Конверт с деньгами на первый взнос за квартиру исчез из тайника ровно через три часа после того, как свекровь «заглянула на чай».
Катя стояла перед открытым шкафом и смотрела на пустую коробку из-под обуви, в которой еще утром лежали триста тысяч рублей. Её руки дрожали мелкой дрожью, а в голове пульсировала единственная мысль: «Не может быть. Это какая-то ошибка».
Но ошибки не было.
Она перерыла весь шкаф. Вытащила зимние вещи, проверила карманы пальто, залезла в дальние углы антресолей. Пусто. Триста тысяч, которые они с мужем копили полтора года, растворились в воздухе. Вместе с мечтой о собственном жилье.
— Серёжа! — крикнула она, выбегая в коридор. — Серёжа, иди сюда!
Муж появился из кухни с кружкой чая в руках. Его лицо выражало ленивое недоумение человека, которого оторвали от просмотра футбола.
— Чего шумишь? — он сделал глоток, обжегся и скривился.
— Деньги. Деньги пропали. Все триста тысяч.
Серёжа поставил кружку на тумбочку и медленно подошел к шкафу. Он заглянул в пустую коробку, потрогал её дно, словно надеясь обнаружить там двойное дно с секретом.
— Ты точно помнишь, куда положила?
— Я что, по-твоему, беспамятная? — Катя почувствовала, как к горлу подступает комок. — Они лежали здесь. Сегодня утром я их видела. А потом пришла твоя мать.
Серёжа замер. Его лицо окаменело, превращаясь в непроницаемую маску.
— Ты сейчас на что намекаешь?
— Я не намекаю. Я прямо говорю. Твоя свекровь была единственной, кто заходил в квартиру, пока меня не было. Ты сам её впустил и ушел за хлебом. Она оставалась одна. Полчаса.
— Мама? — Серёжа усмехнулся, но в его смехе не было веселья. — Ты обвиняешь мою мать в воровстве? Ты хоть понимаешь, что говоришь?
Катя смотрела на мужа и видела, как в его глазах загорается тот самый огонек. Огонек слепой преданности, который вспыхивал каждый раз, когда речь заходила о свекрови. За пять лет брака она научилась его распознавать. Сейчас Серёжа уже не был её союзником. Он был адвокатом своей матери.
— Я понимаю, что деньги были. А теперь их нет.
— Может, ты сама куда-то переложила и забыла?
— Серёжа, — она схватила его за плечо, заставляя смотреть ей в глаза, — я не сумасшедшая. Я помню каждый рубль в этой коробке. Я их пересчитывала каждую неделю. Это наш первый взнос. Наша квартира. Наше будущее.
— И ты думаешь, что моя мать его украла? — он стряхнул её руку. — Зачем ей наши деньги? У неё своя пенсия, огород, дом в деревне. Она не бедствует.
Катя закрыла глаза. «Зачем». Если бы она могла ответить на этот вопрос. Зачем свекровь годами отравляла ей жизнь? Зачем при каждой встрече находила повод унизить, уколоть, напомнить, что «Серёженька достоин лучшего»? Зачем присылала мужу фотографии его бывшей одноклассницы с подписью «А вот Леночка замуж не вышла, всё тебя ждёт»?
Свекровь была мастером маленьких подлостей. Она никогда не нападала в открытую. Её оружием были намёки, вздохи, случайно оброненные фразы. «Ой, Катенька, ты опять в этом платье? Ничего, ничего, не все же модницы». «Серёженька, ты похудел! Тебя дома не кормят?». «А когда внуков-то ждать? Или невестка карьеру строит?».
И Серёжа каждый раз вставал на её сторону. «Ты преувеличиваешь». «Мама не это имела в виду». «Ты слишком чувствительная».
Теперь свекровь перешла к более серьезным действиям.
— Позвони ей, — сказала Катя.
— Что?
— Позвони своей матери. Спроси прямо.
Серёжа смотрел на неё так, словно она предложила позвонить президенту.
— Я не буду звонить маме, чтобы обвинить её в краже. Это абсурд.
— Тогда я позвоню.
Катя развернулась и пошла к телефону, но Серёжа перехватил её руку.
— Стой. Ты не посмеешь.
— Смотри.
Она вырвала руку и набрала номер свекрови. Гудки. Один, второй, третий. Щелчок.
— Алло? — голос Валентины Петровны был медовым и сладким, как патока.
— Валентина Петровна, здравствуйте. Это Катя.
— Ой, Катенька! — в голосе появилась едва заметная настороженность. — Что-то случилось? Серёженька здоров?
— Серёжа в порядке. Я звоню по другому вопросу. Вы сегодня были у нас дома.
— Да, заглянула на минутку. Серёженьке пирожков занесла. Он так любит мои пирожки с капустой. А вы же работаете допоздна, вам готовить некогда.
Укол. Первый укол в этом разговоре. Катя стиснула зубы.
— Когда вы были в квартире одна, вы не видели случайно коробку в шкафу спальни?
Пауза. Долгая, говорящая пауза.
— Какую коробку, Катенька? Я в вашу спальню не заходила. Зачем мне туда заходить?
— У нас пропали деньги. Крупная сумма.
— Ой, какой ужас! — голос свекрови стал театрально взволнованным. — И вы думаете, что я? Серёженька, ты слышишь, что твоя жена говорит? Она меня в воровстве обвиняет!
Серёжа, стоявший рядом, побледнел. Он буквально вырвал телефон из рук жены.
— Мама, успокойся. Катя не то имела в виду.
— Как же не то? Она прямым текстом сказала!
— Мама, мы разберемся. Не волнуйся. Я тебе перезвоню.
Он нажал отбой и уставился на Катю с таким выражением, будто она только что плюнула ему в лицо.
— Ты довольна? — прошипел он. — Ты только что обвинила мою мать. Пожилую женщину. Которая всю жизнь для меня положила.
— А ты заметил её паузу? — Катя скрестила руки на груди. — Она замолчала, когда я про коробку спросила. Нормальный человек сразу бы сказал: «Какие деньги? Ничего не видела». А она начала выкручиваться.
— Ты бредишь.
— Серёжа, это наши деньги. Полтора года. Я работала на двух работах. Ты отказывался от отпуска. Мы экономили на всём. И твоя мать это знала. Она знала, где мы храним накопления.
— Откуда?
— Ты сам ей рассказал! Помнишь, месяц назад, когда она приезжала на ужин? Ты хвастался, что мы почти накопили на первый взнос. Говорил, что скоро переедем в свою квартиру. И она тогда так странно замолчала. Я ещё подумала, что она расстроилась.
Серёжа отступил на шаг.
— Ты параноик.
— Я реалист. Твоя свекровь не хочет, чтобы мы переехали. Пока мы здесь, в этой съемной однушке, ты зависишь от неё. Ты бегаешь к ней за пирожками и советами. А в своей квартире, в другом районе, ты будешь мой. Только мой.
— Это чушь!
— Правда? Тогда поедем к ней. Прямо сейчас. Посмотрим ей в глаза и зададим вопрос ещё раз.
Серёжа побледнел ещё сильнее. Он знал, что Катя не отступит. За пять лет брака он выучил этот её взгляд — взгляд человека, который пойдет до конца.
— Хорошо, — сказал он неожиданно. — Поехали.
Дорога до дома свекрови заняла сорок минут. Серёжа вел машину молча, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев. Катя смотрела в окно на проплывающие мимо фонари и думала о том, как дошла до такой жизни. Пять лет назад, когда Серёжа делал предложение, она была уверена, что нашла свою судьбу. Он казался таким надежным, таким заботливым. Она не заметила, что за этой надежностью прячется слабость. Он был надежен только пока свекровь не вмешивалась.
Валентина Петровна открыла дверь через минуту после звонка. Она была одета в домашний халат, волосы убраны в аккуратный пучок, на лице — выражение оскорбленной невинности.
— Серёженька! — она обняла сына, демонстративно игнорируя невестку. — Приехал! Я так переживала после этого звонка. Сердце прихватило.
— Мама, успокойся, — Серёжа похлопал её по спине. — Нам надо поговорить.
Они прошли в гостиную. Катя отметила про себя, что на столе уже стоит чай на троих и вазочка с теми самыми пирожками. Словно свекровь ждала их визита. Словно готовилась.
— Валентина Петровна, — начала Катя, не садясь на предложенный стул, — я задам вопрос прямо. Вы взяли деньги из нашего шкафа?
Свекровь театрально всплеснула руками.
— Опять эти обвинения! Серёженька, ты слышишь? Она меня не уважает! Я для вас старалась, пирожки пекла, а она меня воровкой называет!
— Мама, просто ответь, — голос Серёжи был усталым.
— Нет! Конечно, нет! Какие деньги? Я даже не знала, что они у вас есть!
Катя достала телефон.
— Серёжа, прочитай вслух сообщение, которое ты отправил матери двадцать третьего октября.
Серёжа побледнел.
— Какое сообщение?
— То, где ты пишешь, цитирую: «Мама, представляешь, мы накопили почти триста тысяч! Катя хранит их в обувной коробке в шкафу, говорит, так надежнее, чем в банке. Скоро подаем на ипотеку!»
Тишина повисла в комнате, как топор перед ударом. Свекровь замерла с чашкой в руках. Её лицо окаменело.
— Вы знали, — продолжила Катя. — Вы знали, где именно лежат деньги. И сегодня, пока Серёжа ходил за хлебом, вы зашли в спальню и забрали их.
— Это ложь! — свекровь с грохотом поставила чашку на стол. — Клевета!
— Тогда вы не будете против, если я осмотрю ваш дом?
— Что?!
— Если вы невиновны, вам нечего скрывать.
Свекровь вскочила с дивана. Её глаза метали молнии.
— Серёжа! Ты позволишь этой женщине рыться в моих вещах? В доме твоей матери?
Серёжа молчал. Он смотрел то на мать, то на жену, и его лицо выражало муку человека, которого разрывают на части.
— Мама, — наконец сказал он, — если ты не брала, просто позволь посмотреть. И мы уедем.
— Ты… Ты веришь ей, а не мне?
— Я хочу знать правду.
Валентина Петровна сжала губы в тонкую линию. Её взгляд стал холодным, расчетливым. Катя видела, как в голове свекрови щелкают шестеренки, просчитывая варианты.
— Хорошо, — сказала свекровь неожиданно спокойно. — Ищите. Обыскивайте. Унижайте родную мать. Всё равно ничего не найдете.
Катя прошла в спальню свекрови. Она открывала ящики комода, заглядывала под матрас, проверяла антресоли. Пусто. Деньги могли быть где угодно — в банке, у соседки, закопаны в огороде. Свекровь была не дура.
Катя уже почти сдалась, когда заметила странность. На прикроватной тумбочке лежала новенькая сберегательная книжка. Катя взяла её и открыла.
Вклад на имя Валентины Петровны Соколовой. Внесено сегодня: двести девяносто тысяч рублей.
Руки Кати задрожали.
— Серёжа! — позвала она. — Иди сюда.
Муж вошел в спальню. Катя молча протянула ему книжку. Серёжа смотрел на цифры, и его лицо медленно заливала краска.
— Мама? — он повернулся к свекрови, стоящей в дверях. — Это что?
Валентина Петровна изменилась мгновенно. Маска невинности слетела, обнажая настоящее лицо — жесткое, хищное, решительное.
— Это мои деньги, — отчеканила она. — Я их заработала.
— Сегодня? Двести девяносто тысяч за один день?
— Да. Продала… вещи.
— Какие вещи, мама?
Свекровь молчала. Её глаза метались по комнате, как у загнанного зверя.
— Вы даже не постеснялись оставить десять тысяч себе в карман, — тихо сказала Катя. — На пирожки и мелкие расходы. Классика жанра.
Валентина Петровна вдруг расхохоталась. Смех был резким, злым, нездоровым.
— А если и взяла? Что ты мне сделаешь, невестка? Ты думала, я позволю тебе увезти моего сына в какую-то квартиру на другом конце города? Ты думала, ваша ипотека важнее моего спокойствия?
— Мама! — Серёжа отступил назад, словно его ударили.
— Что «мама»? — свекровь шагнула к нему, хватая за руку. — Я тебя растила, кормила, учила! Ты мой сын! А эта… эта выскочка хочет тебя забрать! Хочет увезти подальше от меня! Чтобы ты забыл родную мать!
— Вы украли у нас деньги, — голос Кати звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Деньги на наше будущее. На дом, где бы росли ваши внуки.
— Какие внуки? — свекровь презрительно скривилась. — Ты за пять лет ни одного не родила. Пустоцвет!
Слово ударило, как пощечина. Катя знала, что свекровь давно так думает, но слышать это вслух было больно. Они с Серёжей лечились, сдавали анализы, планировали эко. Это было их личной трагедией, их болью. И свекровь только что растоптала её каблуком.
— Верните деньги, — сказала Катя. — Сейчас.
— Не верну.
— Тогда я напишу заявление в полицию.
Свекровь рассмеялась снова.
— Пиши! Попробуй докажи! Это мой вклад, на моё имя. Никаких твоих отпечатков, никаких свидетелей. Слово против слова. А Серёженька не будет свидетельствовать против матери. Правда, сынок?
Она повернулась к сыну, и в её глазах плескалась абсолютная уверенность в победе.
Серёжа стоял между двумя женщинами. Его лицо было серым, как пепел. Катя видела, как он мечется, как рвется между детской преданностью и взрослым пониманием. Это был момент истины. Развилка, после которой назад дороги не будет.
— Мама, — сказал он наконец, и его голос был хриплым, — верни деньги.
Свекровь замерла.
— Что?
— Верни деньги Кате. Это не твоё.
— Серёженька…
— Ты украла. У моей жены. У меня. Ты украла наше будущее.
Валентина Петровна побледнела. Такого поворота она не ожидала.
— Ты… Ты выбираешь её?
— Я выбираю правду. Верни деньги, или я сам напишу заявление.
Свекровь смотрела на сына так, словно он превратился в незнакомца. Её губы дрожали. Потом её лицо исказилось гримасой ненависти.
— Ты предатель, — прошипела она. — Всё, что я для тебя делала — псу под хвост. Забирай свои деньги. Забирай и убирайся. И не смей больше появляться в моём доме!
Она схватила сберкнижку и швырнула её Серёже в лицо. Книжка ударилась о его грудь и упала на пол.
— Мама…
— Вон! Оба вон!
Катя подняла книжку и молча направилась к выходу. Серёжа шел за ней, опустив голову, как побитый пёс. Свекровь кричала им вслед проклятия, обещала болезни и несчастья, называла Катю ведьмой и разлучницей.
Они сели в машину. Серёжа долго не заводил мотор. Просто сидел, уставившись в темноту за лобовым стеклом.
— Прости, — сказал он наконец. — Я не знал, что она… что она такая.
Катя не ответила. Она держала в руках сберкнижку — билет в их будущее, которое чуть не украла свекровь.
— Мы заберем деньги завтра, — сказала она. — И подадим документы на ипотеку. Как планировали.
— А мама?
— Это твоё решение, Серёжа. Твоя мать. Я не буду тебе указывать.
Серёжа помолчал.
— Я выбрал тебя сегодня, — сказал он тихо. — Я выбрал нашу семью. Мне потребовалось пять лет, чтобы это понять. Но я выбрал.
Он завёл машину. Фары выхватили из темноты силуэт свекрови, стоящей на крыльце. Она что-то кричала, размахивала руками. Но её слова не долетали сквозь закрытые окна. Она осталась там — в своём доме, в своей злобе, в своём одиночестве.
А они поехали домой. В съемную квартиру, которая скоро станет прошлым.
Катя смотрела на дорогу и чувствовала, как с каждым километром с её плеч падает невидимый груз. Пять лет она терпела. Пять лет искала оправдания. Сегодня всё изменилось.
Свекровь проиграла. Не потому что её поймали. А потому что её сын впервые увидел правду.
Через месяц они въехали в новую квартиру. Просторную, светлую, со своей кухней и балконом. Без пирожков с капустой. Без неожиданных визитов. Без яда в каждом слове.
Свекровь не звонила. Не писала. Не приезжала.
И это было лучшим подарком, который она могла им сделать