричал почти сразу, слабенько и жалобно. Здоровый крик новорождённого, обычно вызывающий улыбки, здесь прозвучал как сигнал к самой сложной части.
— Третий. Девочка.
Третий ребёнок был самым слабым. Его быстро унесли на искусственную вентиляцию лёгких.
Теперь в поле зрения оставалось оно. Вывернутая матка, похожая на большой, синюшно-багровый плод, висела на сосудистой ножке. Каждая секунда — это ишемия, отмирание тканей.
— Ручная репозиция. Готовьтесь к массивному кровотечению, — предупредил Артём.
Он взял матку в ладони. Ткань была дряблой, холодной. Осторожно, с невероятным усилием, словно выворачивая на место гигантский носок, он начал вправлять её обратно. Это был ювелирный труд, требующий не силы, но чудовищной точности и чувствительности. Один неверный движение — и орган будет безнадёжно повреждён.
Лоб его покрылся испариной, и медсестра вытерла его стерильной салфеткой. В операционной стояла мёртвая тишина, нарушаемая только монотонным писком аппаратов и сдавленным дыханием команды.
И вот — последнее движение. Матка с тихим влажным звуком заняла своё место.
— Репозиция успешна. Утеротоники! Сейчас!
Через капельницу в кровь хлынули препараты, заставляющие матку сокращаться. Это было нужно, чтобы она сократилась и пережала кровоточащие сосуды. Все замерли в ожидании. Это был критический момент.
Прошла минута. Другая.
— Кровотечение в пределах нормы, — доложил ассистент, отслеживая ситуацию. — Сокращается.
Только тогда Артём Лебедев оторвался от операционного поля и выпрямился. Спина ныла адской болью. Он почувствовал страшную усталость, будто выжатый лимон.
— Зашиваем, — тихо сказал он.
Когда накладывали последние швы, педиатр подошёл к нему.
— Артём Викторович… Две девочки слабые, но живы. Будем бороться. Мальчик — крепыш, уже кричит.
Артём кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел из операционной, с трудом отыскивая в кармане пачку сигарет. Руки дрожали.
Он стоял у открытого окна в ординаторской. Жаркий воздух пах полем и пылью. Где-то там, в совхозе, её ждал дом, коровы, может быть, муж или родители. И теперь там будут ждать трое детей.
Он закурил, делая глубокую затяжку. В голове не было мыслей, только одна картинка: он заглядывает под ситцевую ночнушку и видит нечто, что заставляет его, опытного хирурга, замирать. Не от страха. А от холодного, профессионального осознания того, что сейчас всё зависит только от него.
Он спас их. Всех четверых. Сегодня — да.
Артём потушил сигарету и пошёл мыть руки. Впереди был долгий путь выхаживания для роженицы и её троих детей. И его дежурство ещё не закончилось.
Последующие часы слились в одно сплошное напряжение. Артём Лебедев не ушёл из больницы. Он сидел в ординаторской, заполняя историю болезни, и каждые пятнадцать минут звонил в детское отделение и палату интенсивной терапии, куда перевели молодую мать.
— Девочки на ИВЛ, но стабильны. Мальчик сосёт смесь, — докладывала педиатр. — Ждём.
Его собственная пациентка, с аппендицитом, уже отошла от наркоза и чувствовала себя хорошо. Ирония судьбы — плановая операция прошла идеально, а там, где он действовал на грани возможного, итог всё ещё висел на волоске.
Под утро он не выдержал и сам пошёл в детское отделение. За стеклом реанимации в кувезах лежали две крохотные девочки, облепленные датчиками. Они были похожи на красных, сморщенных котят, но грудки их ровно поднимались и опускались под ритмичный шум аппаратов. Рядом, в обычной кроватке, сопел, закутавшись в пелёнку, тот самый мальчик.
— Сильные девчонки, — сказала дежурная медсестра, заметив его. — Держатся.
Когда он зашёл в палату к матери, она уже проснулась. Капельницы с антибиотиками и утеротониками делали своё дело. Она была бледна, истощена, но глаза её уже не были полы животного ужаса. В них светилась тихая, выстраданная надежда.
— Доктор… — её голос был хриплым шёпотом. — Мои детки?..
— Живут, — коротко сказал Артём, подходя к кровати. — Две дочки пока дышат с помощью аппарата, но врачи борются. Сын — здоровяк, уже требует еды.
Слёзы покатились по её вискам, оставляя блестящие дорожки на сухой коже. Она не рыдала, а просто плакала тихо и облегчённо.
— Спасибо… Я помню… я поняла, что что-то не так… — она с трудом выговорила.
— Вы всё правильно сделали, что вовремя вызвали помощь, — прервал он её. Самое страшное было позади, не нужно было снова переживать этот ужас. — Теперь ваша задача — отдыхать и восстанавливаться. О них позаботятся.
Он вышел из палаты, чувствуя чудовищную усталость, проваливающуюся до самых костей. Смена официально закончилась, но он остался.
Через двенадцать часов одну из девочек смогли отключить от аппарата ИВЛ. Она дышала сама. Ещё через сутки — вторую.
На третьи сутки, перед его следующим дежурством, он зашёл в палату. Мать, имя которой он уже узнал — Даша, — сидела в кресле. Медсёстры, нарушая все правила, принесли ей всех троих детей. На руках она держала сына, а две маленькие свёртыша лежали у неё на коленях, крепко спя.
Комната была залита тёплым вечерним солнцем. Пахло молоком, стерильной чистотой и тем особым, нежным запахом новорождённых.
Даша подняла глаза на него, и на её лице расцвела такая светлая, такая бесконечно благодарная улыбка, что вся усталость, весь стресс и напряжение последних дней мгновенно испарились.
— Артём Викторович, познакомьтесь, — она сказала шёпотом, боясь разбудить дочек. — Это Ваня, Машенька и Дашенька.
Он подошёл, посмотрел на трёх крошечных существ, ради которых несколько дней назад замер в ужасе и прошёл через ад и обратно. Они просто спали, и это был самый главный результат всей его работы.
— Красивые, — хрипло выдохнул он.
Он вышел из больницы и сел в свою машину. Руки уже не дрожали. Он смотрел на заходящее солнце, окрашивающее поля в багрянец, и впервые за долгое время чувствовал не выгорание и усталость, а что-то другое. Острую, пронзительную ясность.
Он спас их. Не просто прооперировал, а именно спас. И сейчас они там, в больнице, все четверо — живы.
Он завёл двигатель и медленно поехал по проселочной дороге домой. Он был всего лишь хирургом из районной больницы. Но сегодня он точно знал, зачем он здесь. И этого было достаточно.
А вечером, когда он сидел на крыльце своего дома, держа в руках чашку чая, ему позвонили.
— Артём Викторович, — сказал голос медсестры, — Даша хочет вас видеть. Она просит вас приехать. Она говорит, что у неё для вас подарок.
Он улыбнулся. Пошёл переодеваться.
Когда он вошёл в палату, Даша протянула ему три маленькие, ручной работы браслета — из белой нити, с тремя бусинами.
— Это для вас, — сказала она. — Чтобы вы помнили нас. Чтобы вы знали — вы не просто врач. Вы — ангел.
Артём взял браслеты. На глаза навернулись слёзы.
И в тот момент он понял: нет ничего важнее, чем быть тем, кто стоит между жизнью и смертью. Кто видит ужас — и не отводит взгляд. Кто знает, что шансов мало — и действует.
Он вышел из больницы. Небо было усыпано звёздами. И каждая из них, казалось, светила именно для него.