Надо Знать

Хрустальный снег под ногами издавал мелодичный, но безжалостно громкий хруст, будто крошечные алмазы рассыпались под тяжестью шагов. Каждый выдох превращался в маленькое облачко, которое тут же растворялось в ледяном воздухе. Свирепый холод, пронизывающий до самых костей, настойчиво пробирался сквозь шерстяную ткань пальто, невзирая на теплые чулки и плотную юбку. Молодая женщина по имени Варвара Михайловна, поправив на плечах выцветшую, но еще теплую шаль, пыталась отогреть озябшие, почти онемевшие пальцы коротким дыханием. Господи, до чего же суровой и беспощадной выдалась эта зима.

С большим усилием она подошла к знакомому, массивному зданию школы, и ей с трудом удалось сдвинуть с места тяжелую, обледеневшую дверь, от которой веяло ледяным сквозняком. Руки ее ослабели и плохо слушались. Переступив порог и попав в спасительное, почти домашнее тепло, Варвара направилась к учительской, но была тут же остановлена своей ученицей — невысокой девочкой-пятиклассницей с двумя аккуратными светлыми косичками.

— Варвара Михайловна, здравствуйте. Я принесла ваши варежки, вы вчера оставили их на подоконнике в классе, а я забрала домой, чтобы они не потерялись.

— Спасибо, Верочка. Я уже начала волноваться, думала, что они пропали навсегда. Ты не забыла, что сегодня твоя очередь дежурить вместе с Ксенией?

— Да, конечно, помню, — кивнула девочка, и в ее глазах мелькнула тень беспокойства. — А можно, чтобы Ксения сегодня не дежурила? Ей сейчас не до этого.

— А что случилось? — встревоженно посмотрела на свою ученицу Варвара Михайловна, интуитивно чувствуя недоброе.

— У нее большое горе. С матерью беда, ее в больницу забрали.

Варвара Михайловна резко развернулась и, минуя учительскую, прошла прямо в свой класс, где уже собралась добрая половина учеников. Они тесным кольцом окружили парту, за которой, опустив голову на сложенные руки, тихо плакала худая девочка с темными волосами. Одноклассники пытались ее утешить, перешептываясь и передавая ей кусочек мелка.

— Ребята, оставьте меня с Ксенией наедине, пожалуйста, — мягко, но настойчиво попросила учительница. Когда в классе, наконец, воцарилась тишина, и он опустел, она подошла к плачущей девочке и присела рядом с ней на соседнюю деревянную скамью.

— Расскажи мне, что случилось, родная?

— Я сама не знаю толком. Мама в последнее время сильно кашляла, совсем ослабла, а вчера вечером ей стало трудно дышать. Пришел наш сосед, он работает врачом, посмотрел на нее и сразу же велел везти в больницу. Я ночь провела совсем одна, а сегодня перед уроками хотела навестить ее, но меня даже не пустили в палату, сказали, что она без сознания. — Девочка снова опустила голову на скрещенные на парте руки, и ее худенькие плечи затряслись от беззвучных рыданий. Варвара Михайловна нежно погладила ее по мягким волосам и тихо, почти шепотом, проговорила:

— Ты постарайся успокоиться, Ксюшенька. У нас в городе самые лучшие и знающие врачи, они обязательно помогут твоей мамочке. Вот увидишь, все обязательно наладится. Хочешь, я напишу тебе записку, и ты пойдешь домой? Сейчас тебе явно не до занятий.

Подробнее

Школьные принадлежности

образование

Игры для всей семьи

Образование

книгу

Электронные гаджеты

Фотосессия ребенка

Детские товары

Безопасность детей

Обувь детская

— Нет, не хочу, — девочка отчаянно замотала головой. — Мне там страшно и очень одиноко, а здесь мои друзья, вы… я не хочу быть одна.

— Хорошо, — тихо вздохнула учительница. — Но если почувствуешь, что тебе тяжело, что нужно уйти, ты сразу же скажешь мне, хорошо? Обещаешь?

Спустя двадцать минут прозвенел резкий, знакомый до боли звонок на первый урок, и школьный день медленно, но верно пошел своим обычным, размеренным чередом.

Третий урок у Варвары Михайловны был в шестом классе. Он только начался, как вдруг дверь в кабинет тихо скрипнула и приоткрылась, и в проеме показалось встревоженное лицо Ирины Степановны, преподавателя иностранного языка.

— Варвара Михайловна, вас срочно просят подойти к директору.

— Нельзя ли подождать до конца занятия? — спросила она, внутренне содрогаясь от дурного предчувствия.

— До звонка еще минут двадцать, идите, я побуду с вашим классом вместо вас. — Подойдя к учительскому столу, Ирина Степановна подняла руку, призывая шумных шестиклассников к тишине: — Всем замолчать! Урок математики на сегодня завершен. Сидите смирно и ждем звонка. Можете достать свои тетради и повторить слова, на следующем занятии это вам очень пригодится.

Варвара Михайловна шла по длинному, пустынному школьному коридору и с тревогой в сердце гадала — что же могло случиться, зачем ее вызывают посреди рабочего дня?

— Зинаида Тимофеевна, можно войти? — она несмело приоткрыла тяжелую дверь в кабинет директора.

— Что-то случилось? — выдохнула она, чувствуя, как холодная дрожь пробегает по спине.

— Машенька, случилось нечто ужасное… Нам только что сообщили из больницы… Мать Ксении Свиридовой скончалась сегодня утром. Не выдержало сердце. Вы, как ее классный руководитель и наставник, должны будете сообщить ей эту страшную новость. А я, со своей стороны, обязана уведомить соответствующие органы. У девочки, согласно документам, больше нет никого из близких родственников, кроме отца, который сейчас находится на передовой.

— Погодите, — Варвара Михайловна на миг представила себе хрупкую, всегда скромную и прилежную девочку, гордость всей школы, в стенах холодного казенного учреждения, и ее все внутри сжалось от боли. — Погодите, — повторила она уже более твердо, — не отправляйте пока никуда это извещение.

— В каком смысле?

— Я попробую выяснить, есть ли у ребенка другие родственники. Возможно, найдутся какие-то двоюродные тети или дяди, которые сжалятся над ней и согласятся взять ее к себе.

— Хорошо. Но до конца сегодняшнего дня я должна получить от вас ответ.

Пока она беседовала с директором, прозвенел долгожданный для всех учеников звонок на перемену, и шумная, веселая толпа детей выпорхнула из классов, заполнив коридоры гомоном и смехом. Варвара Михайловна шла сквозь этот гул и не замечала никого, ее мысли были заняты лишь одним — как найти в себе силы и нужные слова, чтобы сообщить Ксении печальную весть. Дойдя до своего класса, она медленно потянула на себя ручку двери и вошла внутрь. Она тихонько подсела к девочке, взяла ее тонкие, холодные пальцы в свои и заглянула в ее полные слез, бездонные глаза.

— Ксюшенька, скажи мне, пожалуйста, есть ли у вас в семье еще какие-нибудь родственники? Те, к кому ты могла бы поехать, кто согласился бы о тебе позаботиться?

— Мама? Ее больше нет? Правда? — едва слышно прошептала она, и в ее глазах мелькнуло не детское понимание и resignation. — Я все поняла… я догадалась… Витька из параллельного класса прибегал и говорил, что вас срочно вызвали к директору во время урока…

Варвара Михайловна молча обняла девочку и крепко прижала к себе. Ее худенькое, хрупкое тело сотрясалось от беззвучных, горьких рыданий.

— Тебе сейчас нужно быть очень сильной, ты обязательно справишься… Я буду рядом, я помогу тебе. Ты только скажи, к кому мы можем обратиться? Нам нужно до вечера найти человека, который согласится тебя приютить, иначе Зинаида Тимофеевна будет вынуждена отправить официальное уведомление.

— Папа у меня сирота. У нас с мамой больше никого не было… — тихо покачала головой девочка. — Есть бабушка и дедушка, они живут в деревне, не так далеко от Москвы, но мама с ними почти не общалась.

— А ты не знаешь, почему? — удивилась Варвара Михайловна.

Девочка кивнула, и ее пальцы судорожно сжали край парты:

— Сестра моей мамы, тетя Люба, была сильно влюблена в моего отца, они даже собирались пожениться, но в итоге папа выбрал мою маму. Они уехали из деревни в город, а тетя Люба… она не пережила этого, наложила на себя руки. С тех пор ее родители, мои бабушка и дедушка, не хотят ничего знать ни о маме, ни о нас.

— Откуда ты знаешь все эти подробности? — Варвара Михайловна была искренне шокирована.

— У нас с мамой не было друг от друга секретов. Когда папа ушел на фронт и она начала сильно болеть, она рассказала мне всю нашу семейную историю и велела, если с ней что-то случится, обязательно написать письмо в ту деревню.

— А адрес у тебя сохранился?

— Да, — кивнула девочка, доставая из кармана платья аккуратно сложенный, пожелтевший листок.

— Тогда мы обязательно попробуем им написать, а пока не придет ответ, ты поживешь у меня дома.

— А разве это будет удобно? Ваша семья не будет против?

— Вся моя семья — это мой муж. Он, как и твой отец, сейчас защищает нашу Родину. Сейчас я пойду к директору и попрошу освободить меня от занятий на сегодня, мы пойдем к тебе домой, вместе напишем это письмо и соберем твои вещи.

— Варвара Михайловна, вы абсолютно уверены в правильности своего решения? — скептически спросила Зинаида Тимофеевна, выслушав взволнованный рассказ классного руководителя.

— Я совершенно уверена. Пусть девочка пока поживет у меня, я верю, что ее бабушка и дедушка одумаются и захотят забрать свою единственную внучку. Ведь она же совершенно ни в чем не виновата!

— Поступайте так, как считаете нужным. Но в этом случае вся ответственность ложится исключительно на ваши плечи…

— Все обязательно будет хорошо, — с уверенностью, которой сама не до конца ощущала, заверила она директора.

Они шли к дому, где жили Свиридовы, в полном, тягостном молчании, каждая погруженная в свои невеселые думы. Ксении было невыразимо страшно, и в то же время ее переполняло отчаяние, хотелось кричать и плакать. А Варвара Михайловна думала лишь о том, как помочь этому ребенку пережить обрушившееся на нее горе, как найти нужные слова утешения.

Зайдя в пустую, холодную квартиру, она велела девочке собрать самые необходимые вещи и, получив от нее заветный листок с адресом, села за стол и принялась писать письмо, тщательно подбирая каждое слово.

«Здравствуйте, уважаемые Архип Семенович и Екатерина Сергеевна. Я, Волошина Варвара Михайловна, являюсь классным руководителем Вашей внучки, Свиридовой Ксении Андреевны. С глубоким прискорбием вынуждена сообщить Вам, что ее мать, Свиридова Надежда Архиповна, скончалась в областной больнице от острой сердечной недостаточности. В связи с тем, что отец Вашей внучки в настоящее время находится на фронте, я убедительно прошу Вас рассмотреть возможность приехать и взять Ксению под свою опеку, в противном случае девочка может быть направлена в детский дом. Прошу Вас сообщить о Вашем решении по адресу, указанному на конверте, так как Ксения до получения Вашего ответа будет временно проживать со мной. С глубоким уважением, Варвара Михайловна Волошина.»

Взяв чистый конверт, она аккуратно вложила в него письмо, тщательно запечатала, и по дороге к своему дому они зашли на почту, чтобы отправить это судьбоносное послание.

Открыв ключом дверь своей небольшой, но уютной квартиры, Варвара Михайловна показала девочке на небольшую комнату в дальнем конце коридора.

— Ты можешь расположиться здесь. Это комната младшей сестры моего мужа, она работает медсестрой в больнице, часто остается на ночные дежурства, так что ее редко бывает дома. Уверена, она не будет против.

— Спасибо вам, Варвара Михайловна. А что же с мамой… с похоронами?

— Я сама всем займусь, не волнуйся.

Рано утром следующего дня в школе ей передали скромную сумму, которую всем миром собрали учителя и сотрудники на погребение. Теперь ей предстояло совершить самый печальный долг — проводить в последний путь мать своей маленькой подопечной.

После похорон прошло больше месяца, но ответа из деревни они так и не получили. Варвара Михайловна написала еще несколько писем, но все они остались без ответа. Тогда она решилась на крайнюю меру — написала последнее, ультимативное письмо, в котором сообщала, что в случае молчания будет вынуждена приехать лично вместе с Ксенией. Ответ пришел surprisingly быстро, буквально через три дня, — угроза видимо возымела действие.

«Я получил все Ваши письма и спешу сообщить, что у меня нет дочери по имени Надежда. Я не желаю иметь с ней и ее семьей ничего общего. Прошу Вас больше не беспокоить нашу семью своими посланиями. Архип Семенович Ильин.»

— Как? Как можно быть таким жестоким? — взорвалась гневом Варвара Михайловна, в ярости сжимая в руках злополучный листок. — Неужели в них не осталось ничего человеческого? Они даже не проводили собственную дочь в последний путь, и теперь отворачиваются от единственной внучки! Как это можно назвать? Разве такое вообще возможно? Неужели обида и злость могут настолько затмить разум и вытравить из сердца все человеческое?

Она почти трясла письмом перед лицом директора, задыхаясь от охватившей ее бессильной ярости.

— Варвара Михайловна, в жизни, к сожалению, случается разное. Теперь вы понимаете, что другого выхода не остается? Девочку придется определить в детский дом, мы и так уже нарушили все мыслимые инструкции и правила.

— Нет, я не сдамся так легко!

— А что вы можете сделать?

— Я сама поеду к ним и поговорю с ними лицом к лицу! Так нельзя, это неправильно!

— Но подумайте о самой девочке… — Зинаида Тимофеевна пыталась ее успокоить и остудить ее праведный пыл.

— А что Ксения? Завтра же я пойду в управление и начну оформлять все необходимые документы. Я буду просить передать девочку под мое временное опекунство до тех пор, пока ее отец не вернется с войны.

— А что, если он не вернется? — тихо, почти шепотом, спросила директор.

— Тогда я ее официально усыновлю! — твердо и без тени сомнения заявила Варвара Михайловна.

— Делайте, как знаете. Чем я могу вам помочь?

— Мне понадобится ваша характеристика.

— Я ее подготовлю. А теперь идите, у вас скоро начинаются занятия.

Хорошая, подробная характеристика с места работы, ее безупречное образование и подходящие жилищные условия позволили Варваре Михайловне после недолгих, но нервных хлопот оформить временную опеку над Ксенией.

Она знала, что поездка в деревню неизбежна, но все никак не могла собраться с духом и найти время. В середине апреля она все же решилась. В свой выходной день она вместе с Ксенией отправилась на вокзал и села на поезд, следующий в нужном направлении.

Деревня встретила их звенящей, почти невероятной тишиной — все трудоспособное население было на работе. Дойдя до здания сельского совета, Варвара Михайловна обратилась к председателю и попросила помочь ей разыскать дом Ильиных.

— А вы по какому делу к ним? Архип Семенович сейчас на ферме, а супруга его, Екатерина Сергеевна, в медпункте, наверное.

— Я учительница их внучки.

— Вона как… — многозначительно протянул председатель, внимательно посмотрев сначала на Варвару Михайловну, а затем переведя взгляд на притихшую Ксению. — Это она, значит? На Надьку похожа, вылитая портрет… Погодите, я сейчас кого-нибудь за Архипом пошлю.

Минут через сорок в сельсовет вошел высокий, еще крепкий мужчина лет шестидесяти, с суровым, обветренным лицом.

— Кто меня тут требовал?

— К тебе люди из города приехали. Вы тут побеседуйте, а я вас оставлю. — Председатель, представившийся ранее как Роман Александрович, закрыл массивный сейф на ключ и вышел из кабинета.

— Давайте я сам скажу… Вы, значит, и есть та самая Варвара Михайловна? А это, стало быть, и есть та самая девочка.

— Все верно, Архип Семенович. Это ваша внучка, Ксения. Я писала вам о том, что случилось с ее матерью, вашей дочерью…

Но мужчина резко поднял руку, прерывая ее, и властно, не терпящим возражений тоном произнес:

— Я вам все уже написал в своем ответе. Зря вы сюда приехали. У меня не было и нет такой дочери. Вы зря потратили и свое, и мое время. — Он резко встал и, не оглядываясь, вышел из кабинета.

Варвара Михайловна бросилась за ним, крича ему вслед, умоляя остановиться и выслушать ее, но все было тщетно. Поражаясь его бездушию и жестокости, она едва сдержала слезы отчаяния и бессилия.

— Вам нужно сходить к Екатерине Сергеевне, к матери Надежды, — тихо сказал председатель, появившись рядом. — Через два дома — фельдшерский пункт. Хотя… не знаю… Она во всем слушается мужа, но все же… она должна узнать о том, что случилось с ее дочерью.

— Как, она не знает? — не поверила своим ушам Варвара Михайловна.

— Похоже, что нет. Живет обычной жизнью…

— Я попробую с ней поговорить. Надеюсь, Архипа Семеновича там нет.

— Нет, он пошел в сторону фермы, надолго.

Варвара Михайловна крепко взяла девочку за руку, и они направились к указанному дому. Зайдя внутрь небольшого, но чистого помещения, она огляделась и увидела худенькую, темноволосую женщину в белом халате, на вид — ровесницу ее недавнего собеседника.

— Вы ко мне? Из какого села? — мельком глянув на вошедших, женщина вновь опустила глаза в бумаги и продолжила что-то заполнять.

— Мы из Москвы. Это Ксения, ваша внучка, — Варвара Михайловна мягко подтолкнула девочку вперед.

Женщина резко вскинула голову и уставилась на них широко раскрытыми глазами.

— Внучка?

— Да. Это дочь вашей покойной дочери, Надежды.

— Как покойной? — Екатерина Сергеевна схватилась за сердце, и лицо ее побелело.

— Вы разве не знали? — Варвара Михайловна в который раз поразилась странным порядкам, царившим в этой семье.

— Как это случилось? Когда?

Варвара Михайловна рассказала плачущей женщине всю печальную историю, рассказала о многочисленных письмах, которые она отправляла, и о том лаконичном и жестоком ответе, который получила в итоге.

— Мне довелось иметь «удовольствие» пообщаться с вашим супругом…

— Да уж… Старый, черствый пень! Это уже слишком! — воскликнула женщина, и в ее глазах вспыхнул огонек давно забытой решимости. — Послушайте, я не получала ни одного вашего письма, я ничего не знала о том, что Наденьки больше нет! Как он мог скрыть это от меня?

Варвара Михайловна присела на стул рядом и внимательно посмотрела в глаза собеседницы:

— Он настолько ненавидел свою старшую дочь?

— Она не его родная дочь, — тихо, словно делая страшное признание, проговорила Екатерина Сергеевна. — Когда мы с Архипом поженились, Наденьке было уже три года. Через год у нас родилась Любочка. Он всегда баловал младшую, потакал ей во всем. Она была его настоящей любимицей, а Надю он будто не замечал, просто терпел. А она росла такой умной, рассудительной, так хорошо училась. Но ему было до этого нет дела. Принесет Люба со школы двойку — для него это не проблема, он только по головке ее гладил и приговаривал: «Для бабы главное — замуж удачно выйти и деток рожать, а грамота — дело десятое». Меня это, конечно, злило, но что я могла поделать? Развестись? А какая причина? Он Надю не бил, плохого слова ей никогда не говорил, просто в упор не видел. Да и куда бы я одна в деревне с двумя детьми подалась? Люди бы только пальцем указали. Так и жили, пока беда не пришла в наш дом. Влюбилась наша шестнадцатилетняя Любка в одного парня, Андреем звали, бегала за ним так, что нам с отцом порой стыдно было. Пытались мы с ней поговорить, вразумить — куда там! А Андрей был постарше ее, и по характеру, и по возрасту больше Наде подходил. Вот так и случилось, что молодые люди полюбили друг друга. Андрей от Нади совсем голову потерял, а она отвечала ему полной взаимностью. Люба же, по своей юношеской глупости, всему селу уже раструбила, что Андрей на ней женится, как только возраст подойдет, а он взял и сделал предложение моей старшей, Наденьке. Вот тут-то и началось… Молодые люди понимали, что Люба им спокойной жизни не даст, вот и приняли решение сбежать в город, помог им Роман Александрович, выправил документы. А наша Любка… не пережила этого, наложила на себя руки… Вот с тех самых пор Архип и слышать ничего не хочет о Надежде. И ведь сколько я ему говорила, что она-то тут совсем не виновата, что Андрей Любе ничего не обещал, что он ее никогда и не любил-то по-настоящему. Все без толку… Он мне запретил с ней даже видеться, мы только изредка записками через соседку, через Анну, перекидывались. Раз в полгода и черкнешь друг другу пару строк. И уехать я от него не могу — не отпускает, да и куда я одна? Один медик на три соседних села. Ах, как же так… Наденька моя ненаглядная… — женщина снова разрыдалась, закрыв лицо руками.

— У вас очень жестокий и упрямый муж. Ваша Надежда была ни в чем не виновата, Люба сама выбрала свой страшный путь. Если бы каждая девушка, от которой ушел любимый, решалась на такое, в стране бы совсем не осталось женщин.

— Милая, а ты покажешь мне, где моя дочка похоронена? На могилку ее сводишь?

— Конечно, отведу. Но как же быть с Ксенией?

— Мне нужно будет как-то подготовить его, поговорить с ним… Внученька, иди ко мне, — она ласково подозвала к себе девочку, и в ее глазах, полных слез, впервые блеснул лучик тепла и надежды.

Варвара Михайловна и Ксения вернулись в город уже глубоко за полночь, и молодая учительница чувствовала себя совершенно опустошенной и вымотанной. Впереди их ждало еще множество трудностей, но где-то глубоко в сердце она знала — они обязательно справятся, все обязательно наладится…

Лето 1942 года

Проснувшись под знакомый крик деревенского петуха, Варвара Михайловна сладко потянулась. Как же здесь, в деревне, было хорошо и спокойно! Свежий, напоенный ароматами трав и земли воздух, мелодичное пение птиц за окном, ощущение необъятного простора и свободы — все это дарило ей ощущение покоя, которого так не хватало в шумном городе.

Выйдя из дома, она спустилась по тропинке к неспешной реке и окунулась в ее прохладные, чистые воды — она взяла себе за правило начинать каждый новый день с этого освежающего ритуала. Вот уже второй месяц она со своей подопечной жила в селе, в небольшом, но опрятном домике у Анны, соседки Ильиных.
Архип Семенович поначалу пытался устраивать скандалы, но Варвара Михайловна быстро нашла, что ему противопоставить:

— Вы по какому праву на меня кричите? — спокойно, но с steel в голосе заявила она разъяренному мужчине. — Я свободный человек и могу перемещаться куда захочу. С разрешения председателя сельсовета я снимаю этот домик на летний период. Ребенку необходим свежий воздух, и я не собираюсь спрашивать у вас разрешения на то, чтобы провести здесь каникулы. Вы мне не указ! А если будете продолжать шуметь и угрожать — я немедленно пожалюсь Роману Александровичу.

Екатерина Сергеевна проводила с внучкой все свое свободное время, украдкой приходя к ним в дом, несмотря на яростное неодобрение мужа.

— Почему вы просто не уйдете от него? — спросила как-то раз Варвара Михайловна.

— А куда я пойду, милая? По чужим углам скитаться в моем-то возрасте? Мы этот дом вместе с ним строили, больше у меня никакого жилья нет. Я бы с радостью переехала к вам в город, но Роман Александрович не отпускает — как же три села останутся без единственного медработника?

— Какая-то дикость, — прошептала Варвара Михайловна. — Неужели во всей стране нет других врачей, которые могли бы вас заменить?

— Конечно, есть, но молодежь-то в наши глухие места не очень-то рвется, а в сорок первом году многие и вовсе на фронт ушли, там, на передовой, медики куда нужнее.

В один из последних дней июля Варвара Михайловна и Екатерина Сергеевна сидели на завалинке и неспешно пили ароматный вишневый компот.

— Скажите, Екатерина Сергеевна, а если бы Роман Александрович все же нашел вам замену и отпустил, вы смогли бы бросить все здесь и уехать из села?

— Даже думать не стала бы! — воскликнула женщина. — Как только представлю, что скоро сентябрь и я снова буду вынуждена расстаться с внучкой, так у меня сердце кровью обливается и душа на части рвется.

На следующее утро Варвара Михайловна отправилась на серьезный разговор с председателем, а затем ненадолго уехала в город. У нее была одна задумка, одна надежда… и одна знакомая девушка, врач из детского отделения городской больницы.

— Ты уже вернулась? А где же Ксюшенька? — Оксана, младшая сестра ее мужа, только вернулась с тяжелого ночного дежурства и встретила Варвару, зевая во весь рот.

— Я ненадолго. Приехала, чтобы поговорить с тобой о кое-чем важном.

— Что-то случилось? Я просто валюсь с ног от усталости. Этот заведующий отделением скоро меня в могилу сведет, одно дежурство за другим, без передышки. Я чувствую, что скоро не выдержу. Либо я ему уступлю, либо он окончательно меня добьет.

— Собственно, Оксана, я именно об этом и хотела с тобой поговорить. Я знаю, как тебе тяжело, знаю, что Василий Михайлович тебе жизнь не дает, и поэтому хочу сделать тебе одно предложение.

— Какое?

— Как ты смотришь на то, чтобы променять своего ненавистного начальника и вечные детские крики в больнице на спокойную жизнь в деревне в качестве местного фельдшера? Правда, участок там не самый легкий — три деревни обслуживать…

— Э-э-э… — молодая женщина с недоверием посмотрела на свою невестку.

— Оксана, ты сама не раз говорила, что мечтаешь о тишине, что хочешь сменить обстановку…

— Ты думаешь, все так просто решается?

— Я думаю, что нам все удастся устроить, — Варвара Михайловна подробно рассказала Оксане о своем плане.

— Говоришь, с председателем ты уже договорилась? — задумчиво произнесла Оксана.

— Да, он только за. Кстати, Роман Александрович — мужчина свободный, симпатичный и вполне себе молодой, — подмигнула она ей.

— Симпатичный и неженатый? Подозрительно. Разве в деревне нет свободных девиц на выданье?

— Он вдовец, полгода как. Детей у них не было. А что до девиц… Ты и сама знаешь, что краше тебя во всей округе не сыскать. Не зря же твой заведующий от тебя без ума.

Оксана с неприязнью передернулась при воспоминании о начальнике и после недолгого раздумья кивнула.

— Ладно, мне нужно немного времени, чтобы все обдумать…

Уже через месяц в селе появилась новый фельдшер — привлекательная молодая женщина с городскими манерами. Роман Александрович лично встретил новую сотрудницу и помог ей разместиться в светлой горнице у одинокой старушки Прасковьи Захаровны.

А спустя еще три дня, ранним утром, на заре, по пыльной сельской дороге, ведущей к станции, медленно брели три фигуры — две женщины и девочка-подросток. Для одной из них, Екатерины Сергеевны, начиналась совершенно новая, долгожданная жизнь.

Июнь 1945 года

Две женщины хлопотали на маленькой кухне, наполняя квартиру ароматами свежеиспеченного пирога и варева. Они то и дело подбегали к окну, вглядываясь в даль улицы, пытаясь разглядеть среди прохожих знакомую фигуру в солдатской форме. Три дня назад наконец-то пришла долгожданная весточка от Андрея — он возвращался домой.

Еще в 1942 году Варвара Михайловна разыскала адрес отца своей подопечной и сообщила ему о страшной трагедии, постигшей его семью. Все эти годы она и Ксения регулярно писали ему длинные, подробные письма, рассказывая о всех событиях, успехах девочки в учебе, ее маленьких радостях и печалях. Андрей был бесконечно благодарен учительнице за ее неоценимую помощь, за ее теплое и участливое сердце.

Когда три года назад Екатерина Сергеевна окончательно перебралась в город, она自然而ственно поселилась в квартире зятя и покойной дочери, чтобы заботиться о внучке.
Варвара Михайловна жила одна, но практически каждый день навещала Ксению и ее бабушку, став для них самым близким человеком.
Но в январе 1943 года и в ее жизнь пришло огромное горе — почтальон принес похоронку на мужа. Ей казалось, что мир рухнул, погребя ее под обломками горя, тоски и невыразимого одиночества. И именно Екатерина Сергеевна пришла к ней на помощь в ту страшную минуту.

— Ты стала для меня родной дочерью, — говорила она, обнимая обезумевшую от горя Варвару. — В самую трудную минуту ты не оставила мою Ксюшеньку, заботилась о ней, как о самой родной. Позволь и мне теперь помочь тебе пережить эту боль.

— Как вы можете мне помочь? — сквозь рыдания спрашивала Варя. — Его уже не вернуть…

— Я знаю, что значит терять самых близких. У меня там, в сырой земле, лежат обе мои дочери. Эта боль останется с нами навсегда, она никогда не уйдет совсем, но мы должны продолжать жить дальше, должны работать, общаться с людьми, искать утешение в тех, кто остался рядом.

— Как я теперь буду жить одна? Я с такой надеждой и верой ждала своего Николая, и вот…

— Варенька, я не могу позволить, чтобы ты оставалась в таком состоянии одна. Сегодня же ты собираешь свои вещи и переезжаешь к нам. А там… время, оно ведь самый лучший лекарь, оно обязательно поможет залечить раны…

Подавшись на уговоры Екатерины Сергеевны, Варвара Михайловна перебралась к ним. Ксения и ее бабушка стали ее опорой, они не давали ей погрузиться в пучину отчаяния, терпеливо и бережно выводя ее из состояния глухой скорби.

Спустя год из деревни пришло радостное письмо — Оксана и Роман Александрович приглашали Варвару и Екатерину Сергеевну на свою свадьбу. Они, конечно же, приняли приглашение и стали почетными гостями на деревенском празднике.

Архип Семенович даже не взглянул в сторону бывшей жены. Ходили слухи, что он сошелся с одной местной вдовой, жившей на отшибе.

Варвара Михайловна была безмерно рада тому, что Андрей возвращается с фронта живым и невредимым, но в глубине души ее сковывала тоска при мысли о том, что скоро ей придется вернуться в свою пустую, холодную квартиру и снова остаться наедине с своими мыслями.

— Вот он! Я узнала его! — Ксения, которой уже исполнилось четырнадцать, по-детски радостно подпрыгнула и захлопала в ладоши.

Он вошел в дом, неся в руках три скромных, но таких дорогих букетика полевых цветов. Появившись на пороге, он крепко, по-солдатски, обнял каждую из женщин. И даже Варвару Михайловну, хотя видел он ее впервые в жизни. От этого внезапного объятия женщина смущенно покраснела и отступила на шаг.

— Папочка, мы так сильно ждали тебя!

— Вижу, вижу, родная моя! Ксюшенька, радость моя, какая же ты уже большая выросла! — он нежно погладил дочь по голове и перевел влажный взгляд на Екатерину Сергеевну и Варвару Михайловну: — Спасибо вам. Огромное, человеческое спасибо за все…

За окном уже давно стемнело, Ксения, уставшая от переполнявших ее эмоций, отправилась спать, Екатерина Сергеевна, измотанная хлопотами этого долгого дня, тоже ушла в свою комнату.

— Варвара Михайловна, я перед вами в неоплатном долгу, — снова, уже в который раз за вечер, произнес Андрей, когда они остались наедине.

— Вы мне это повторяете уже, наверное, в сотый раз, — с легкой улыбкой ответила она.

— И готов повторить еще тысячу! Я не знаю, как мне вообще можно отблагодарить вас за все, что вы сделали для моей дочери.

— На моем месте, я уверена, так поступил бы любой человек… Я сама выросла в детском доме и слишком хорошо знаю, как там бывает одиноко и холодно…

Рано утром, когда в квартире все еще спали, Варвара Михайловна тихо собрала свои нехитрые пожитки и, стараясь не производить ни малейшего шума, покинула квартиру, оставив на кухонном столе короткую записку, в которой объясняла свое решение. Она писала, что это не ее семья, и что ей неприлично дальше жить в доме чужого, незнакомого мужчины.

Но вечером того же дня Андрей сам появился на пороге ее квартиры.

— И это все? Вы так просто взяли и ушли из нашей жизни? Теперь вы хотите быть для Ксении просто классной руководительницей, и только?

— Андрей… Пожалуйста, поймите правильно. У вас теперь есть своя семья… Я бесконечно счастлива, что вы вернулись домой целым и невредимым. Теперь у Ксении есть вы, есть бабушка, она больше не нуждается в моей опеке.

— Но как вы будете здесь одна? — он с болью в голосе обвел рукой ее скромное, почти аскетичное жилище.

— Я как-нибудь привыкну, — пожала она плечами, изо всех сил стараясь сдержать подступающие к горлу слезы. За эти три года она успела всей душой привязаться к девочке, а Екатерина Сергеевна стала для нее по-настоящему родным человеком, матерью, которой у нее никогда не было.

Андрей молча вышел, и едва дверь за ним захлопнулась, Варвара Михайловна медленно сползла по стене на пол и тихо, в голос, зарыдала.

Но на следующий день он снова ждал ее, на этот раз у ворот школы.

— Разрешите проводить вас до дома? Может, прогуляемся немного, воздухом подышим?

— Только, пожалуйста, не нужно меня жалеть.

— Я не жалею вас, Варвара. Я вами восхищаюсь. Во всех тех письмах, что вы мне писали, я пытался разглядеть ваш образ, представить, как должна выглядеть женщина с таким огромным, поистине золотым сердцем.

— Я самая обыкновенная женщина, — смущенно пожала она плечами.

— Нет, вы самая необыкновенная женщина на свете, — с непоколебимой уверенностью возразил он.

Она поддалась его уговорам, и они пошли гулять в ближайший парк. Андрей оказался прекрасным собеседником — умным, тактичным, с тонким чувством юмора. В нем было столько природного обаяния и внутренней силы, что Варвара Михайловна теперь совсем не удивлялась тому, как когда-то две сестры были готовы ради него на все.

Спустя три месяца Андрей и Варвара расписались. Екатерина Сергеевна плакала на их скромной свадьбе, но это были слезы чистой, светлой радости, будто родную дочь выдавала замуж. Ксения тоже была счастлива за отца, хотя в глубине души все еще тосковала по матери. Но она была достаточно взрослой, чтобы понимать — маму не вернешь, а отец еще молодой, полный сил мужчина, и он имеет право на свою собственную жизнь, на свое личное счастье. Тем более, Варвару Михайловну она успела полюбить всем сердцем, она помнила, как та боролась за нее в далеком 1942 году, сколько сил и души вложила в то, чтобы девочка не попала в детский дом.

— Варя, — так она называла ее, когда они были за стенами школы. — Знаешь, о чем я сейчас подумала? Было бы здорово, если бы у меня появилась младшая сестренка… или братик…

— Ксюша! — ахнула Варвара, и губы ее тронула счастливая, смущенная улыбка.

— А что? Самое обычное желание. Из тебя получится прекрасная мама. Самая добрая и лучшая на свете.

Эпилог

У Варвары и Андрея родились в счастливом браке трое собственных детей. Ксения блестяще окончила школу и поступила в педагогический институт, чтобы пойти по стопам своей самой главной наставницы.
У Оксаны и Романа Александровича было четверо родных и двое приемных детей. В селе их очень уважали и любили за доброту и отзывчивость.
Архип Семенович так и не смог ужиться с той женщиной — она не выдержала его тяжелого, властного характера и вскоре ушла от него. Он запил и скончался в одиночестве в 1951 году.
Екатерина Сергеевна до самых своих последних дней оставалась рядом с Андреем и Варварой, помогая им растить детей, которых она считала своими родными внуками, даря им всю свою нерастраченную нежность и мудрую, спокойную любовь.

Никто в деревне не мог с точностью сказать, откуда она взялась, эта женщина, появившаяся словно из тумана. Просто в один не особо примечательный день в доме, где когда-то доживала свой век старая и одинокая Баба Дуня, зажегся огонек, задвигались тени за запотевшими стеклами. Въехала она одна, с мальчонкой лет семи, тихая и замкнутая. Соседи, разумеется, тут же начали строить догадки: откуда, зачем и, самое главное, где отец ребенка? Пал ли на полях сражений, защищая Родину, или же был записан в ряды тех, чье имя боялись произносить вслух?

Людмила, известная на всю Александровку своей неукротимой страстью к чужим тайнам и неуемным любопытством, не выдержала и направилась прямиком в сельсовет, к председателю. Прихватив с собой в качестве веского аргумента бутыль самогона двойной очистки, она приступила к допросу с пристрастием.

— Слышь, Василич, а кто эта новенькая? Та, что в доме Дунькином обосновалась? Одна с ребенком, без мужика… Где же ее кормилец?

— Какая еще новенькая? — отозвался председатель, прекрасно понимая, о ком речь, но не желая идти на поводу у сплетницы.

— Ну, как же! Та самая, что с мальцом. Муж-то где? Пропал без вести?

— Людмила, опять ты за свое? — вздохнул Василий Андреевич. — Мало тебе своих забот? Вечно ты свой длинный нос куда не следует суешь. — Он испытывал к этой женщине стойкую неприязнь, помня, как та разнесла по деревне нелепый слух о его собственной супруге, когда у той от нервов живот прихватило.

— Да как же не сунуть-то, Василич? Вместе жить-то будем, надо ж знать, кто рядом с тобой соседствует.

— Не в одной же хате, — буркнул председатель.

— Ну, и кто она такая? Откуда корни-то?

— Из городских, переехала. У нас ветврача нет, Наталья-то померла, вот она и будет скотину лечить.

— А муж? — не унималась Людмила. — Где ее муж?

— В Караганде. Отстань, надоела! Какое твое дело?

— Ох, Господи, какие тайны! Неужто он… того? Враг нашему строю?

— Чтоб у тебя язык отсох! — вспылил председатель. — Помер на войне, ясно? Голову сложил. А теперь марш отсюда, а то работу найду, некогда будет сплетничать.

Когда навязчивая гостья скрылась за дверью, Василий Андреевич с силой провел рукой по лицу. Надо было предупредить Эмилию, хотя она и без его слов понимала, что молчать — вопрос выживания. Он пошел на огромный риск, подделав документы, лишь бы спасти ее и мальчика от страшной участи. Жена врага народа — клеймо, с которым в те годы не жили, а существовали, если вообще существовали.

А Эмилия в это время мыла окна в своем новом, пустом и пахнущем пылью и старостью жилище. Ее взгляд, полный неизбывной тоски, скользил по голым стенам и потрескавшимся половицам. Да, она привыкла к иной жизни, к уютной городской квартире, к блеску паркета и шепоту занавесок на ветру…

Ее супруг, Леонид Игнатьевич, был директором городского театра, и она с сыном Елисеем не знали нужды даже в самые голодные и суровые военные годы. Но это благополучие было не только заслугой мужа; сама женщина много и самоотверженно трудилась — она была блестящим ветеринаром с золотыми руками. В городе ее имя знал каждый, у кого была скотина или домашний питомец. Одно время ее даже приглашали на хороший оклад в передвижной цирк, и она днями и ночами не знала покоя, спеша на помощь тем, кто в ней нуждался. Люди были благодарны, и потому их семья никогда не бедствовала.

Но три месяца назад в их дверь постучалась соседка, Вера Петровна. Ее лицо было бледным, а глаза полными ужаса.

— Эмилочка, бегите отсюда, куда глаза глядят, — прошептала она, едва переступив порог. — Поверьте старой дуре, я не впервой такое вижу… Знаю, чем это для семей кончается…

— Какие ошибки, Вера Петровна? О чем вы? — Эмилия почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Вашего Леонида Игнатьевича забрали. Обвинение в антисоветской пропаганде.

— Какой пропаганде? Да он ни единого дурного слова… Он всегда был лоялен!

— Мы-то знаем, но… В театре вместе с программками раздали листовки, а в них — призывы против власти. Пачку нашли в его сейфе.

— Этого не может быть! Его подставили! — Эмилия задыхалась, в глазах потемнело. Вера Петровна, не спрашивая, принесла стакан воды.

— Знаем, родная, знаем. Но докажи это сейчас. Он директор, он и отвечать будет. А тебе с сыном надо исчезнуть, потому что за вами могут приехать в любой момент. Ты же жена, по их мнению, ты просто обязана была знать о его мыслях.

— Но куда бежать? Я верю, что все выяснится, это недоразумение!

— Выяснится… С моим братом до сих пор «разбираются» — шестнадцать лет в тайге валит лес по доносу соседа. Не жди милости, спасай сына. Коли выпутается твой супруг, он вас найдет…

— Куда же мне идти? Неужели всю оставшуюся жизнь прятаться?

— Пока поживешь у моей подруги, Ольги. Она одна, на отшибе, почти за городом. Назовешься ее племянницей, я ей записку дам, она все поймет. Через нее я буду передавать весточки.

Спустя два месяца Вера Петровна сообщила страшную новость: Леонида Игнатьевича осудили на десять лет лагерей. Все улицы указывали на него, гример и сценарист дали показания, что именно он распространял проклятые листовки. А его место теперь занял режиссер Гордеев, человек, с которым у Леонида всегда были натянутые, почти враждебные отношения.

— И что мне теперь делать? — спросила Эмилия, выплакав все слезы.

— Тебя искали, но твой муж молодец, сказал, что ты уехала в Ташкент к сестре. Пусть там ищут! У тебя и правда сестра там есть?

— Да, двоюродная, замужем вышла, живет в ауле. Найти ее будет непросто.

— Вот и хорошо. Поживи тут, а там видно будет.

**

Однажды вечером, выйдя из дому под предлогом покупки хлеба, Эмилия зашла в ателье, чтобы ушить свое некогда элегантное пальто, ставшее не по размеру. Она сильно похудела от бесконечных тревог и горьких дум. В ателье сидел мужчина, ожидая своей очереди, и между ними завязался неспешный, ни к чему не обязывающий разговор. Оказалось, что это председатель из села Александровка, Василий Андреевич. Он сетовал на нелегкую долю: местный ветврач скончалась, а нового специалиста не присылают, а тут как на грех корова стельная захворала. Эмилия, движимая профессиональным инстинктом, пообещала посмотреть животное.

На следующий день она отправилась в Александровку, затерявшуюся в тридцати километрах от города, осмотрела бедную корову и на клочке бумаги выписала рекомендации по лечению и необходимые препараты.

Провожая ее обратно до околицы, председатель осторожно поинтересовался, где она работает и не согласилась бы она заменить покойную Наталью на местной ферме. Эмилия молчала, тщательно обдумывая каждое слово и торопясь закончить этот опасный разговор.

Но неожиданно Василий Андреевич мягко, но твердо взял ее за локоть и, глядя прямо в глаза, тихо спросил:

— Вы от кого-то прячетесь? Так? Слушайте, если это правда, я помогу.

— Я не прячусь, у меня все в порядке, — попыталась солгать она, но голос дрогнул.

— Оставьте тогда свои координаты, если понадобится помощь, я вас найду. Не безвозмездно, разумеется…

— Я не могу оставить адрес. И место работы не могу… Потому что…

— Потому что не работаете, а скрываетесь. Вот что, — он мягко подвел ее к придорожной лавочке и усадил. — Видали я в жизни разных людей, и этот испуганный, затравленный взгляд хорошо знаю… У моей двоюродной сестры был такой же, когда она пыталась оправдаться от несправедливого навета. И не пряталась, как я ни уговаривал… Пять лет лагерей, все связи порваны… Так не должно быть. Эмилия, если нужна помощь, можете на меня положиться. Расскажите, не бойтесь.

И тут что-то в ней надломилось. Эмилия расплакалась, горько и безутешно. Ей до боли захотелось выговориться, поделиться своим несчастьем, чтобы хоть один человек на свете понял и, возможно, подал совет. Она устала от постоянного страха, от жизни в тени. У нее же есть сын, о нем нужно думать! И женщина, отбросив осторожность, решила — будь что будет. Все равно этот человек не знает ни ее адреса, ни настоящей фамилии. Только имя… И она выложила ему всю свою горькую историю, временами останавливаясь, чтобы утереть слезы и смочить пересохшее горло.

Он слушал, не перебивая, а когда она замолчала, несколько минут сидел в тишине, глядя куда-то в сторону заката. Потом повернулся к ней, и его взгляд был спокоен и решителен.

— У нас в деревне есть дом, стоит пустой. Можете с сыном переехать. Школа неподалеку, в пяти верстах. Работа у вас будет.

— А если кто узнает?

— Назоветесь другой фамилией. Кто станет допытываться — скажете, что муж погиб на фронте, а вас к нам направили по распределению. И держитесь подальше от наших деревенских сплетниц, особенно от одной.

— Но я не хочу, чтобы из-за меня у вас были неприятности.

— Не будет их, если вы сами никому не проболтаетесь.

— Мне нужно подумать…

— Хорошо. Где меня найти, знаете. — Василий Андреевич поднялся с лавочки и неспешно пошел по дороге, не оглядываясь. Эмилия просидела еще почти час, обдумывая его слова, а потом побрела домой, терзаемая сомнениями. Правильно ли она поступила, доверившись незнакомцу? Не обернется ли эта доверчивость новой бедой?

Вернувшись, она услышала, как хозяйка читает вслух Елисею сказку.

— Вернулась, милая? — Пожилая Ольга искренне привязалась к своей молчаливой квартирантке. Та хоть и не платила за постой, но в ее доме давно не было такого уюта и чистоты — стекла сияли, тюль и салфетки были накрахмалены, ни пылинки. Из скудных запасов Эмилия умудрялась готовить вкусные обеды. Нельзя было сказать, что они с сыном сидели на шее у старушки — женщина продала часть своих украшений, что позволяло им сводить концы с концами.

Вечером, укутавшись в потертый плед за чашкой травяного чая, Эмилия рассказала Ольге о предложении председателя. Та, немного подумав, произнесла:

— Знаешь, а я слышала о нем. Говорят, мужик он правильный, своих в беде не бросает, жена у него тоже, слыла, женщиной хорошей.

— Откуда вы знаете?

— Да соседка моя покойная, Матрена, из той деревни родом была. Все рассказывала.

— Как вы думаете, стоит соглашаться?

— Не мне тебе советовать, детка. Скажу одно — прятаться всю жизнь не выйдет. Елисею нужно общение, тебе — дело. Много ли у тебя драгоценностей осталось? Что потом будешь делать? Конечно, будет вам без меня пусто, но я как-нибудь переживу. Вам жить дальше надо, свою судьбу строить…

Две недели Эмилия металась в сомнениях, но в конце концов решилась. Она пришла в сельсовет Александровки и, застыв на пороге, тихо произнесла:

— Здравствуйте, Василий Андреевич.

— И тебе не хворать, Эмилия, — он обернулся, и в его глазах мелькнуло понимание.

— Я по вашему предложению. Оно еще в силе?

— А как же! Неужели надумала?

— Надумала. Только как быть, если правда откроется?

— Говорили же. Скажи, Эмилия, устроит ли тебя фамилия Орлова?

— Мне все равно, под какой фамилией жить, лишь бы не бояться за себя и за сына.

— Вот и ладно. Через неделю документы будут готовы. Сколько мальчугану-то?

— Семь. А мне двадцать восемь.

— Молодая еще… — тихо вздохнул председатель. — В общем, забирай парнишку и переезжай. Когда сможешь?

— Думаю, завтра. Вещей у нас немного, только то, что смогли унести…

— Ничего, обживешься. Все у нас будет.

На следующий день Эмилия прибыла в село, крепко держа за руку сына, а в другой сжимая старый, потертый чемодан. Поселившись в небольшом, но крепком домике, на следующее утро она отправилась на ферму, где председатель представил ее односельчанам. Тут же женщины наперебой принялись расспрашивать новенькую, но та умело уходила от ответов, переводя разговор на профессиональные темы.

Через несколько дней ее прозвали нелюдимой, но все единогласно признали: новый ветврач — специалист от Бога, она спешила на помощь по первому зову, днем и ночью.

Когда председатель принес новые документы, выписанные на фамилию Орловы и с измененными датами, Эмилия впервые за долгое время вздохнула полной грудью: здесь ее никто не знал, нужно было лишь привыкнуть к сельскому быту. И дождаться мужа… Кто знает, что принесут эти десять лет…

Постепенно она вжилась в ритм деревенской жизни, понемногу стала налаживать контакты с соседями, но по-прежнему была сдержанна и немногословна, и в конце концов от нее отстали.

Ее поведение вызывало недоумение у местных мужчин — как может молодая, привлекательная женщина так долго носить траур? Именно так они объясняли ее нежелание заводить новые отношения, ведь со дня окончания войны прошло уже столько времени.

Степан, местный плотник, человек с добрыми глазами и золотыми руками, пытался подобраться к ее сердцу через сына — показывал мальчишке свое ремесло, учил его держать в руках инструмент, мастерил для него незамысловатые игрушки. И однажды вечером, выйдя на крыльцо подышать прохладным воздухом, Эмилия увидела его сидящим на своей же лавочке.

— Здравствуй. Что привело? Вроде бы сегодня уже виделись, — с легким удивлением произнесла она.

— А я вот в толк взять не могу, — начал Степан, поглаживая рукой отполированные временем доски. — Всем известно, что твой муж на фронте голову сложил. Так о каком другом папе мне сегодня Елисей рассказывал?

У Эмилии дрогнули пальцы. Она знала, что когда-нибудь сын может проговориться, и мысленно готовила ответ, но от этого не становилось менее страшно. Она устала от лжи, не хотела ее, но говорить правду было смертельно опасно.

— Да, мой муж погиб, — тихо сказала она. — А тот человек, о котором говорил Елисей… Он какое-то время жил с нами. Сын своего отца не помнит, я была на сносях, когда война началась, вот и называл того человека отцом.

— А имя у этого человека есть? — с горькой усмешкой спросил Степан.

— Есть. Но тебе его знать не обязательно. Мы просто разошлись, больше ничего не скажу. И то, что услышал, сохрани при себе.

— Все равно кто-нибудь да узнает, тебе лучше с сыном поговорить. Я помолчу. Но все же, Эмилия, скажи, почему ты отталкиваешь меня? Чем я тебе не угодил? Урод?

— Нет, — покачала головой женщина. Он ей нравился, его спокойная сила, его доброта. Но она любила своего мужа и ждала его. Как объяснить это Степану?

— Я тебе противен?

— Нет, — снова ответила она.

— Так в чем же дело? Дом свой имею, ремесло, без куска хлеба не сижу. Что во мне не так? Я ужом вокруг тебя вьюсь, не знаю, как угодить, а ты — словно ледяная стена. Скажи прямо, что не так?

— Все так, Степан. Просто я не готова еще к новым отношениям, мне нужно время, понятно?

— Ты уже год здесь живешь, неужели сердце не оттаяло?

— Нет, не оттаяло. Пожалуйста, Степан, перестань. И не приходи больше сюда. — Эмилия резко повернулась и зашла в дом, закрыв за собой дверь. Боже, неужели в этом селе нет других женщин, которым он мог бы уделить внимание?

Спустя месяц после этого разговора Эмилия отправилась в город и навестила Ольгу, свою спасительницу.

— Здравствуй, моя хорошая. Опять гостинцев деревенских привезла? Балуешь ты меня…

— А что мне с этим делать? Односельчане угощают, а нам с Елисеем много не надо. Вы лучше скажите, есть ли новости? Вера Петровна получала что-нибудь?

Вера Петровна была единственной, кто не побоялся поддерживать связь с осужденным. Она писала ему письма в далекую Сибирь, а ответы оставляла у Ольги, зная, что Эмилия их заберет. О жене и сыне в письмах не упоминалось, да и он не спрашивал, понимая, что каждое слово проходит через бдительный надзор цензора.

Тут Ольга как-то замялась, потупила взгляд, стараясь перевести разговор на что-то постороннее, но Эмилия уловила ее замешательство.

— В чем дело? Вы что-то скрываете от меня?

— Я просто не знаю, детка, как тебе это сказать… Вера Петровна получила известие из лагеря. Вот. — Ольга подошла к старому комоду и дрожащей рукой достала пожелтевший листок. На нем было написано казенным подчерком: «Ваш адресат скончался от воспаления легких, похоронен в общей могиле».

К листку было приколото ее последнее письмо, вернувшееся обратно с холодной резолюцией начальника лагеря.

Сжимая в руках эту бумагу, несущую вечность, Эмилия сидела в кресле и беззвучно плакала, а слезы, казалось, вымывают из души последние надежды. Домой она вернулась лишь затемно.

На следующий день ей пришлось надеть маску спокойствия и работать как ни в чем не бывало. Только вечером, оставшись наедине с гудеющей тишиной, она позволяла себе остаться наедине со своим горем. Ей снова пришлось пережить утрату, только на этот раз — окончательную и бесповоротную.

А еще через месяц она стояла у свежей могилы Веры Петровны. Как сообщила Ольга, пожилая женщина не пережила обширный инфаркт.

Эмилия уже не стала скрывать своей скорби; односельчане решили, что скончалась ее родная бабушка, и искренне жалели вдову. Даже Степан на время оставил свои настойчивые ухаживания, видя, что его любимой сейчас не до того.

Но спустя несколько месяцев он возобновил свои попытки, зазывая ее на прогулки, таская за собой Елисея то в свою мастерскую, то на реку с удочками. Уже сын начал намекать ей, что неплохо бы дяде Степану жить с ними вместе. Мальчик рано повзрослел, этот ребенок, до боли напоминавший лицом своего отца, и уже понимал, что в деревне без сильной мужской руки приходится очень туго.

— Мама, он ведь хороший, дядя Степан. И тебя любит, я это вижу.

— И я вижу, сынок… — Она нежно погладила Елисея по волосам; ему только что исполнилось девять лет.

— Мама, мы уже два года тут живем, а крыльцо совсем скривилось. Пусть дядя Степан починит, зачем отказываться?

— Пусть починит, — с легкой улыбкой согласилась Эмилия. Она видела, как ее сын привязался к этому человеку, и понимала, что нельзя всю жизнь прожить в тени прошлого. Год уже прошел с той страшной вести… Его не вернешь. Но она будет помнить его всегда, храня в самом потаенном уголке своего сердца.

Когда Степан закончил с ремонтом крыльца, он, по своему обыкновению, пригласил Эмилию прогуляться вдоль реки, к старому, полуразрушенному мосту.

— Что ж, пойдем… — тихо вздохнула она.

— Правда? — он не поверил своим ушам. — Ты правда пойдешь со мной?

— Правда. Давай прогуляемся, только ненадолго, завтра рано на ферму.

Она вернулась домой на закате, держа в руках скромный, но такой душистый букет полевых ромашек и васильков. Впервые за два долгих года она позволила мужчине бережно прикоснуться губами к своей щеке.

Степан ей нравился, и та доброта, та искренняя и бесхитростная любовь, с которой он относился и к ней, и к ее сыну, по капле растопили лед в ее очерствевшей душе. Спустя еще год она дала свое согласие на брак.

Пышную свадьбу не играли, председатель их тихо расписал, и в тот же день Эмилия с Елисеем перебрались в просторный и крепкий дом Степана.

А еще через год она узнала, что ждет ребенка. Вскоре на свет появилась девочка, названная Мариной.

И вроде бы все в ее жизни с новым мужем было хорошо и спокойно, он носил ее на руках, обожал обоих детей, но порой, оставшись наедине, она украдкой плакала, вспоминая того, кого до сих пор, как ей казалось, любила…

Степан делал вид, что не замечает ничего, но и ему было нелегко, хотя он тщательно скрывал это. Он понимал, что жена до конца ему не принадлежит, но делал все, чтобы она чувствовала его защиту и опору, и продолжал заботливо нести свой крест.

Когда их дочке Марине исполнилось три года, прошлое, казалось бы, навсегда похороненное, с оглушительным грохотом ворвалось в ее налаженную жизнь… И Эмилия оказалась перед выбором, который казался невозможным.

В один из погожих осенних дней, когда воздух был прозрачен и звонок, Эмилия возвращалась с фермы, как вдруг ее окликнул знакомый, но такой неожиданный здесь голос. Сначала она не поверила слуху, но, обернувшись, с изумлением увидела Ольгу. Что она делает здесь? Старушка никогда не навещала ее в деревне, это Эмилия сама изредка выбиралась в город. Она была там всего неделю назад…

— Ольга? Как вы здесь оказались? Что случилось?

— Эмилочка, родная… Я даже не знаю, с чего начать. Муж твой вернулся. Он не знает, что я здесь, я сама решила тебя предупредить.

— Ольга, что вы говорите? Степан дома, он никуда не уезжал!

— Да не Степан, а настоящий-то твой, Леонид! — Ольга всегда называла Степана «ненастоящим», считая, что раз документы поддельные, то и брак не в счет.

— Вы что-то путаете, вы же сами мне пять лет назад показывали то письмо…

— Ошибка вышла, огромная ошибка! Он пришел ко мне, узнал, что я подруга Веры Петровны, значит, должна что-то знать. Пока у меня остановился. Все сам расскажет.

Сердце Эмилии забилось с бешеной силой, громко стуча в висках. Леонид жив? Как такое возможно? Единственным ее желанием в тот миг было бросить все и мчаться в город, чтобы убедиться, что это не мираж, не бред. Увидеть его, обнять, вдонуть его запах, сказать, как она все эти годы ждала и любила. Но тут же ее осенила страшная мысль… Что она скажет? Что любит? Хороша любовь, если у нее другой муж и маленькая дочь…

— Ольга, вы на чем приехали?

— Племянник на мотоцикле привез, ждет меня за поворотом. Скажи, приедешь?

— Приеду. Завтра, у меня выходной. Мне только причину нужно найти…

У нее тряслись руки, она пыталась взять себя в руки, но не могла. Переступив порог своего — нет, Степанового — дома, она собрала всю волю в кулак, чтобы улыбнуться мужу, а затем, хлопоча у печи и стараясь не встречаться с ним глазами, как можно естественнее произнесла:

— У тебя завтра тоже выходной?

— Выходной. Хотели с Елисеем на реку сходить, рыбу половить.

— Боюсь, не получится. Я совсем забыла, что обещала Ольге окна помыть перед зимой.

— Не много ли ты на нее времени тратишь? — недовольно поморщился Степан. — Я все понимаю, но ты же неделю назад у нее была.

— Ну и что? — пожала плечами Эмилия. — Бывало, я и по два месяца не появлялась. Ты же знаешь, как она мне помогла в свое время. Да и кроме меня да племянника у нее никого нет, а тот вечно на службе, жена у него не сахар… Я обещала, Степан.

— Ладно, только не задерживайся.

На следующий день к полудню Эмилия уже стояла на пороге дома Ольги, с трудом переводя дыхание от волнения. Еще шаг — и она увидит его. Еще одно движение…

Он стоял в прихожей, встречая ее. Небритый, исхудавший, с проседью у висков, но такой родной и когда-то такой любимый… Она бросилась к нему, и они молча стояли в объятиях, а ее плечи тихо вздрагивали.

— Ну, полно, родная, не плачь. Я здесь, я живой. Мне Ольга рассказала, что вам сообщили… Я все расскажу, только дай на тебя насмотреться!

Спустя полчаса Ольга, сославшись на неотложные дела, тактично удалилась.

— Расскажи мне все, — умоляюще попросила Эмилия.

— Хорошо, начну с самого начала… — Откинувшись на спинку стула, Леонид начал свой неспешный рассказ: — Когда за мной приехали, я сразу понял, что это чей-то донос. Я думал только об одном — чтобы вы с сыном успели скрыться. Хорошо, что успел шепнуть Вере Петровне. Ну а дальше — суд, этап, Сибирь, лесоповал.

— А почему тогда написали, что ты умер?

— Выйти какая-то. Со мной в бараке жил мой почти полный тезка, только отчества разные: он Семенович, а я Игнатьевич. Но в документах — инициалы одинаковые. Мы с ним заболели в один день, зима тогда лютовала небывало. Нас положили в лазарет, а через неделю он скончался. Я долго боролся с болезнью, еле выкарабкался. Позже узнал, что по ошибке меня «похоронили» под его именем. Написал Вере Петровне, но ответа так и не дождался ни на то письмо, ни на последующие.

— Ее нет в живых, она умерла через месяц после того, как получила известье из лагеря.

— Я узнал позже.

— Леонид, а как ты здесь? Ведь тебе еще сидеть бы и сидеть…

— Амнистия, за примерное поведение. Начальник лагеря — человек неплохой, пошел навстречу, характеристику дал положительную. И под всесоюзную амнистию попал, — он криво усмехнулся. — Теперь можно начать жизнь с чистого листа. Мы снова будем вместе — я, ты и наш сын.

Эмилия молча смотрела в запыленное окно, не зная, как подступиться к страшной правде. Но он должен был все знать.

— Леонид… Тогда, после твоего ареста, мы прятались. Потом мне встретился хороший человек, он дал нам убежище здесь, в деревне, работу, новые документы. А спустя год я узнала, что тебя нет в живых. Еще через год я вышла замуж… — при этих словах Леонид вздрогнул, и его лицо исказила гримаса боли. Он уставился на нее в немом изумлении.

— Но ты же живешь с ним по поддельным бумагам! По-настоящему твой муж — это я! Мне будет тяжело, но я постараюсь забыть, что ты была с другим, в конце концов, ты не виновата, ты считала себя вдовой.

— У нас есть дочь.

— Что ты сказала?

— У нас с ним есть дочь, — повторила она, и каждое слово давалось ей с огромным трудом.

Леонид вскочил и зашагал по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Потом, присев перед ней на корточки, взял ее холодные руки в свои.

— Я… я приму ее, постараюсь… Но я не смогу дышать, зная, что ты с ним! Скажи, ты любишь его?

— Нет, я люблю только тебя. Все эти годы я хранила тебя в своем сердце!

— Хорошо. Как только я устроюсь, пришлю весточку, и ты заберешь детей, и мы уедем. Мы будем вместе. Ты согласна?

— Леонид, мне нужно время подумать… Степан ведь ни в чем не виноват.

— Я тоже ни в чем не был виноват! — резко выкрикнул он. — В конце концов, мы с тобой — муж и жена, мы любим друг друга! А этот… этот Степан найдет себе другую. И еще — мы восстановим твои документы. Меня амнистировали, времена меняются, нам больше ничего не угрожает. Мы сможем жить открыто и честно.

Весь следующий месяц Эмилия находилась в состоянии мучительного раздвоения. В каждый свой выходной она под разными предлогами выбиралась в город, чтобы провести несколько часов с Леонидом. Она не могла найти в себе сил, чтобы признаться Степану в том, что уходит. Ей было невыносимо жаль этого честного, прямодушного человека.

Однажды, гуляя с Леонидом по старому городскому парку, они остановились у пруда покормить уток и вдруг услышали насмешливый оклик.

Обернувшись, Эмилия увидела Гордеева, того самого режиссера, который занял место ее мужа.

— Ну, здравствуй, Леонид.

— Для тебя — Леонид Игнатьевич, — с холодной ненавистью в голосе произнес он.

— Игнатьевич, говоришь? Как отдыхалось в гостях у государства? Всем доволен?

— Что вы себе позволяете? — вскрикнула Эмилия, всегда подозревавшая этого человека в подлости.

— Я позволяю себе то, что заслужил. Ведь именно твой супруг чуть не отправил меня по этапу, но, как говорится, не рой другому…

— Замолчи и уйди, пока цел! — Леонид резко дернул Эмилию за руку и потянул к выходу из парка.

— Что он имеет в виду?

— Да не слушай ты его! Старая злоба душит. Он всегда на мое место метил, завистлив был. Получил, что хотел, а признавать правду не желает. Ладно, не о нем. Родная, когда же ты наконец решишься? Когда я увижу своего сына?

— Скоро, мне нужно его подготовить.

— Завтра. Я буду ждать вас завтра. Хватит тянуть, я хочу отметить день рождения сына с ним, а не с каким-то чужым мужчиной.

Услышав последние слова, Эмилия неожиданно для себя почувствовала резкую обиду за Степана. Какой же он чужой? Все эти годы именно он был настоящим отцом для Елисея, именно его рука вела мальчика, именно его любовь согревала их обоих.

Вернувшись домой под вечер, она застала Степана сидящим за столом в одиночестве, в неубранной горнице.

— А где дети? — тихо спросила она.

— Во дворе, ты что, не видела? — его голос был усталым и плоским.

— Нет… Наверное, за дом ушли.

— Ты в последнее время вообще ничего не замечаешь.

— Что ты хочешь сказать? — Эмилия напряглась.

— Ты в прошлый свой отъезд меня не заметила. Я следил за тобой. Видел, как ты шла с незнакомым мужчиной, как смеялась над его словами, как он держал тебя за руку. Кто он? Ты и сегодня была с ним?

— Почему ты не подошел тогда?

— Не хотел сцен, не хотел верить, что ты можешь… Я себя уговаривал, что это твой старый знакомый, однокурсник maybe… Хотя видно, что он тебя старше. Скажи мне правду, кто он? Успокой мое сердце, скажи, что я ошибаюсь…

— Он мой муж, — выдохнула Эмилия, и с этими словами с нее словно упал тяжкий груз. Дальше скрывать было бессмысленно. Глядя в его потрясенные, полные боли глаза, она рассказала ему все. Всю правду, с самого начала, не утаив ни единой детали.

— Значит, все это — ложь? — он медленно обвел рукой комнату. — И имя твое, и наша жизнь, и наш брак?.. А дочь? Марина? Что с ней будет? Я тебе ее не отдам! Ни за что на свете!

Он поднялся из-за стола, натянул телогрейку и вышел, хлопнув дверью. Спустя несколько минут в дом вбежал Елисей.

— Мама, а почему папа забрал Маринку и куда-то ушел? Сказал, что ты все объяснишь!

И во второй раз за этот вечер Эмилия пересказала свою историю, глядя в широко раскрытые, повзрослевшие за мгновение глаза сына.

— И что теперь будет? Мама, ты уйдешь от папы?

— Да. У тебя есть родной отец. Завтра… завтра я тебя с ним познакомлю.

Они приехали в город на рассвете, хотя Леонид ждал их ближе к вечеру. В доме Ольги никого не оказалось, и Эмилия с сыном пошли бродить по спящим улицам.

— Видишь этот театр? Здесь твой отец был директором.

— Мам, а можно внутрь зайти? Посмотреть?

— Думаю, можно. Там еще работают люди, которые хорошо его помнят.

Они зашли в прохладное, пустынное фойе и стали оглядываться. Эмилия отметила про себя, как изменилось здание за шесть лет, появились новые росписи на стенах…

— Эмилия? Здравствуйте. — К ним приближался Гордеев.

— Не могу ответить вам тем же. Я просто показываю сыну, где работал его отец, пока его жизнь не разрушили, — холодно ответила она.

— Вы все еще так думаете? Хм… Позвольте мне кое-что прояснить. Прошу в мой кабинет.

Эмилия не хотела идти, но любопытство пересилило отвращение. Оставив Елисея внизу, она поднялась на знакомый второй этаж.

Усевшись в кресло напротив его огромного стола, она молча ждала.

— Вы ждете объяснений, и я вам их дам… Тогда, шесть лет назад, именно ваш муж принес эти листовки в театр. Вы знали, что он брал взятки и устраивал в труппу людей, которые без мзды сюда бы никогда не попали? Это были любовницы чиновников, их родственники… Вы не девочка, вам объяснять не надо.

— Вы лжете! Он никогда не брал взяток! — вспыхнула Эмилия.

— Да? А откуда у вас были те украшения? А тот достаток, который был не по карману даже при его окладе?

— У него была хорошая зарплата! И талоны…

— Вы удивительно наивны. Даже сейчас вы не спрашиваете, на что живет ваш воскресший супруг, устроившись дворником. А он, между тем, не бедствует. Уверен, у него были припрятаны сбережения.

— Какое отношение это имеет к тому, что вы подбросили ему листовки?

— Это я их подбросил. Но это были его листовки. Ваш муж принес их в театр и начал распространять, а остальные подкинул ко мне. К счастью, в театре есть порядочные люди, и один из них меня предупредил. Я просто вернул «добро» обратно в его же сейф, который, к его несчастью, был открыт. Вот так его беспечность спасла меня от его же подлости.

— Но зачем? Зачем ему это было нужно?

— Как зачем? Я узнал о его махинациях, однажды даже застал момент, когда ему передавали пачку тех самых талонов. Он решил избавиться от меня. Но, как видите, вышло по справедливости. Помните, я говорил ему про яму? Вот именно об этом.

Эмилия вышла из кабинета, не проронив ни слова. Она не знала, верить ли Гордееву. Но зачем ему врать сейчас? Она шла по улице, не слыша слов сына, погруженная в пучину своих мыслей, как вдруг заметила впереди Леонида — он выходил из дверей ювелирной мастерской. Подождав, пока он скроется за углом, она оставила Елисея на улице и зашла внутрь. Пожилой мастер сидел за прилавком.

Она разыграла небольшую сцену, жалуясь, что ее брат ворует и продает семейные ценности. В конце концов ювелир, пожалев «бедную женщину», сообщил, что Леонид действительно только что продал ему изящное колье и выручил за него весьма солидную сумму.

— Теперь он может пару месяцев жить, не зная забот, — заключил старик.

Поблагодарив его, Эмилия вышла и молча направилась к автобусной станции.

— Мама, а как же отец? — спросил Елисей.

— В другой раз, сынок. В другой раз…

В ее голове царил хаос. Не выдержав, она отправила Елисея одного домой, а сама вернулась в город.

Леонид не стал отрицать очевидного. Эмилия рассказала ему о встрече с Гордеевым, и если тогда у нее еще теплились сомнения, то слова ювелира их развеяли.

— Так значит, это правда? Ты брал взятки, мзду, часто талонами и драгоценностями?

— Я хотел, чтобы вы ни в чем не нуждались! Чтобы у вас было все самое лучшее!

— И это правда, что ты сам принес эти листовки, чтобы подставить Гордеева?

— Правда. И что? Я сполна заплатил за это!

— Мы тоже заплатили! — тихо, но с невероятной силой сказала Эмилия. — Мы прятались, как преступники, мы бежали из своего дома, мы потеряли все! Нашу квартиру отобрали!

— У меня есть нычки, мы заживем снова хорошо, нам хватит еще лет на пять безбедной жизни! Ты представляешь, сколько папаш пытались пристроить своих «дочурек» в театр? А труппа большая… — Леонид засмеялся, и этот смех вызвал у Эмилии приступ тошноты. Перед ее глазами пронеслись первые месяцы после его ареста, слезы, страх, унижения. Она встала и посмотрела на этого человека, и вдруг с предельной ясностью поняла, что не сможет быть с ним рядом. Не сможет предать ту честную, настоящую жизнь, что у нее была с Степаном.

— Пять лет назад я узнала, что ты умер. И лучше бы это осталось правдой. По крайней мере, я любила того человека, каким ты был в моих воспоминаниях — честного и благородного. Пусть так и будет. Ты для меня умер.

— Постой! Ты не можешь вот так просто уйти! У нас есть сын! А ты — моя жена! — Сын все поймет. С тех пор, как мы вынуждены были врать, он возненавидел саму суть лжи. А я больше не твоя жена. У тебя не было жены с того самого дня, когда ты подверг ее и своего ребенка смертельной опасности. Что было бы, найди они нас тогда? Меня — в лагерь, сына — в детдом? И все из-за твоей жадности! — Эмилия резко открыла дверь и выбежала на улицу. Леонид догнал ее и схватил за руку.

— Милая, а ты не забыла, что живешь по фальшивым документам? Я могу сообщить куда следует.

— И кто тебе поверит? У меня чистая биография: сирота, муж-фронтовик, сын. А вот ты… Гордеев, оказывается, человек благородный, про твои взятки умолчал… А если это всплывет? А ювелир? Ты о нем не подумал? Отпусти мою руку, — процедила она, и, как только его пальцы ослабли, быстро пошла прочь, не оглядываясь.

Слезы снова застилали ей глаза, но на этот раз это были слезы не боли, а освобождения. Еще утром она строила воздушные замки, мечтая о воссоединении с любимым, а теперь ее воротило от одной мысли о нем.

Вернувшись домой под вечер, она все рассказала Елисею. Тот молча выслушал, а потом крепко обнял мать, и они сидели так, пока не услышали знакомые шаги. Это вернулся Степан с Маринкой на руках. Елисей, словно поняв все без слов, увел сестренку в другую комнату. Мужчина подошел к столу и тяжело опустился на стул.

— Что ты решила? Учти, дочь я тебе не отдам. По крайней мере, пока не буду уверен, что у тебя все в порядке. Может, тогда привезу ее к тебе, а пока… Пусть поживет со мной.

— Я остаюсь. Мне не нужен Леонид.

— Что? — Степану показалось, что он ослышался.

— Я остаюсь. Если ты… примешь меня обратно. И я обещаю, — голос ее дрогнул, — я буду тебе настоящей женой. Верной.

— И мы забудем все, что было. И не будем вспоминать, ладно? — он взял ее руку в свою, и в его глазах она увидела не только любовь, но и бесконечное, всепоглощающее облегчение.

«А ведь он боялся, — пронеслось в ее голове. — Он правда боялся меня потерять. Он переживал за дочь… Вот так должен ценить своих близких настоящий мужчина. Вот это и есть любовь».

— Я люблю тебя, Эмилия. Очень.

— И я тебя люблю, — тихо ответила она, и впервые за все эти годы поняла, что это не ложь. Она и правда испытывала к нему нечто большее, чем уважение и благодарность. Возможно, именно это и есть то самое, настоящее чувство, которому она так долго и упорно сопротивлялась, цепляясь за призраки прошлого. Но даже если это еще не любовь, она научится. Она дала себе слово.

И под сенью их скромного, но такого прочного и надежного дома, под тихий шепот осеннего ветра за окном, начиналась их новая, общая жизнь — жизнь, выстраданная и вымоленная, жизнь, построенная не на лжи и страхе, а на доверии, верности и тихой, спокойной силе, что зовется настоящей любовью. И в этом был ее глубокий, непреложный смысл.

Осень 1941 года вступала в свои владения, окрашивая листву в багряные тона и принося с собой предзимний холод. В маленькой деревенской избе, где пахло дымом и сушеными травами, на подушках, сбитых в беспорядке, металась женщина. Крупные капли пота стекали с ее лба, а губы были поджаты от сдерживаемой боли. Рядом, ссутулившись, хлопотала пожилая повитуха, ее натруженные руки то и дело поправляли простыни.

– Тужься, милая! Чего распускаешься, словно в первый раз? Шестого по счету дитятку на свет производишь, нешто не привыкла еще?

– Да хоть двадцатого рожай, а боль-то ведь не притупляется! Ой, матушки, сил моих больше нет!

– Терпи, красавица, терпи, скоро уже все закончится, вот-вот увидишь свое сокровище…

Повитуха суетливо перемещалась вокруг роженицы, а ее помощница, женщина по имени Клавдия, то подносила теплую воду, то меняла промокшие полотенца. За стенами избы, на утоптанном земляном дворе, носилась ватага мальчишек. Пятеро сыновей, словно стайка шустрых воробьев, гоняли самодельный мяч, совершенно не заботясь о том, что творится в доме. Самому младшему, Гришке, едва минуло три года, и теперь мать снова дарила ему брата. Никто в семье даже не допускал мысли, что может родиться девочка – до этого на свет появлялись исключительно мальчишки.

Но вот дверь скрипнула, и на пороге возникла фигура повитухи. Вытерев руки о фартук, она громко, чтобы перекрыть детский гам, объявила:

– Ну что, сорванцы, на сестричку хотите взглянуть?

– Сестричку? Правда, сестричку? – Лицо четырнадцатилетнего Саши, самого старшего из детей, озарила восторженная улыбка. Он давно и тайно мечтал о сестренке, и вот, казалось, сама судьба вняла его мольбам.

Он рванул в избу, где его встретила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием матери и тихим кряхтением у ее бока. Женщина лежала, обессиленная, а рядом с ней, запеленутый в чистую, но потертую ткань, лежал младенец.

– Мама, дай посмотреть, – юноша с невероятной для его лет нежностью взял на руки крошечный сверточек. Он был не новичком в этом деле – сколько раз ему приходилось нянчить младших братьев. Его взгляд упал на личико новорожденной, и сердце его екнуло. – Здравствуй, сестренка, я твой старший брат. Как же мы тебя назовем?

– Сама не ведаю, – устало выдохнула роженица. – Будь на свет мальчишка, назвала бы Виктором, а с девчонкой надо думать, подбирать имя получше.

– А что насчет Вероники? Или, может, Валентины? Звучит красиво, гордо.

– Валентина… Да, это имя мне по душе. Саша, а Гриша где? Все в порядке с ним?

– Не тревожься, все хорошо, он на сеновале дремлет, я его сам уложил. Отдыхай, мама, я со всем управлюсь.

Когда Саша вышел, женщина позволила себе слабую улыбку. Он был ее правой рукой, настоящей опорой. Добрый, отзывчивый, с душой, открытой нараспашку. Совсем не то, что второй сын, Захар, которому недавно исполнилось двенадцать. Ленивый, вечно ворчащий, он при первой же возможности удирал из дома, лишь бы не помогать по хозяйству. Сколько раз отец пытался вразумить его строгостью…

Из-за перегородки донеслись голоса восьмилетнего Андрея и пятилетнего Юры:

– Вот папа обрадуется, когда вернется и узнает.

Молодая мать откинулась на подушку. А вернется ли он? Уже три месяца не было никаких вестей, и неизвестность терзала душу подобно ржавчине.

Ее супруг, Николай, ушел на фронт в июле 1941-го, когда она была уже на сносях. И вот сегодня, аккурат на праздник Покрова, она произвела на свет долгожданную дочь.

– Коли судьба будет милостива и ее отец вернется живым и невредимым – быть ей счастливой, – тихо, словно заклинание, произнесла она.

– Вот выдумала, глупая баба! Типун тебе на язык, что за речи несуразные? А коли не суждено ему вернуться, так и дочь твоя несчастной на всю жизнь обречена?

– Это я не ей, а самой судьбе зарок даю. Коли судьба сочтет, что девчонке быть счастливой, значит, и отца ее сбережет, вернет его к нашему порогу.

– Тьфу, тьфу, сглазить недолго! – повитуха с раздражением сплюнула. – И Бога в такой день не побоялась!

– Какого уж там Бога? – с горькой усмешкой прошептала роженица. – Если бы он был, разве пошли бы наши мужики на верную погибель, защищая землю от захватчиков?

– Слушать тебя – себя не уважать, да еще в такой светлый день! – бормоча что-то невнятное под нос, повитуха вышла из избы, глубоко возмущенная словами молодой женщины. Кто станет так желать собственному ребенку? А ведь родилась девочка в большой праздник, на Покров. Старушка на мгновение задумалась, вспомнив торжественные службы, что проходили в церквях в этот день. А что теперь? Часовня в деревне и та под склад превращена. Опустели души людские, что и говорить.

Но молодой матери было не до высоких материй. Ее мысли кружились вокруг одного: чем она будет кормить новорожденную, ведь и без того ртов в семье было предостаточно. А впереди – долгая, суровая зима, несущая с собой голод и холод…

Несмотря на все тревоги и опасения, зиму они пережили. Саша, с разрешения председателя, устроился на работу в лесхоз в соседнем районе, где пусть и немного, но платили. Без него матери пришлось нелегко, ведь по сути, она лишилась своей главной помощницы. А весной пришла страшная весть – официальное письмо из военкомата, в котором сообщалось, что ее супруг пропал без вести. Женщина рыдала днями напролет, не находя утешения. Что ей делать одной с шестью детьми? Горе казалось бездонным. Сашка, видя, что мать не справляется, бросил работу и вернулся домой, взвалив на свои еще неокрепшие плечи заботу о младших. Все его мечты об учебе разбились в прах – он и школу-то не доучился, всегда было не до того… Мать же, погруженная в свое отчаяние, словно не замечала детей. Когда полугодовалая Валентина серьезно заболела, та, казалось, оставалась равнодушной.

– Мама, Ирина Степановна настаивает, что ее нужно в город везти, в больницу.

– В какой город? Кто хозяйство вести будет, если я с ней уеду?

– Я останусь, – скривился Саша, хотя иного выхода просто не виделось.

– Съезди в город сам, привези лекарств, пусть фельдшерша список напишет.

– Да что с тобой происходит?! – не выдержал юноша. – Неужели тебе все равно? Она же совсем кроха, ей помощь нужна!

– А мне? Разве мне не нужна помощь? Это из-за нее все началось – ее судьба быть несчастной, оттого отец и не вернется.

– Ты совсем с ума сошла! Он и наш отец тоже! И вообще, тебе не кажется, что это полная бессмыслица? Я давно заметил – ты к ней и не прикасаешься толком! Да и к другим детям души не чаешь, рожала нас, только чтобы отца удержать.

Женщина отвесила старшему сыну звонкую пощечину, но в глубине души понимала, что он прав. Да, она не испытывала к детям нежности, и сама себя за это корила. Рожала она их из страха, что супруг уйдет к другой. Беременностью она его на себе и женила, сказав, что переходила ребенка, а на деле зачала уже в ночь свадьбы. А потом одного за другим рожала, боясь, что он сбежит к своей первой, неразделенной любви.

Александр с ненавистью посмотрел на мать и, бережно взяв маленькую Валю на руки, вышел из дома. Он брел по пыльной деревенской улице, прижимая к груди горячий комочек, и его путь лежал к дому фельдшера Ирины Степановны, ибо больше помочь было некому.

– Ты чего тут? Я же записку председателю отправила, чтобы вам справку в город выдали. Почему не поехали?

– Мать не велит. Ирина Степановна, умоляю, помогите нам, отвезите ее сами.

Фельдшер, сокрушаясь о черствости матери, отправилась с детьми к председателю, и вскоре они уже ехали в город на его полуторке. Саше разрешили остаться с сестрой в больнице – рук не хватало, а тут такой помощник.

Спустя две недели они вернулись домой. Саша, держа на руках окрепшую малышку, был встречен мрачным взглядом матери.

– Обязательно нужно было в больнице задерживаться?

– Было необходимо. Мама, неужели у тебя совсем сердце окаменело? У тети Гали восемь ребятишек, а все друг за дружку горой, все обласканы, несмотря ни на что!

– У Гали три дочки-помощницы, она все успевает, не то что я.

– Ты – плохая мать, – с горькой прямотой произнес Саша. – Я верю, что отец вернется, и тогда он узнает всю правду.

– И что он сделает? Да не вернется он, оттуда не возвращаются.

– Откуда? – Саша пристально взглянул на нее. – Ты что-то знаешь?

– Знаю… – женщина поняла, что проговорилась, но, глядя в честные глаза сына, не смогла солгать: – Пока ты в больнице был, его товарищ по оружию письмо прислал… Отец твой в плен попал, потому и числится пропавшим. А оттуда, говорят, дороги назад нет. Да и пенсии нам, слыхала я, не видать… Как жить дальше, ума не приложу…

– Ты о какой пенсии говоришь? Отец в застенках, а ты о деньгах? У тебя душа за него должна болеть!

– Она и болит. Коли не вернется, все на мне останется, одна я…

– Мне противно это слышать… – Саша выскочил из избы и, зайдя за угол, разрыдался, жалея отца, сестренку, братьев и впервые в жизни – самого себя. Он осознал, что все свое детство провел в роли няньки, что матери он не нужен, да и никто из детей теперь ей не был нужен… раз уж отца не стало.

1945 год, август.

– Я уезжаю, – коротко и твердо заявил Саша, сидя напротив матери за грубым деревянным столом.

– Куда это ты собрался?

– В город. Гаврила Иванович, председатель, отпускает. Буду на заводе работать, в вечернюю школу поступлю.

– А кто мне здесь помогать будет? Кто хозяйство поднимет?

– Мама, дети-то подросли, ты не заметила? Захару шестнадцать стукнуло, он только и знает, что с девками по сеновалам бегать. Андрею двенадцать, Юре девять. Гриша в школу пошел. Все твои дети теперь за партами будут сидеть, кроме Валентины. Неужели с одним-единственным ребенком не справишься?

– Скажи на милость, зачем тебе этот город? Ты трактор вон лучше иного мужика водишь, работал бы здесь, на земле.

– Я учиться хочу! Хочу стать кем-то в этой жизни, а не только железного коня по полям гонять. Я все для себя уже решил, и ты меня не переубедишь. Я вырос и больше не намерен быть у тебя в услужении и подчинении.

Саша смотрел на мать с холодной насмешкой. Мать ли это? Кукушка, подбросившая своих птенцов в чужие гнезда…
Как бы ни было жаль сестренку, которую Авдотья, казалось, вовсе не замечала, он уезжал в город и ради нее тоже. Придет время, и он заберет ее с собой. И еще он тайно надеялся, что наступит день, когда мать пожалеет о содеянном, когда ее настигнет расплата за все его невыплаканные слезы и ее ледяное безразличие.

1950 год.

Девятилетняя Валя сидела в прохладном полумраке сарая и гладила серого пушистого кота по кличке Васька.

– Котик ты мой хороший, котик ты мой пушистый, один ты меня по-настоящему любишь…

– Что ты там ворчишь? – недовольно окликнул ее брат Гриша. – Опять с котом разговоры завела?

– А с кем мне еще говорить? Вы же со мной общаться не желаете.

– О чем с такой малявкой разговаривать? – усмехнулся он. В свои двенадцать Гриша считал себя вполне взрослым и самостоятельным, главным в доме после матери.

Саша, уехавший пять лет назад, спустя год был призван в армию, а после службы остался в городе, продолжив учебу. Он выучился на электрика, а затем подал документы в институт, мечтая стать инженером. Андрей трудился в лесхозе и домой не возвращался, а Юра, разругавшись с матерью, уехал к бабушке с дедушкой по отцовской линии. Так они и остались втроем, а Гриша и вовсе считал себя единственным мужчиной в семье.

– Гриша, а где мама? – тихо спросила девочка.

– У дяди Вовы. Поговаривают, скоро у нас новый папаша появится, а может, и братик с сестричкой.

– Хорошо бы… А то мне одной скучно.

– Хорошо бы… – передразнил ее брат. – Нянчить-то тебе его придется. Вспомни Сашку, он ведь за всеми нами ухаживал. Не знаю как ты, а я школу окончу – и след простыну. В город махну, учиться буду. А лучше… лучше в армию пойду и на службе останусь. А тебе придется несладко – мать только обрадуется, что у нее такая бесплатная нянька появилась.

– Гриша, а Саша ничего не писал? Я видела, маме телеграмма пришла, но она мне ничего не сказала – ни от кого, ни о чем…

– Не в курсе я, – пожал плечами брат. – Только видел, как она тот листок скомкала да в печку швырнула. А кому еще писать-то, как не ему?

Вдруг они услышали скрип калитки, и во двор вошел высокий, плечистый парень в городском костюме. С радостным криком Валя бросилась ему навстречу:

– Сашка! – Она запрыгнула ему на шею, обхватив ногами.

– Ах ты, моя маленькая обезьянка! – он крепко обнял сестренку и поцеловал в нос. – Ждала меня?

– Я и не знала, что ты приедешь.

– Как же не знать… Я ведь матери телеграмму послал, велел тебя собрать, я за тобой и приехал.

– Ты за мной? Правда? Честно-честно? – с замиранием сердца, глядя в глаза брату, прошептала девочка.

– Честно-честно… Я тебя когда-нибудь обманывал?

– Никогда, – она прижалась к его груди и прошептала сквозь навернувшиеся слезы. – Я так рада.

– А я? Ты меня не заберешь?

– Вот и славно, на один рот в семье меньше станет. Наверное… – деловито заметил Гриша, который, хоть и был привязан к матери, но завидовал сестре, оттого и хотелось сказать что-то колкое.

– Вылитый сын своей матери, – грозно посмотрел на него Сашка. – Не обольщайся, скоро мамка от своего ухажера ребеночка принесет, и прибавится у вас ртов.

– О, смотрю, гости на пороге, – в калитку вошла Авдотья, сияющая и довольная, словно кот на сметане.

– Здравствуй, мать, – сухо поприветствовал он.

– Здравствуй, сынок, – насмешливо вторила она ему. – С чем пожаловал? Если все за тем же, то мой ответ тебе известен, я все в письме изложила.

– Валя, Гриша, идите погуляйте, мне с матерью нужно наедине поговорить. – Саша посмотрел на них с таким выражением, что спорить никто не посмел.

Зайдя в дом, он сел на стул и устремил на мать тяжелый взгляд.

– Вот зачем она тебе нужна, скажи на милость? Ты же никогда ее не любила, винила в каких-то выдуманных несчастьях.

– Я замуж выхожу. От Владимира ребенка жду.

– Ах, вот оно что… Нянька тебе потребовалась… Что ж, дело-то вот какое: либо ты отпускаешь Валю со мной, либо Владимир на тебе жениться не станет. Будешь сама нагулянного ребенка поднимать.

– Ты что такое городишь? Не понимаю я, при чем тут одно к другому.

– А вот при чем. Не сказал тебе твой женишок, что и я ему письмецо отправил? Так вот, он не намерен лишний рот кормить. Если будешь упрямиться – свадьбы не будет. Помогать будет по мере сил, но растить ты будешь одна. Не веришь? Сходи к нему, спроси сама. А знаешь, вы идеально подходите друг другу.

– Врешь, все врешь! – Авдотья вскочила со стула и бросилась прочь из избы. Она побежала к Владимиру, чтобы он пришел и все опроверг, чтобы они поговорили втроем и он доказал, что Саша лжет!

Но оказалось, что Саша говорил правду. Владимир поставил ей жесткое условие: либо старший сын забирает Валю, либо он не станет связывать с ней жизнь.

Авдотья ушла от него в ярости, не зная, что Саша преподнес Владимиру дорогое охотничье ружье, часы и серебряный портсигар, словно выменяв сестру на эти дары. Виделись они как раз месяц назад в городе…
А Владимира такая сделка устраивала. Он даже надеялся, что Авдотья проявит упрямство и оставит девочку при себе. Он уже устал от ее характера, а тут еще и беременность…

Но Авдотья была плохой матерью. Дойдя до дома, она уже приняла решение.

– Что ж… Пусть будет по-твоему, – с раздражением выдохнула она.

– Тогда собери ее вещи, мы уезжаем немедля. Документы из школы потом сам заберу.

– Даже ночевать не останешься?

– В этом доме? Нет, уволь.

Авдотья пожала плечами и пошла собирать нехитрый скарб дочери. На прощание она холодно обняла девочку и посмотрела на нее с досадой. Эта девчонка с самого рождения приносила ей одни несчастья.

А Валя, взяв брата под руку, бодро шагала к железнодорожной станции. Она сияла и ни разу не оглянулась на родной дом. Она верила, что ее несчастное, полное обид детство осталось позади, и впереди ждет совсем иная жизнь – рядом с любимым братом, в большом городе, где появятся новые друзья и откроются невиданные возможности.

Он привез ее в коммунальную квартиру. В одной комнате проживала пожилая, но бодрая женщина, в другой – молодая и веселая девушка Люся, а третью занимал сам Саша. Он познакомил сестренку с соседями, и Люся, которая сразу приглянулась девятилетней девочке, заявила, что берет над ней шефство.

Вечером, засыпая на чистой, пахнущей свежестью постели, Валя чувствовала себя абсолютно счастливой. Бабушка Тамара была похожа на добрую волшебницу из сказок, Люся – на настоящую принцессу: красивая, в ярком платье, всегда улыбчивая. А Саша был ее рыцарем, спасителем, увезшим ее из царства равнодушия и тоски.

Сравнив мать с злой колдуньей, девочка вздрогнула – нельзя так думать о родном человеке. Да, та ее не любила, никогда не приласкала, часто прогоняла, но ведь растила же… Просто мать была глубоко несчастна, и в этом, как она сама утверждала, была виновата она, Валя.

– Вставай, засоня! – сквозь сладкую дремоту она услышала звонкий голос и не сразу сообразила, где находится. Открыв глаза, она увидела склонившуюся над ней Люсю.

– Доброе утро, – прошептала Валя, улыбаясь.

– Доброе утро! Так, поднимайся, пойдем завтракать, мы с тетей Тамарой блинчиков напекли. У нас тут заведено: готовим вместе, убираемся по очереди. Скоро и ты во всем разберешься.

– А Саша где?

– Саша на работу ушел. Ты сегодня с нами. Он оставил денег, нужно купить тебе ткань, потом сходим в ателье, где с тебя мерки снимут. Брат говорит, у тебя ни одного приличного платья нет.

– Мама говорила, что оно мне и не к чему, некуда в деревне наряжаться.

– Запомни раз и навсегда: женщина в любом возрасте должна выглядеть достойно. Неважно, девять тебе лет или девяносто, ты должна быть опрятной, ухоженной, в чистой и красивой одежде. Вот с прически мы и начнем. Иди умываться.

Умывшись, Валя прошла в комнату Люси, где та заплела ей две аккуратные косы, вплетая в них яркие ленты.

– Люся, а ты одна здесь живешь? Где твои родители?

– Никого у меня нет, – легкая тень грузи скользнула по лицу девушки. – Папа погиб под Сталинградом, а мама умерла еще до войны, в тридцать девятом…

– Прости, я не знала. Значит, ты совсем одна.

– Ну почему же одна? – Люся улыбнулась, глядя на нее. – У меня есть тетя Тамара и… твой брат.

– Саша? Мой Саша?

– А разве он тебе не говорил, что мы встречаемся?

– Нет, – медленно проговорила девочка. – А ты… ты его любишь?

– Странный вопрос. Конечно. Разве твоего брата можно не любить? Или ты будешь против?

– Люся, да что ты! Ты же такая замечательная! – девочка улыбнулась ей в зеркало. – А у вас с Сашей будут дети?

– Я очень на это надеюсь. Правда, Саша пока не делал мне предложения.

За веселой болтовней они закончили с прической и отправились на кухню завтракать.

Вечером, когда Саша вернулся с работы, его ждал вкусный ужин и две веселые, хоть и порядком уставшие за день, девушки.
Укладываясь спать, Валя поцеловала брата, пожелав ему спокойной ночи, а потом, будто что-то вспомнив, приподнялась на локте и позвала его:

– Саша… Саша…

– Что такое, сестренка?

– Саша, а ты правда женишься на Люсе? Она такая добрая, веселая, хорошая.

– Обязательно женюсь, обезьянка ты моя. Только пока молчи, я хочу ей сюрприз устроить.

Теперь, окончательно счастливая, Валя повернулась к стенке и закрыла глаза. Впереди ее ждала новая, светлая жизнь.

1960 год.

– Не лезь руками в салат, – с легким смехом, шутливо хлопнула его по руке Людмила.

– Не могу, я сегодня голоден, как волк!

– Подождем остальных. Хоть Валю дождемся. Надеюсь, сегодня у нас будет двойной праздник.

– Надеюсь, она так мечтала поступить… А пока ее нет, хочу вручить тебе кое-что. – Саша достал из кармана маленькую бархатную коробочку и открыл ее. Внутри на темном бархате лежало изящное золотое кольцо с небольшим камнем. Он бережно надел его на палец супруге. – С годовщиной, любимая. С нашим первым, настоящим юбилеем.

– Саша… Оно такое прекрасное… – Люся залюбовалась подарком, а потом спохватилась. – Ой, а у меня тоже для тебя кое-что припасено. Вот, смотри.

Она подбежала к комоду и достала продолговатую коробку. В ней лежали стильные наручные часы с браслетом. На внутренней стороне была выгравирована памятная надпись.

– Часовщик еле успел к нашему празднику. Надеюсь, тебе понравится.

– Еще как понравилось, – целуя жену, произнес Саша.

Пролетело десять лет с того дня, как они связали свои судьбы. Он вспомнил, как делал Люсе предложение: выстроил у стен ее института уличных музыкантов, и они исполнили ту самую, их песню – «Моя любимая». Увидев его в окне, Люся выбежала на улицу, и под одобрительные взгляды студентов и преподавателей он опустился на одно колено.
Спустя два года у них родилась дочь, которую назвали Валентиной в честь сестры. Еще через год не стало тети Тамары, ставшей для них всех родной. У пожилой женщины не было близких – своих детей она не родила, а племянники жили далеко. Для семьи Саши она стала настоящей бабушкой и ушла из жизни в окружении любящих людей. Будучи перспективным инженером и имея определенные связи, Саша смог добиться, чтобы освободившуюся комнату оставили им, так как Люся ждала второго ребенка. Так они стали полноправными хозяевами просторной трехкомнатной квартиры.
В комнате тети Тамары они обустроили детскую, и когда Людмила вернулась из роддома с сыном Романом, все было готово к их приезду.
Валя училась в школе хорошо и с удовольствием помогала нянчиться с племянниками, хотя Люся настаивала, чтобы та больше времени уделяла учебе и заводила друзей. И вот теперь Валентине исполнилось девятнадцать, но в последнее время дела у нее шли не лучшим образом: второй год она безуспешно пыталась поступить на экономический факультет, в прошлом году завалила экзамены, и вот – вторая попытка. Да и в личной жизни наступила полная неразбериха.

И вот дверь с шумом распахнулась, и в квартиру влетела заплаканная Валя. Не говоря ни слова, она метнулась в свою комнату. Саша и Людмила переглянулись. Неужели опять провал?
Люся жестом велела мужу оставаться на месте, а сама пошла к девушке.

– Валя… Ты плачешь? Из-за экзамена? Да наплюй ты, поступишь в следующем году!

– Никуда я не поступлю! Мозгов у меня на это не хватает!

– Что за ерунда! Валя, что случилось на самом деле? Ты же весь год готовилась, все билеты отскакивали от зубов.

Девушка разрыдалась еще сильнее.

– Причина в другом, да?

– Он бросил меня… Вадим бросил… – она глухо зарыдала. – Что со мной не так? Почему я такая несчастливая? Мама была права – я несчастная, и такой мне до конца дней своих оставаться.

– Что за глупости ты несешь? – нахмурилась Людмила. – Не поступила, парень ушел – и что, жизнь на этом закончилась? Посмотри вокруг – у тебя есть любящая семья, ты умница и красавица, а Вадим – просто слепой олух, если этого не разглядел. Обрати внимание на Сергея – он вокруг тебя круги наворачивает, все цветы в подъезде для тебя обрывает! А твой Вадим… Бабник, каких свет не видывал!

– Он бросил меня прямо перед экзаменом! Из-за него я все завалила! Стояла и ревела! Я никогда ему этого не прощу!

– А ты и не прощай! Я давно тебе говорила, что он тебе не пара. Теперь сама в этом убедилась. А теперь вытри слезы и запомни: с завтрашнего дня начинается твоя новая жизнь. И не смей больше называть себя несчастной! Тебе всего девятнадцать, вся жизнь перед тобой! Посмотри на меня: я сиротой осталась, в коммуналке жила, уборщицей на заводе работала. И только с третьего раза в медицинский поступила, потому что к цели шла! Слышала выражение – Бог троицу любит? Вот и ты с третьего раза все преодолеешь. Ты еще будешь счастлива без своего Вадима… А теперь пойдем, приведи себя в порядок, скоро Рома и Валя из школы вернутся, расстроятся, если увидят свою любимую тетю в таком виде. Ты не забыла, какой сегодня день?

– Какой? – Валя посмотрела на нее. – Боже, я совсем забыла… Прости, Люся, прости! Какая же я эгоистка, думаю только о себе.

– Да перестань себя грызть! Ты экзамены сдавала, все понимают.

Вскоре пришли дети, все уселись за праздничный стол, чтобы отметить десятилетие совместной жизни Александра и Людмилы. Вдруг раздался звонок в дверь, и Саша пошел открывать.

Вернувшись, он с улыбкой посмотрел на сестру.

– Иди, к тебе опять твой верный поклонник пожаловал.

– Что, опять Сережа? – улыбнулась Людмила.

– Ходит тут, ходит… Сколько раз ему говорила… – с раздражением пробормотала Валя, поднимаясь из-за стола.

– Подожди, я сама, – Людмила встала и вышла в прихожую. – Молодой человек, что же вы в дверях стоите? Проходите, не стесняйтесь.

Валя погрозила ей кулаком, когда та вернулась, но Людмила лишь усмехнулась. Дурочка, еще не знает, что от своего счастья руками и ногами отбивается.

Вечером, когда Сергей ушел, Валя, Людмила и Саша сидели на кухне за чаем.

– И что мне теперь делать? Целый год еще ждать…

– Слушай, к нам в больницу как раз требуются санитарки. Если не боишься такой работы, могу похлопотать. Или снова на завод пойдешь?

– Нет, на завод не хочу – опять эти резиновые сапоги, шум, пыль… Лучше уж в санитарки, – решительно ответила Валя. – Завтра поговоришь с заведующей? Можно к тебе в отделение?

– Как раз в наше педиатрическое и нужен человек.

– Вот и отлично, не хотелось бы в хирургию или, упаси боже, в урологию, – фыркнула Валя. – С детишками куда приятнее.

Спустя две недели Валя уже приступила к работе в детском отделении. Работа была не из легких, но куда благороднее, чем на заводе, да и времени на подготовку к экзаменам оставалось больше.
Через несколько месяцев она заметила в списках поступивших новую фамилию. Сама по себе это была рядовая запись, списки обновлялись постоянно, но фамилия… Такая же, как у нее. Необычная, запоминающаяся – Щавель. И отчество совпадало. Василий Николаевич, 6 лет. «Бывают же совпадения», – подумала она.
Вечером, за ужином, она весело поделилась с братом:

– Представляешь, оказывается, есть еще люди с нашей фамилией. А ты говорил, что она редкая. Лежит у нас в отделении мальчик, Щавель Василий.

– Да, слышал о таком. И тоже Николаевич, – Людмила перевела взгляд на мужа. – Представляешь, где-то ходит полный тезка твоего отца – Щавель Николай.

– Действительно, странное совпадение, – нахмурился Саша. – Щавель Николай… Только наш отец пропал в плену, и мы о нем больше ничего не слышали. Уже почти двадцать лет прошло…

– А я не раз слышала, что люди возвращались и из плена… – задумчиво проговорила Людмила. – А вдруг и твой отец…

– Не стоит, – Саша покачал головой. – Отец вернулся бы к матери, у него же шестеро детей было, не мог он их бросить. Просто совпадение.

– Завтра его отец придет к мальчику, часам к двенадцати. Приходи и ты…

– Да зачем мне время тратить? Это не он… Такого не бывает.

Но где-то в глубине души Сашу не отпускала навязчивая мысль. А что, если отец действительно выжил, но не вернулся к семье? Кто он тогда? Предатель… Но имел ли он, Саша, право его осуждать, зная характер матери?
Прометавшись всю ночь, к назначенному часу он все же пришел к больничному корпусу и сел на скамейку неподалеку от входа.

Он узнал его мгновенно, несмотря на то, что прошло почти двадцать лет. Мужчина постарел, осунулся, но черты лица остались теми же.

– Отец! – невольно вырвалось у Саши, и он встал. – Отец, это я, Саша!

Незнакомец остановился и пристально посмотрел на взрослого, крепкого мужчину. Что он сказал? Сын? Сын из другой, оставленной им жизни…

Саша подошел ближе.

– Это ведь ты?

Николай молчал. Что он мог сказать? Отпираться было бессмысленно. Сын узнал его.

– Тот мальчик, Василий… это твой сын? Ему шесть лет, значит, у тебя новая семья, да?

Николай молча кивнул.

– Мне бы сейчас врезать тебе, но я хочу понять… Чем мы провинились? Почему ты нас бросил?

– Давай присядем, – тихо произнес Николай. – Пора, видно, все объяснить. Много лет я носил этот груз в душе. Вину не отрицаю, но, возможно, ты поймешь…

Они подошли к скамейке, но едва успели сесть, как Саша заметил Валю, выходящую из больницы. Она уже увидела их.

– О, Господи, только не сейчас…

Но было поздно. Она подбежала и вопросительно посмотрела на брата, а потом перевела взгляд на незнакомца.

– Знакомься, это наш отец. Твоя младшая дочь, папа. Та самая, что родилась в октябре сорок первого и которую ты ни разу в жизни не видел. Дочь, которую мать считала несчастливой, а ты… где ты был все эти годы?

Валя замерла, пытаясь осмыслить услышанное. Она боялась пошевелиться. Николай молчать не стал. Сцепив пальцы в замок, он опустил голову и, глядя на свои протертые ботинки, начал говорить:

– Я действительно попал в плен. До сорок третьего года был в немецком лагере, потом бежал. Когда вернулся к своим, меня… проверили. Через пару месяцев освободили, заслуги кое-какие были, за меня вступились. Вернулся в строй, но доверия полного уже не было.

– Но почему ты не дал знать матери? Она ждала тебя!

– Хотел дождаться конца войны, вернуться с победой. А вдруг бы снова что случилось? Так многие тогда поступали.

– Но почему ты не вернулся домой в сорок пятом? – этот вопрос жгл Сашину душу все эти годы.

– Я встретил другую женщину. Ее зовут Ирина. Она была поварихой при нашей части. Еще в апреле сорок пятого я узнал, что она ждет от меня ребенка. В итоге я остался с ней.

– Значит, ее ребенок оказался важнее, чем шестеро детей от законной жены…

– Законной… – Николай горько усмехнулся. – Она всю душу из меня вымотала, каждый день с ней был как на войне. Уж прости, но характер у твоей матери – сущий ад. Ленивая, вечно всем недовольная, вечно ноющая… Да, оправдания мне нет, я поступил подло. Но я тоже хотел простого человеческого счастья.

– И сделал несчастными семерых. Мать страдала. Я мучился, думая о тебе в плену, жалел тебя. Захар от рук отбился, после армии влип в криминальную историю, отсидел срок. Без отцовской длани. Андрей уехал в столицу, и о нем ни слуху ни духу, будто и не было его. Гриша пошел в военные, а Юра до сих пор с твоими родителями живет, женился, но счастливым его не назовешь. – Тут Саша будто очнулся. – А бабушка с дедушкой? Неужели и они ничего не знали?

– Знали. И Юра в курсе. Мы… общаемся иногда.

Саше стало физически плохо от этой новости. Значит, и младший брат все эти годы его обманывал. И бабушка с дедушкой… Сколько раз он их навещал, а они ни словом не обмолвились. Выходит, все они ополчились против его матери, но дети-то здесь при чем? Развелся бы, и делу конец.
Последнюю мысль он высказал вслух.

– Развелся? С шестью детьми на руках? Это в те-то годы? – Николай печально покачал головой.

– А я… – Валя вздрогнула. – Ты ведь знал, что мама беременна… Ты знал, но тебе, как и ей, не было до меня дела. Знаешь, папа… Хотя какой ты мне папа… Мама всю жизнь винила меня в том, что ты не вернулся, говорила, будто я с несчастливой судьбой родилась. Ерунда, конечно, но все детство мне это внушали – из-за меня ты не вернулся. А знаешь, сколько раз я представляла, что однажды калитка откроется и ты войдешь? Я никогда тебя не видела, но была уверена, что узнаю из тысячи. Ты придешь, и все изменится, мама меня полюбит, я стану кому-то нужна, кроме Саши, который никогда меня не бросал и заменил мне и отца, и мать. Но я так хотела настоящую семью, где все друг друга любят. – Она сглатывала подступающие слезы, но они текли сами. – Твоя трусость и подлость украли у меня детство… Я никогда не смогу тебя простить за это. Не было у меня отца, и такой, как ты, мне не нужен!

Резко развернувшись, она побежала прочь от больницы, от этого человека, чей вид вызывал в ней лишь горечь и презрение. Саша догнал ее. Он схватил сестру за локоть и остановил.

– Девочка моя… Сестренка… Иди ко мне…

Они стояли посреди тротуара, крепко обнявшись. Николай смотрел на них сквозь пелену слез, а потом, тяжело вздохнув, повернулся и пошел в больницу, к своему сыну Василию. Третьему сыну от Ирины. На душе у него было тяжело и горько, но не столько от осознания содеянного, сколько от нежелания, чтобы прошлое напомнило о себе. Когда-то он начал жизнь с чистого листа… Лишь изредка совесть шевелилась в нем, но он гнал эти мысли прочь, убеждая себя, что имеет право на личное счастье, даже ценой чужого.

– А знаешь что, Сашка? – тихо, но твердо произнесла Валя, вытирая слезы. – Я назло им всем стану счастливой. Назло отцу-предателю и матери-кукушке! У меня будет своя семья, муж, который будет любить меня и никогда не предаст, и дети, которых я буду обожать.

– Обязательно будет, ты еще встретишь свою судьбу, – он нежно погладил ее волосы.

– Я, кажется, уже встретила. Думаю, Сергей сможет стать хорошим мужем…

– Сергей? – Саша невольно улыбнулся. – Пожалей бедного парня, ты же его не любишь!

– Я научусь его любить. Он хороший, порядочный, из прекрасной семьи…

– У тебя все будет хорошо, сестренка… – Саша вытер последние слезы с ее щек. – Иди домой, Люся как-нибудь объяснит твое отсутствие на работе.

Эпилог.

Валя начала встречаться с Сергеем. Постепенно, присмотревшись к нему, она поняла, что он именно тот человек, с которым хочет связать свою жизнь – надежный, умный, целеустремленный, учился на архитектора и заканчивал институт с красным дипломом. А еще он оказался невероятно веселым и романтичным. Именно его жизнелюбие и нежность в конце концов растопили лед вокруг ее сердца. Спустя год она, наконец, поступила на заветный экономический факультет, а еще через год, осознав, что не представляет себя без Сергея, дала свое согласие и вышла замуж.

Спустя пять лет, держа на руках свою новорожденную дочь, Валя смотрела на крошечное личико и не могла понять, как это вообще возможно – не любить свое дитя? Ведь ребенок – это самое дорогое, что может быть в жизни. Ему хочется отдать все, сделать его счастливым, защитить от всех невзгод. Ребенок – это не обуза, а бесконечный источник радости и света, который он приносит в дом просто своим существованием.

Она так и не возобновила общение с матерью. До нее доходили слухи, что та родила Владимиру двоих детей, но потом он ушел к другой женщине. Как сложилась дальнейшая судьба Авдотьи, Валю не интересовало. У нее была своя, наполненная смыслом и любовью жизнь, в которой таким людям, как ее родители, не было места. Разорванные когда-то нити судьбы она не спешила восстанавливать, предпочитая ткать новое, светлое полотно собственного бытия, где главными узлами были верность, доброта и взаимопонимание.