Надо Знать

Опустившись в прохладную глубину погреба, Лидия зажгла керосиновую лампу, и дрожащий свет выхватил из мрака знакомые очертания. Она мысленно пересчитывала запасы, прикосновением пальцев проверяя целостность плетеных корзин и прохладу глиняных крынок. Три бутыля хмельной настойки, бережно укутанные в солому, бочонок с квашеной капустой, от которой исходил терпкий, знакомый с детства аромат, кадка с мочеными яблоками и огурцами. В дальнем углу, присыпанные золотистым песком, лежали упругие клубни картофеля, а рядом, разливая тонкое благоухание, горел венок из репчатого лука. Мысленно она уже составляла меню для завтрашнего праздничного стола — непременно нужна была свекла для винегрета, этого любимого яства ее супруга. Следовало навестить соседку Таисию и попросить у нее несколько рубиновых корнеплодов.

При мысли о Владимире на ее губах зародилась легкая, почти неуловимая улыбка. Завтра. Завтра он должен вернуться. Целый и невредимый, как говаривали в селении, будто сама судьба уберегла его от свинцовых метелей войны. Ей невероятно повезло. И вот, когда он переступит порог их дома, начнется новая, сияющая глава их общей жизни, наполненная детским смехом и светом надежд. До той роковой поры, когда грянул гром с запада, heaven хранило их от рождения младенца, оберегая хрупкую жизнь от голода и стужи, что выпали на долю односельчан, ютившихся в сырых землянках, пока чужеземцы хозяйничали на их земле. Сколько безгрешных душ тогда унесла та лютая зима…

Она любила своего избранника всей глубиной своего существа, хотя их брак, заключенный в далеком тридцать восьмом, поначалу был союзом не двух сердец, а двух родов, скрепленных волею старших. Родители нашли ей жениха, тот дал свое согласие, и юная, едва расцветшая девушка, покорная воле семьи, пошла под венец. Но в тишине совместных лет, в будничных заботах и в редкие минуты покоя в ее сердце вспыхнуло и разгорелось такое чувство к мужу, что жизнь без него казалась немыслимой, словно дыхание без воздуха.

Три года они шли по жизни рука об руку, но колыбель в их доме все пустовала, и Владимир начал поговаривать с досадой, что взял в жены «некондицию», сердясь и замыкаясь в себе. Ему, человеку с пылким и страстным нравом, на момент их свадьбы едва исполнилось двадцать три, а у его брата, всего на пару лет старшего, уже резвилась троица карапузов. Обожая своих племянников всей душой, он грезил о собственном потомстве, мечтая, как минимум, о трех сыновьях и ласковой дочурке. Но наступил роковой сорок первый… Провожая супруга на фронт, Лидия заливалась горькими слезами, и самая острая боль проистекала от осознания своего одиночества в пустом доме, где даже не было дитя, чтобы утешить ее материнское сердце.

Однако спустя год она в безмолвной молитве благодарила небеса за то, что осталась одна и не несла тяжкого бремени ответственности за хрупкое существо. Времена настали лихие. В ту страшную, беспощадную зиму она потеряла обоих родителей, заподозренных в помощи народным мстителям… Сама Лидия чудом ускользнула в чащу, примкнув к тем самым партизанам. А под занавес сорок второго, когда родное село было освобождено, отряд двинулся дальше, а она осталась на пепелище своего счастья, чтобы дожидаться возвращения мужа.

И вот, наконец, в ее дом постучалась добрая весть — Владимир и его брат Геннадий возвращаются домой.
Праздничные столы решено было накрыть в просторном дворе их родителей, а Лидия тем временем хлопотала у печи, готовя угощения, дабы уставшие и изможденные дорогой воины могли вдоволь наесться и отвести душу.

Она сходила к Таисии, взяла свеклы, долго варила овощи, наполняя дом парным дыханием земли, а затем принялась за тщательную уборку. К вечеру, совершенно выбившись из сил, она рухнула на постель, а наутро поднялась еще до первых петухов и принялась за приготовление любимого салата супруга, замесила тугое тесто для пирогов и принялась перебирать свой скромный, уже изношенный гардероб, дабы выбрать платье, наиболее подходящее для столь радостного события. Выбор пал на голубое, в мелкий белый цветочек, с отделкой из скромных тесемок. Заплетя волосы в тугую косу и с удовлетворением окинув взглядом сияющую чистотой горницу, она присела у окна. Поезд на станцию должен был прибыть через два часа, а значит, братья окажутся в селе часа через три.

Но внезапно на улице раздались радостные взрывы собачьего лая и приветственные крики. Выскочив из дома, Лидия увидела причину всеобщего ликования — ее муж с братом приехали на попутном армейском грузовике. Спустившись с подножки, Владимир медленно подошел к жене и, не говоря ни слова, заключил ее в крепкие, почтительные объятия. Она же, уткнувшись лицом в грубую ткань его гимнастерки, беззвучно плакала, ощущая давно забытый запах кожи и махорки.

Спустя час она вместе со свекровью накрывала щедрый стол в родительском дворе, время от времени украдкой приближаясь к мужу и легонько касаясь его руки или плеча, будто желая удостовериться, что это не мираж, не наваждение, а реальная, теплая плоть.

— Ну, за возвращение, вы наши герои! — подняла свой стакан пожилая Таисия, смахивая скупую слезу уголком платка. — Не сподобил меня Господь дождаться своего кровинку, так хоть на ваше счастье погляжу, сердце потеплеет. Внучата у меня есть, и на том спасибо. А вы не мешкайте, жизнь она, вона, какая зыбкая, не ведаешь, с какой стороны беда подкрадется.

— Ну, с этим делом мы затягивать не станем, — весело рассмеялся Владимир, привлекая супругу к себе. — Правда, моя ненаглядная?

— Верно. Знаешь, сколько я тебе еще ребятишек нарожаю! — прошептала она ему на ухо, глядя в его уставшие, но такие родные глаза.

1948 год

— Три года! Три года уже кануло в Лету после моего возвращения, и столько же мы прожили до моей отправки, а наследников в нашем доме все нет. Слушай, а может, они и правду говорили, что ты с изъяном? — с досадой бросил муж, наблюдая, как она застирывает в тазу хозяйские тряпки.

— Владик, милый, да в чем же моя вина? Я, как и ты, всей душой жажду ребеночка, но что-то не выходит…

— А у моего брата вчера по случаю пятого отпрыска такая гулянка была, а меж нами всего два года разницы.

— Милый, а может, корень проблемы не только во мне? — осмелилась предположить Лидия, тщательно подбирая слова.

— Что? Ты хочешь сказать, что это я не состоятелен как мужчина? Да как у тебя язык повернулся такое изречь? Я за себя ручаюсь, я точно знаю, что способен на продолжение рода.

— Откуда же тебе знать, Владик, коли своих деток у тебя нет.

Супруг внезапно отвел взгляд и уставился в замерзшее оконное стекло. В сознании Лидии зародилась ужасная, невыносимая догадка.

— Постой… Ты… У тебя что, есть ребенок?

— Нет у меня никакого ребенка.

— Володя, взгляни на меня. — Она изо всех сил старалась не выдать голосом внутренней дрожи. — Посмотри мне в глаза…

Но он не обернулся. Женщина подошла ближе и сжала его плечо.

— Кто она? Где сейчас этот малыш?

— Малыша нет, не выжил при родах. Медсестра она, из госпиталя. Я тогда в сорок третьем на излечении был, а она за мной ухаживала, вот и сошлись. Лидка, не смотри на меня так, я живой мужчина, долгое время без женской лащи. Да и каждый день мог оказаться последним…

— Ты ее любил? — спросила она чужим, пустым голосом.

— Что? Нет, конечно. Я как поправился, так сразу уехал, а она потом письмо прислала, что ждет дитя, а позже — что его больше нет.

— Как ты мог, Владик? Пока я здесь тебя ждала, молилась за тебя, ты там… Ты был в объятиях другой!

— Все мы не без греха. Можно подумать, ты, по лесам с партизанами шатаясь, верность мне блюла.

— Не смей! — выкрикнула она, и в голосе ее зазвенели слезы. — Не вали с больной головы на здоровую. Я любила тебя и хранила себя только для тебя, а вот ты…

— А я мужчина, и у меня есть свои потребности.

Лидия выбежала из дома, с силой захлопнув за собой дверь. Зайдя за угол, она опустилась на старую завалинку и разрыдалась от нахлынувшей обиды и горького разочарования.
Когда слезы иссякли и она вернулась в дом, Владимира там не было. Он появился уже глубокой ночью, от него пахло дешевым самогоном. Усевшись напротив за стол, она пристально посмотрела мужу в глаза и тихо произнесла:

— Я готова все забыть и простить. Что было, то прошло, нужно жить настоящим, а не ворошить прошлое.

— А я и не собирался извиняться. Коли что-то тебе не по нраву, — пьяно протянул Владимир, — можешь идти куда глаза глядят.

Женщина смотрела на него, учащенно моргая, с трудом сдерживая подкатывающий к горлу ком. Затем поднялась и ушла в спальню, где легла на кровать, повернувшись лицом к стене, и тихо, по-детски жалобно, всхлипывала в подушку.

А наутро, когда хмельной туман рассеялся, он попросил у супруги прощения, каялся и говорил, что наговорил лишнего с перепою. Она простила его, потому что любовь еще жила в ее сердце, а где-то в самой глубине души она понимала его.

На следующий день после примирения она отправилась на ферму, где трудилась дояркой, но там ее уже поджидал председатель.

— Лидия, ступай вместе с Глафирой в Еленовку, наши ветеринарные препараты для буренок по ошибке туда завезли.

— А Степаныч что, не может? Он же здешний ветеринар.

— Отел у Зорьки, не отойти ему. С дедом Трофимом на телеге и поедете. Давай, не разговаривай, а делай, одна нога здесь, другая там.

Они с Глафирой вышли с фермы, и вдруг ее попутчица, лукаво подмигнув, прошептала:

— Обожди малость, домой забегу, кое-что прихвачу. Хочу к бабке Евдокии заглянуть.

— А это кто такая, твоя родственница?

— Ты чего? — Глафира удивленно вытаращила на нее глаза. — Словно ты до сей поры в лесу обитаешь. Это же бабка-ведунья, знахарка. Вот, хочу, чтоб травок каких дала, что путное сказала. Я ведь все в девках хожу, ни одного вольного мужика в селе не сыскать. А бабы меж собой говорят, что она не только хворобы лечит, но и грядущее видит.

— И что она берет в уплату?

— Да ничего особого, гостинцы принесу ей, и ладно. Платы она не требует, это вроде как дар от чистого сердца.

— Тогда и ты меня обожди. Я особо не верю в такое, но раз люди молвят, может, и правда есть.

Лидия сбегала домой и принесла баночку земляничного варенья, собранного и сваренного ее собственными руками, а также прихватила небольшую бутылочку вишневой настойки.

— М-м-м, не жалко такое варенье отдавать? Такое лакомство лучше тебя никто не готовит, ягодка к ягодке, сироп прозрачный…

— Не жалко. Володька все равно сладкое не жалует. Давай поторопимся, а то дед Трофим, гляди, заждался уж.
Они подбежали к старику, тот как раз заканчивал запрягать свою немолодую уже кобылу.

— Ну что, голубушки, щас я вас мигом домчу!

Они добрались до Еленовки, забрали лекарства для фермы, и на обратном пути Глафира взмолилась.

— Дед Трофим, останови-ка у дома бабки Евдокии. Ты же знаешь, где она обретается?

— Знаю, как не знать, покойница моя Оксана к ней частенько наведывалась. Что это тебя к ней потянуло? На суженого погадать, аль что?

— На него самого и есть.

— А чего гадать-то, — рассмеялся дед Трофим. — За меня выходи, я мужик еще ой-ой-ой.

— Ну какой же ты «ой-ой-ой», дедуля, тебе лет-то сколько? Того и гляди, по дороге рассыпешься. А правда, сколько тебе годков?

— А кто его знает… Счет потерял после кончины моей Оксаны… Родился я, помнится, десятого января тысяча восемьсот шестьдесят девятого…

— Дед Трофим! — фыркнула Глафира. — Да тебе уже семьдесят девять стукнуло, ну какой из тебя жених?

— А и верно, семьдесят девять… Но с виду-то я хоть и древний, а в душе все тот же молодой орел. Тпрууу! Прибыли.

— Жди нас тут, орел. — Глафира спрыгнула с повозки, подала руку Лидии, и обе вошли во двор к бабке Евдокии. Оттуда как раз выходила заплаканная девушка.

Не обращая на нее внимания, женщины подошли к двери, постучали и приоткрыли ее.

— Бабушка Евдокия, можно к вам? — крикнула Глафира.

— А чего же нельзя, входите, милые. Чайку с душицей отведаете?

— С великим удовольствием, — отозвалась Лидия, с любопытством оглядываясь. В избе витал густой, терпкий аромат сушеных трав и луговых цветов, а еще пахло свежеиспеченным хлебом. Ее проголодавшийся желудок сжался и предательски заурчал.

— Присаживайтесь, голубушки, подкрепись с дороги, — засуетилась хозяйка и усадила гостей за стол.

— Неудобно выходит. Вы, наверное, кого-то ждете, а мы тут ваши запасы будем опустошать. — Лидия замялась на пороге.

— Я одна живу, никого у меня нет. А пироги-то я для гостей пеку, народ несут и несут — кто муку, кто сметанку, не пропадать же добру.

Лидия отломила кусочек пирожка с капустой и запила его душистым чаем. Глафира тоже не осталась в стороне. Допивая чай, она достала гостинцы, которые они привезли, и произнесла:

— Говорят, на мне или сглаз, или порча. Никак замуж не выйду. Подружки все при мужьях, ребятишек растят, а я в двадцать три года все одна-одинешенька. Семью хочу, настоящую…

— Время твое, видно, еще не приспело. Потерпи, и все сложится. Только подождать надо, — бабка Евдокия внимательно посмотрела ей в глаза. — Только не делай того, что задумала. Ох, недоброе это, ни к чему хорошему не приведет. Жди, счастье само тебя отыщет.

— А доколе ждать-то? До седых волос? — вспыхнула Глафира. — Вы бы заговор какой мне подсказали, молитву какую…

— Заговор для тебя один — жди. И коли послушаешь меня, счастье придет на порог, а коли нет, так сама выпутывайся, а ко мне не ходи, не приму я тебя.

Лидия не совсем понимала, о чем говорит старуха, она взглянула на недовольную подругу и, повернувшись к хозяйке, попросила:

— Нет ли у вас травки какой, чтобы ребеночка зачать? Не получается у меня с мужем.

— Есть, как не быть, погоди, сейчас принесу.

Она вручила Лидии холщовый мешочек с травяным сбором, подробно наказала, как правильно его заваривать, и, когда те стали собираться уходить, мягко придержала ее за локоть.

— Ты иди, милая, — кивнула она Глафире, — а мне подружке твоей пару слов на ушко сказать надобно. Едва та отошла, как бабка Евдокия прошептала: — Чего бы ни случилось, что бы ни произошло, будь смиренной. Все прими, не ропщи на судьбу. А коли покажется, что невмоготу, приходи ко мне. Девка ты хорошая, добрая, помочь тебе в моих силах. Только помни — смирение, смирение и еще раз смирение… И деток ты родишь, трое их у тебя будет, две беременности.

Когда они уселись в повозку, дед Трофим усмехнулся.

— Ну что, Глаша, кто твой суженый? Чего надулась, как мышь на крупу? Меня, что ли, напророчила бабка?

— Язык у тебя что помело, дед. Ерунда все это, зря только к ней зашла. Ничего путного не сказала…

— Зато я не зря сходила, травки она дала мне, чтобы ребеночка выносить, — улыбнулась Лидия.

— Хм… Ну, посмотрим, посмотрим…

Лидия, вернувшись домой, достала душистые травы из мешочка и заварила их, как было велено. Бабка Евдокия наказала пить отвар утром и вечером.
Испив вечернюю порцию, она нагрела воду, искупалась в деревянной кадке и, облачившись в чистую ночную сорочку, распустила волосы и уселась на краю кровати. Владимира все не было… Так и не дождавшись супруга, она уснула. Она не ведала, в который час он вернулся, а утром обнаружила его спящим на жесткой лавке у стены.

— Где ты пропадал? — спросила она с легким укором.

— Прости, Лидочка. С мужиками вчера засиделся, лишнего хватил. Который уже час?

— На работу пора.

— Ты иди, мне все равно попозже, я еще посплю.

— Володя, вот ты говоришь, деток у нас нет… А откуда им взяться, коли ты то поздно домой приходишь, то пьяный…

— А что, будет толк, коли я с тобой каждую ночь спать буду?

— Будет, милый, будет. Мне бабка Евдокия из Еленовки сбор трав дала, говорит, поможет.

— Ну-ну. И ты веришь в эти бабкины сказки?

— А что мне еще остается?

В течение последующих шести месяцев Лидия регулярно наведывалась к знахарке за свежим сбором, но надежда с каждым днем таяла, как апрельский снег. Она уже почти не верила в чудодейственную силу трав для зачатия, однако замечала, что отвар придает ей бодрости, кожа стала чище, а критические дни проходили без былых мук. Хотя бы ради этого стоило продолжать его пить.

Прошло полгода. Вернувшись в очередной раз из Еленовки, женщина не застала мужа дома, хотя у него был выходной. Она прошла к полю, где он обычно трудился, но и там Владимира не оказалось.

— Зиночка, не видела моего мужа? — обратилась она к односельчанке.

— Так ведь у него выходной, вроде как.

— А я знаю, где он, — подошла другая соседка, Катерина. — К твоей подружке Глашке отправился, она его позвала крылечко починить. Лида, не мое это дело, но ты бы пригляделась, что-то уж больно частым стал его визит.

— Что ты такое говоришь? — вспыхнула Лидия. — На что намекаешь?

— Я ни на что не намекаю, говорю прямо. Я ведь соседка твоей Глафиры, и глаза с ушами у меня на месте.

— Тьфу на тебя, — с досадой сплюнула Лидия и направилась к дому подруги.

Двор был пуст, она не стала стучать, привыкнув заходить к Глафире без лишних церемоний. Переступив порог, она увидела картину, не оставлявшую места для сомнений — ее подруга была любовницей Владимира.

— Вот, значит, как вы крылечко чините, — тихо произнесла она, облокотившись о косяк двери. — Ах ты, змея подколодная! И давно у вас эти… ремонтные работы длятся?

— Лида, прости, — Глафира подскочила и поспешно прикрылась простыней. — Я думала, ты еще не скоро вернешься.

— Ну, а ты чего молчишь, муж мой любимый?

— А что мне тебе сказать? Оправдываться — себя только хулить. Ты сама все видишь. Лида, давай не будем устраивать сцен.

— И что ты тогда предлагаешь? А? Что мне делать дальше? Забыть обо всем, будто ничего и не было? Даже если ты порвешь с ней, я все равно буду помнить об этом.

— Со мной порвать не выйдет… — тихо проговорила Глафира. — В положении я, три месяца уже.

— Ну что же, Владик, поздравляю, сбылась твоя заветная мечта. — Лидия выскочила из дома подруги и бросилась бежать, чтобы никто не увидел ее слабости и не услышал рыданий, рвущихся из груди.

Владимир пришел домой лишь под вечер.

— Лида, прости. Ты хорошая, добрая, ласковая и хозяйство ведешь умело. Но мне ребенок нужен, понимаешь? А ты дать его мне не можешь.

— Понимаю, как не понять…

— Тогда отпусти меня, — тихо молвил Владимир. — Отпусти, давай разведемся, и я женюсь на Глаше, пусть мой ребенок родится в законном браке.

— Тогда сам плати за развод. И убирайся отсюда, ступай к своей Глафире.

— Но это мой дом! — усмехнулся он.

— Хорошо, тогда уйду я.

Лидия собрала свои небогатые пожитки в узелок. Идти ей было некуда. До самого вечера она просидела на берегу реки, выплакивая свое горе. А когда начало смеркаться, укрылась в старой землянке, сохранившейся еще с сорок второго года. На следующее утро она отправилась к председателю и оформила отпуск на несколько дней, а затем поехала к бабке Евдокии в Еленовку.

— Приехала, значит… Проходи, я чувствовала, что ты появишься.

— Да уж… Уезжая вчера от вас, я и подумать не могла, что вернусь так скоро. Бабушка Евдокия, пустите меня к себе на постой на несколько дней, я как только найду себе пристанище, так сразу же уйду.

— Да что ты, милая, какие разговоры, заходи. Живи, сколько душе угодно, хоть мои старческие одинокие вечера скрасишь.

Вскоре, разливая по кружкам ароматный чай из кипрея и чабреца, бабка Евдокия спросила:

— А чего же у тебя жилья-то нет? А родители что же, не оставили?

— Немцы, уходя, спалили их дом дотла. Родителей моих уже тогда в живых не было. Брат с женой живут на отшибе, так там шестеро по лавкам, некуда мне приткнуться.

— Оставайся тут, живи, сколько пожелаешь, вместе мы справимся. Про смирение помнишь?

— Помню. Но дается оно мне тяжко.

— А ты терпи, голубушка, терпи…

Их развели спустя три месяца. Лидия не стала говорить мужу при разводе, что забеременела как раз в последние ночи их супружеской жизни. Она до конца не верила в это, но осмотр врача подтвердил ее догадки. Искушение открыть правду мужу и остановить бракоразводный процесс было велико, но она не сделала этого. Зачем? Останется он с ней ради ребенка, а потом что? Будет разрываться между двумя семьями? Первенца ему Глафира родит… Она не желала, чтобы ее муж существовал на два дома, а сохранять видимость брака ради дитя не хотела, ибо любви в их союзе уже не осталось. Пусть будет счастлив, хоть и с другой. К тому времени она окончательно перебралась в Еленовку.

— Ты все правильно сделала. — Бабка Евдокия, у которой Лидия теперь обрела приют, утешала ее. — Без Владимира счастье тебе отыщется, а с ним — одна лишь напасть… Он всех затягивает, словно в трясину…

— Председателем его ставят, Глашка теперь на всех свысока взирает. Тоже мне, председательша.

— Пущай взирает, а ты не обращай внимания. Дочурка родится, ей и занимайся.

— Дочурка? — Лидия улыбнулась сквозь слезы.

— Дочурка, дочурка. Я такое сразу вижу.

Когда Лидия была на шестом месяце, Глафира родила сына, нареченного Захаром. Владимир носил супругу на руках, ликуя по поводу появления первенца. О том, что его бывшая жена также вынашивает его дитя, он не ведал. Лидия больше не появлялась в родном селе, а если кто-то из прежних односельчан наведывался в Еленовку, она уходила в другую комнату.

— Лида, помру я скоро, — как-то заявила бабка Евдокия.

Чашка выскользнула из ее рук, подняв глаза на ту, которую она уже называла бабушкой, Лидия укоризненно покачала головой.

— Ну что вы такое говорите? Вы еще вполне крепкая, бодрая, шустрая.

— Как есть, так и говорю. Но я успею научить тебя тому, что сама ведаю. Ты несколько месяцев со мной по лугам ходила, травы собирала, рецепты в тетрадь записывала, будешь вместо меня людям помощь нести.

— Я не смогу…

— Сможешь, еще как сможешь. Только всегда смотри, чтобы вот этот сбор, — она достала заветный мешочек и показала исписанный листок из тетради, — чтобы он всегда у тебя был. Наш директор сельской школы, Сергей Николаевич, каждые три месяца за ним наведывается. Да ты его видела, статный такой мужчина, но горькой судьбины…

— А что с ним приключилось?

— Дочка у него есть. Он моими сборами здоровье ее почек поддерживает. Два месяца пьет, месяц отдыхает.

— Сколько же девочке лет?

— Уже пятый пошел.

— Вы его несчастным назвали потому, что дочь хворает? — поинтересовалась Лидия.

— Нет, не поэтому. Через пару лет дочку полное исцеление ждет. Жены у него нет, при родах скончалась, вот он один ребенка и растит.

— Жалко мужчину. — Вздохнула Лидия.

Бабка Евдокия и впрямь провидела свою кончину. За две недели до родов Лидии она слегла и более не поднималась. Однажды ночью старушка позвала ее к себе.

— Лида, Лидочка, посиди со мной.

Женщина присела на краешек кровати. Та скрипнула, и в ночной тишине звук этот прозвучал зловеще.

— Руку дай мне. — Сжав Лидину ладонь в своей иссохшей руке, она медленно, с расстановкой, произнесла: — Помогай людям, не держи ни на кого зла. Будь смиренной перед своей долей, вот-вот счастье будет тебя поджидать, оно уже на пороге. Но не оставляй дело, коему я тебя обучила, а после и дочке своей передай. Своих деток у меня не было, ты мне как внучка родная стала.

— Бабушка…

— Не перебивай. В сундуке одежда, в ней меня и похоронишь, меня к мужу на погост снеси, подле него покоиться желаю. В шкатулке серьги да брошь, с царских времен сохранились, носи их, дар тебе от меня за то, что скрасила мои последние деньки.

Лидия заплакала и прижалась лбом к ее морщинистой руке. А Евдокия испустила последний, тихий вздох…

Всем миром провожали Евдокию в последний путь, люди говорили о ней только доброе и помогали беременной «наследнице» с похоронами и поминальной трапезой.

А вскоре начались роды. Они прошли на удивление легко, чему способствовали и травяные настои, что Лидия принимала. Дочь свою она нарекла Евдокией, в честь той, что стала ей настоящей семьей в самый трудный час.

Шли дни, Лидия занималась младенцем, люди, наслышанные, что бабка обучила свою жиличку всем тайнам, тянулись к ней за сборами, а она щедро делилась, получая в ответ гостинцы для себя и новорожденной.
Председатель сельсовета взял Лидию на работу, где она стала его правой рукой и секретарем. Жители ее родного села изредка наведывались, но она не впускала их в дом, дабы весть о дочери не дошла до Владимира. Благо, таких визитеров были единицы.
Прошло два месяца, как однажды она увидела, как во двор входит видный мужчина лет тридцати пяти. Он постучал в оконное стекло, и она вышла.

— Здравствуйте. Вы Лидия?

— Да, это я.

— Скажите, а бабка Евдокия не оставляла для меня сбор трав? Я директор местной школы, Сергей Николаевич.

— Оставляла, проходите, пожалуйста.

Когда она вручила ему заветный мешочек, он поблагодарил и с грустью в голосе произнес:

— И как же я теперь буду? Бабки Евдокии нет, а моя дочь держится только благодаря ее снадобьям…

— Она меня всему научила, не тревожьтесь, рецепт вашего сбора я знаю наизусть.

— Правда? — он заметно оживился. — А я уж приуныл, думал, придется новую травницу искать.

— Все будет хорошо, я и заговоры лечебные выучила. Бабушка Евдокия говорила, что ваша дочь через пару лет полностью исцелится, верьте, все наладится.

— Вот теперь я спокоен.

Выйдя на крыльцо, Сергей Николаевич окинул двор внимательным взглядом.

— В выходной день зайду, забор поправлю и вон тот сухой ясень спилим, а то упасть ненароком может.

— Да что вы, не стоит беспокоиться.

— Не отказывайтесь. Я наслышан, что вы одна с малышкой живете, мужская помощь лишней не будет. Не стоит скромничать.

Он улыбнулся, и эта улыбка заставила ее сердце учащенно забиться.
Весь тот вечер образ Сергея Николаевича не выходил у нее из головы…

Он стал частым гостем в ее доме. А Лидия лишь радовалась визитам этого видного, серьезного мужчины.
Он познакомил ее со своей дочерью Машенькой, и они быстро нашли общий язык.
Однажды, когда ее маленькой Евдокии исполнился годик, в село въехало несколько казенных автомобилей. Люди в строгой форме приехали проверять документацию и отчеты, проводя тотальную ревизию.

— Что случилось? — удивилась Лидия, протягивая ревизору толстую папку с ведомостями. — На прошлой неделе у нас уже была проверка.

— Тот ревизор, что объезжал район, арестован. В Красногвардейском вскрылись факты крупных хищений, местный председатель хорошо поживился за государственный счет, а ваш ревизор Петр Ильич смотрел на это сквозь пальцы за определенную мзду…

— Но наш Иван Сергеевич человек честный, он ни копейки казенной не присвоит, ни колоска чужого не возьмет.

— Все вы так говорите.

Весь день в сельсовете царила неразбериха, проверялись амбары, все хозяйственные постройки, опрашивались люди. Но проверяющие не находили ничего предосудительного.

— Что же вы, Лидия Михайловна, так нервничаете? — поинтересовался один из стражей порядка. — Неужто есть что-то, что ускользнуло от нашего внимания? Сами сознаетесь, или в город поедете разбираться?

— Не нужно никуда ехать… Просто… Председатель в Красногвардейском — мой бывший супруг.

— Вот и хорошо, что бывший. А то сейчас вместе с его нынешней женой в места не столь отдаленные бы отправились.

— В каком смысле?

— Его супругу Глафиру тоже арестовали.

Едва они уехали, как Лидия побежала к Сергею Николаевичу.

— Можно вас о помощи попросить?

— Что случилось?

— Мне нужно в Красногвардейский. Не спрашивайте, зачем. Сможете подбросить?

— Хорошо, — пожал он плечами. — Только давайте сейчас, а то скоро темнеть начнет.

Они ехали в молчании, и в голове Лидии звучали слова бабки Евдокии: «Он всех затягивает, словно в трясину…»
Неужели она провидела это? Женщина вздрогнула, представив себя на месте Глафиры, и сердце ее сжалось от страха. От какой беды уберегла ее судьба. Но ведь у Владимира и Глафиры есть сын! Где теперь маленький Захар?

Остановившись у дома родителей бывшего мужа, она вошла во двор. Сергей Николаевич последовал за ней, невзирая на ее слабые протесты.

— Тихон Петрович, здравствуйте, — поприветствовала она бывшего свекра.

— Здравствуй, Лидочка. Ты уже в курсе?

— Слышала. Неужели это правда?

— Как бы горько ни было, но да. Не знаю, что с ним будет, скорее всего, признают врагом народа, а коли уворовал он немало, так и к высшей мере могут приговорить, — мужчина, вмиг постаревший и ссутулившийся, прикрыл глаза ладонью и тихо заплакал.

— А Глафира?..

— Она же с ним рука об руку работала. Ясно, что и ей не отвертеться. Говорил я ему, втолковывал. Да разве он меня слушал?

— Что теперь с маленьким Захаром будет?

— У нас останется, Геннадий с женой помогут, старшенький мой… Но из села придется всем уезжать, люди так косо смотрят, что хоть из дому не выходи. Ну а ты как поживаешь, Лидушка?

— Я хорошо… Тихон Петрович, вы держитесь, если помощь моя потребуется, я в Еленовке, тут каждый меня знает.

— Да уж наслышаны мы о тебе. И ребеночек у тебя есть, вроде?

— Есть.

— Кто же отец-то? — прищурился Тихон Петрович.

— Я сама его мало знаю, — пожала плечами Лидия и покраснела. У нее всегда кровь бросалась в лицо, когда она говорил неправду.

— Странно слышать такое от тебя. Не ожидал… Ладно, Лидушка, ступай с богом. Ты добрая душа, но не тревожься за нас, мы как-нибудь. А дочке твоей спокойнее, когда от малознакомого… Понятнее…

Поцеловав бывшего свекра в щеку на прощание, Лидия и Сергей Николаевич отправились в обратный путь.

— Ты им так и не сказала, что у них есть еще одна внучка?

— Нет. И мне показалось, что он и так все понял, но молчать будет. Дочь записана на меня, а Владимира, скорее всего, признают врагом народа, так что сам подумай, стоит ли разглашать весть о том, что у него есть и дочь?

— Ты права. Но… Лида, ребенку все же отец нужен, — не отрывая взгляда от дороги, произнес Сергей.

— Нужен, не спорю. Но не такой, как Владимир.

— А я? Я гожусь на роль отца для твоей дочурки?

— Только если я гожусь на роль матери для твоей дочери.

Они рассмеялись в унисон. В тот вечер Лидия засыпала с тихой улыбкой на устах, а на следующий день по селу пронеслась весть: Лидия-травница вышла замуж за директора сельской школы.

Проснувшись утром после первой брачной ночи, Лидия ощущала себя по-настоящему счастливой. Вот оно, то самое счастье на пороге, о котором вещала бабка Евдокия…
А Глафире следует сказать спасибо — она невольно приняла на себя ее нелегкую долю.

Эпилог

Владимира приговорили к высшей мере наказания, Глафиру отправили в лагеря на пятнадцать лет. Тихон Петрович со всем своим семейством покинул родные места, прихватив с собой малолетнего внука. Вскоре Геннадий усыновил племянника, дабы тот не носил клеймо сына врага народа.
А у Сергея и Лидии спустя пять лет родился общий сын. Больше детей у них не было. И Лидия знала, что и не будет, ведь бабка Евдокия предрекла ей двое родов и троих детей. Тогда она думала, что родит двойню, но теперь поняла — двоих она произвела на свет, это Евдокия и младший сын Виктор. А третий ребенок — дочь Сергея Мария, которая, к слову, вскоре полностью поправилась.
Лидия и дальше продолжала нести людям помощь и утешение, передав впоследствии свои знания дочери Евдокии…

И в тишине уютного дома, наполненного смехом детей и ароматом сушеных трав, она часто вспоминала слова старушки о смирении. И понимала, что ее смирение было не слабостью, а великой силой, которая позволила ей не сломаться, принять свою судьбу и впустить в нее то настоящее, чистое счастье, что пришло к ней не в бурной страсти, а в тихом шепоте судьбы, в аромате луговых трав и в свете добрых, понимающих глаз человека, который нашел ее в самом сердце ее испытаний. И эта жизнь, спокойная и ясная, как воды лесного озера, оказалась той самой наградой за все перенесенные невзгоды, тем самым светом, что всегда находил путь даже в самую непроглядную тьму.

Тот день, казалось, был соткан из самого солнечного света и чистого, ничем не омраченного воздуха. Последние отголоски лихолетья растворились в майском тепле, и мир, затаив дыхание, учился жить заново. В такое-то время и произошло чудо, простое и немыслимое, как сама жизнь.

— Мамочка, мамочка, папа вернулся! — звонкий, сорвавшийся от нетерпения голос прорезал тишину деревенского дома, и на пороге, запыхавшись, возник Юрочка. Его грудь вздымалась, а глаза сияли таким ликованием, что, казалось, могли осветить собой все углы. — Он тут, во дворе!

Галина, в тот момент склонившаяся над ведром со свеклой, выронила нож. Звон металла о пол стал точкой отсчета нового времени. Она не помнила, как оказалась во дворе, лишь ощутила под ногами упругость утоптанной земли и увидела его, своего Виктора. Он подходил к крыльцу, и его фигура, еще не сбросившая фронтовой выправки, показалась ей самым прекрасным зрелищем на свете. Она буквально вписалась в его объятия, и годы разлуки растаяли в одном миге.

— Родной мой, живой, здоровый, слава тебе господи! — ее слова потонули в грубой ткани его гимнастерки.

— Все кончилось, моя хорошая, все позади, — его голос, низкий и такой родной, был полон безмерной усталости и безграничного счастья. Он прижимал ее к себе, и ей казалось, что она слышит, как бьются в унизон их сердца. Юрочка топтался рядом, и Виктор, отстранившись от жены, с теплой улыбкой потрепал сынишку по стриженой голове. — Ну вот, вырос, настоящий мужчина стал! Скоро и меня перерастешь.

И лишь тогда Галина заметила девочку. Она стояла у самой калитки, затененная раскидистой веткой сирени, маленькая и безмолвная, словно мышь, загнанная в угол. Вопросительный взгляд жены заставил Виктора вздохнуть. Он мягко поманил ребенка к себе.

— Это Лидка. Ей шестой годок пошел.

— Но откуда? Чья она? — в голосе Галины прозвучало не столько недоверие, сколько острая жалость, уколовшая сердце при виде худенькой фигурки в грязном, порванном платьице.

— С вокзала одного, по пути домой. Без документов, одна. Люди местные говорили, родителей у нее нет, мать умерла, а отец и не ведал о ее существовании. Скиталась, где придется. Не смог я пройти мимо, сердце разорвалось глядя на нее. Решил, что мы с тобой справимся. Но если ты против… через пару дней в город съездим, в детский дом определим.

— Странно как все выходит. А ты уверен, что ее никто не ищет?

— Уверен. Расспрашивал. Мать одна была, да и та скончалась. Ну посмотри на нее, Галя, ведь херувимчик настоящий.

С ним нельзя было не согласиться. Из-под спутанных прядей светлых волос на нее смотрели огромные, васильковые глаза, полные немого вопроса и доверия. Худенькое личико было бледным, а ручки, тонкие как прутики, нервно теребили край платья. Волна сострадания, горячая и всепоглощающая, накатила на Галину. Она присела перед девочкой, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и мягко протянула ладонь.

— Давай знакомиться, милая. Меня Галиной зовут, а ты можешь звать меня тетей Галей.

— Я — Лидка. А можно я буду звать тебя мамой? Дядя Витя сказал, что ты не будешь сердиться.

— А где твоя настоящая мама, детка?

— Не знаю, — девочка безразлично пожала худенькими плечиками. — Я ее не помню. Жила у тети Кати, но она меня била и говорила, что я лишний рот. Вот я и ушла. Мы с Борькой жили в подвале, а потом он куда-то пропал.

— Борька? Кто это?

— Друг. Он меня кормил, что найдет. Я его везде искала, даже на вокзал ходила, а его нет…

Жизнь ребенка, полная лишений и страха, предстала перед Галиной в этом коротком, бесхитростном рассказе. Ей, выросшей в любви и заботе, было невозможно представить, как эта кроха скиталась по холодным подвалам и шла одна по незнакомым улицам.

— Господи, да что ж это я, застоялись вы тут! — всплеснула она руками, отгоняя мрачные мысли. — Проходите в дом, вы же с дороги, голодные, усталые.

Взяв Лидку за холодную ручонку, она повела ее в горницу. Юрочке было велено немедленно натаскать воды и растопить печь — девочку нужно было вымыть, отогреть, одеть во что-то человеческое. Осмотрев ее светлую головку, Галина с облегчением выдохнула — по крайней мере, педикулеза не было, и на том спасибо. Странно, конечно, при таких условиях… Но она отогнала подозрения. Раз Виктор привез ее сюда, значит, так надо, значит, девочке действительно некуда идти.

Спустя несколько часов, отдохнувший и приведший себя в порядок, Виктор отправился к своему дяде, уважаемому в селе председателю. Нужно было уладить формальности, доложить о возвращении, а заодно и поговорить о судьбе Лидки.

Едва муж скрылся за калиткой, Галина достала из старого сундука отрез ситца с нежными васильками — ткань, припасенную для рубахи сыну. Без лишних слов она принялась снимать мерки с девочки, которая робко сидела на табурете.

— Мам, а это что? — нахмурился Юрочка, наблюдая за действиями матери. — Это же моя ткань!

— Помолчи, сынок. Разве не видишь, у девочки совсем ничего нет. А это тряпье надо бы и сжечь, чтобы духу его не осталось.

— А я не хочу, чтобы ты отдавала мое чужой девчонке! — вспыхнул мальчик, его лицо исказила обида.

Галина, не говоря ни слова, сняла со спинки стула полотенце и с силой хлестнула им сына по мягкому месту.

— Что за слова такие недостойные? Я тебя не так воспитывала! Разве можно быть таким жадиной и эгоистом?

— А зачем он ее вообще притащил? — пробурчал Юрочка, потирая уязвленное место. — Теперь будете вокруг этой чужой прыгануть!

И, опасаясь повторной экзекуции, он стремительно ретировался во двор. Галина лишь сокрушенно покачала головой. Единственный ребенок, избалованный вниманием, не желал ни с кем им делиться.

Виктор вернулся затемно. Юрочка все еще пропадал на улице, а Лидка, вымытая, причесанная и одетая в старую, но чистую кофточку Галины, сидела за столом и сосредоточенно играла с тряпичной куклой — реликвией из девичьего сундука хозяйки.

— Ну как, освоились? — спросил муж, ласково глядя на девочку. Та лишь кивнула, но в ее глазах появился проблеск спокойствия. Галина заметила, что дочь побаивается сына, и это ее огорчало.

— Сыном тебе заняться надо, — тихо сказала она, отводя мужа в сторону. — Вытворяет невесть что, а Лидка у нас всего лишь первый день.

— Я с ним поговорю, все утрясется, — уверенно сказал Виктор. — Дядя пообещал помочь с документами. Через пару недель все уладим. Будет Лидка считаться нашей с тобой дочерью.

— Я не против, — пожала плечами Галина. — Кажется, выбора у меня и нет. Я уже не смогу отдать ее в казенный дом.

— Я знал, что ты поймешь, — он обнял ее, и его голос стал тихим и проникновенным. — Ты у меня самая добрая, самая отзывчивая. За это я тебя и люблю.

Она прижалась к нему и прошептала на ухо:

— Но я все же надеюсь, что детей у нас будет больше. Ты ведь помнишь свои обещания?

Он тихо рассмеялся. Когда-то, много лет назад, молодой парень, делая предложение своей ненаглядной, клятвенно обещал ей дом, полный ребятишьих голосов. А она, юная и влюбленная, лишь кивала, мечтая о большой и дружной семье. Но после рождения Юрочки что-то пошло не так, и желанные беременности не наступали. А потом грянула беда, и они расстались на долгих четыре года. Теперь Галина всем сердцем жаждала наверстать упущенное, вновь ощутить радость материнства.

Она взглянула на маленькую Лидку, и на ее губах появилась улыбка. Когда-то, мечтая о дочери, она хотела назвать ее именно так. Но теперь, видимо, придется придумать другое имя, если родится девочка. Ведь дочь у нее уже есть.

Прошел год. Юрочка по-прежнему ревновал родителей к «чужачке», как он ее за глаза называл, и всячески старался ее задеть. Но девочка, словно не замечая его колкостей, тянулась к нему, бегала по пятам, что вызывало у мальчика лишь приступы раздражения. Галина, исчерпав весь арсенал воспитательных мер — от строгих выговоров до задушевных бесед, — в конце концов махнула рукой, надеясь, что с возрастом это пройдет само собой.

За этот год случилось два радостных события: Лидка пошла в первый класс, а Галина узнала, что ждет ребенка. Виктор носил ее буквально на руках, а Юрочка, вновь почувствовав себя отодвинутым на второй план, устроил настоящую сцену ревности, за что отец впервые в жизни применил ремень.

В январе 1947 года Галина родила девочку, которую назвали Оленькой. Супруги были на седьмом небе от счастья. Жизнь потихоньку налаживалась, страна залечивала раны, а в их доме текли свои, мирные и счастливые, будни.

Спустя еще два года на свет появился сын, названный Тихоном. Мечты Галины о большой семье сбывались, и она без устали благодарила судьбу за такое благословение. Лидка оказалась смышленой и не по годам серьезной девочкой, она стала незаменимой помощницей в хлопотах с малышами. Вот только с Юрочкой отношения у нее не складывались. Он по-прежнему держался с ней отстраненно и холодно. Галина с нетерпением ждала, когда сына призовут в армию, надеясь, что служба закалит его характер и заставит повзрослеть. Теперь его ревность распространялась не только на Лидку, но и на кровных брата и сестру. Справиться с его тяжелым, неуступчивым нравом не могли ни отец, ни мать. Он не делал детям ничего дурного, но в его обращении с ними не было ни капли тепла или нежности, будто это были не родные малыши, а посторонние щенята. Галина понимала причину: тринадцать лет он был единственным любимым сыном, центром вселенной для своих родителей, а теперь их внимание и любовь пришлось делить с другими. Но как втолковать это юному, обиженному сердцу?

В 1950 году Юрия забрали в армию, и Галина с Виктором с облегчением выдохнули: служба пойдет ему на пользу, там он остепенится, соскучится по дому и вернется другим человеком.

Так и вышло. Вернувшийся через три года молодой мужчина был не узнать. Высокий, плечистый, с открытым и смелым взглядом, он с теплотой и искренней заботой относился к младшим. Тихонка и Оленьку он катал на спине, смешил их и баловал. А вот с Лидкой по-прежнему сохранял дистанцию, держался подчеркнуто сухо, почти холодно.

— Дети-то наши подросли… — Задумчиво произнес Виктор, глядя в окно, где резвились девятилетняя Оленька и семилетний Тихонка.

— Подросли, — кивнула Галина. — Жаль, что больше не получается… Честно сказать, соскучилась по маленьким ручкам, по этой беспомощной нежности.

— Ничего, мать, скоро внуки пойдут. Лидка уж невеста, про Юрку и вовсе молчу — давно бы парню остепениться пора.

— Да, двадцать четыре уж стукнуло. У тебя в его годы сын бегал, а этот все ветром гуляет, за ум никак не возьмется.

— Слушай, а у меня идея есть, — присел Виктор рядом с женой. — У Прохоровых, наших соседей, ведь тоже дети подходящего возраста. Сыну Владимиру двадцать один, холост, а дочери Зое девятнадцать. Почему бы не свести их? Я с их отцом работаю, найти повод вместе посидеть — проще простого. Глядишь, молодые присмотрятся друг к другу, и дело на лад пойдет.

— Голова! — одобрительно улыбнулась Галина. — И повод выдумывать не надо — у тебя же день рожденья на носу. Вот и пригласим Прохоровых с детьми.

— Дельно.

Через неделю в доме Виктора и Галины пахло свежим хлебом и праздничными пирогами. Стол ломился от угощений. Младших детей накормили заранее и отправили гулять, а Юрию и Лидке было велено присутствовать.

Праздник удался на славу. Галина с удовлетворением отметила, что молодой Владимир не сводил восхищенных глаз с Лиды. И было от чего — из худенькой девочки она превратилась в настоящую красавицу. Длинные волосы цвета спелой пшеницы, огромные голубые глаза, окаймленные темными ресницами, тонкий стан и звонкий, как ручеек, голос. Однако Юрий сидел за столом мрачнее тучи, не проявляя никакого интереса к Зое. Неужели у него уже есть избранница, о которой он умалчивает?

— Мама, все было невероятно вкусно, как всегда, — нарушила молчание Лида, вставая из-за стола. — Но вы уж извините, мне нужно бежать. Я подруге Маше обещала помочь — родители ее уехали, а с младшими братьями сидеть некому.

— Какая у вас дочь заботливая, — заметила Анна Прохорова. За годы все уже позабыли, что Лида не родная.

— Горжусь ею, — с теплотой ответила Галина. — На ветеринара поступать собралась, у нас в селе работать будет.

— Я в ее годы только о городе мечтала, — засмеялась гостья.

— В городе ей делать нечего, пусть лучше здесь, под присмотром, — неожиданно и резко вставил Юрий, уставившись в свою тарелку. Галина с удивлением посмотрела на сына, но тут же постаралась сгладить ситуацию шуткой.

— Братец за сестренку волнуется. Володя, может, проводишь Лиду до подружки? Уже смеркается.

— Я сам провожу, — Юрий поднялся из-за стола и решительным жестом взял Лиду за локоть, почти вытолкнув ее из горницы.

— Смотри-ка, какой суровый защитник, — покачал головой отец Владимира. — Бери пример, сынок, а то ты вечно с сестрой как кошка с собакой.

Галина и Виктор переглянулись. Что это было? Поведение сына было более чем странным.

Гости разошлись, а Юрия все не было. Галина волновалась — план рушился на глазах. Неужели Зоя ему совсем не приглянулась?

Когда он наконец вернулся, Виктор сидел за столом и курил, его лицо было серьезным.

— Сын, объясни, в чем дело? Откуда такая внезапная опека над сестрой?

— Какая она мне сестра? Она чужая. И никакой это не опеки, я просто ваш план раскусил — свести Лидку с вашим Вовой, а меня с Зойкой. Не лезьте в нашу жизнь, мы сами как-нибудь разберемся.

— Прости, мы, может, и поторопились, но хотели как лучше. А Зоя чем тебе не понравилась? Девушка видная, скромная, из хорошей семьи.

— От такой скулы сводит. С ней от тоски изойдешь.

— Ну а почему ты был против, чтобы Володя ее проводил?

— Не хочу, чтобы потом по всему селу слухи поползли. Нечего ей с парнями по темным улицам шляться.

— А тебе, значит, можно? — с легкой усмешкой спросил Виктор, пристально глядя на сына. Тот смущенно покраснел.

— Да ни с кем я не шляюсь. Все, спокойной ночи.

Юрий вышел в сени, оставив родителей в недоумении. Он и сам не мог объяснить своего поведения. Что он мог сказать? Что ревнует? Дурак, круглый дурак! Ведь угораздило же его влюбиться в нее.

В отрочестве он чувствовал лишь глухую неприязнь и ревность, но, вернувшись со службы закаленным мужчиной, увидел, что девочка повзрослела и… расцвела. Она была похожа на весенний подснежник — нежная, хрупкая, с ясным взглядом и тихой, застенчивой улыбкой. Он смотрел на нее совсем другими глазами, и это осознание пугало его до дрожи. Боясь своих чувств к приемной сестре, он намеренно держался с ней грубо и отстраненно, чтобы ни у кого не возникло и тени подозрений.

А теперь ей семнадцать, родители подумывают о женихах, и от одной мысли, что кто-то другой прикоснется к ней, у него темнеет в глазах и сжимаются кулаки.

Сегодня, когда он провожал ее, он пытался заговорить, сказать что-то важное, но она или не поняла его смущенных намеков, или сделала вид. На прощание она лишь встала на цыпочки и, легонько поцеловав в щеку, прошептала с улыбкой:

— Спасибо, братец, что проводил.

А он потом три часа бродил по спящему селу, пытаясь заглушить голос сердца суровыми доводами рассудка, но все возвращался к одной мысли: он не отдаст ее никому.

Даже в самых смелых мечтах он не мог представить, что всего через пару месяцев она сама сделает первый шаг.

Перекидывая душистое сено в углу сарая, Юрий мысленно костерил себя за сегодняшнюю несдержанность. Он слишком откровенно, слишком жадно смотрел на Лиду за обедом. И она это заметила — он видел, как алеют ее щеки, как опускаются в смущении длинные ресницы.

Вдруг он услышал за спиной осторожные шаги. Обернувшись, он застыл: на пороге, залитая золотистым светом заходящего солнца, что пробивался сквозь щели, стояла она. И смотрела на него так, словно от его следующего слова зависела ее судьба.

— Юра, — ее пальцы, легкие как бабочки, коснулись его загорелой руки.

— Зачем пришла? — его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо.

— Мне не показалось? Ты сегодня на меня так смотрел… И вообще, ты последнее время…

— Что тебе там могло показаться?

— Что ты… ко мне не равнодушен.

— Чушь! Что у тебя в голове, а, чужачка? О каких чувствах ты несешь?

— Юра… Я все поняла уже давно. Помнишь, день рождения отца? Я тогда все увидела, просто… Я чувствую то же самое, и это… это ужасно…

— Почему? — он сделал шаг вперед, и его насмешливый тон не смог скрыть дрожи в голосе. Сердце колотилось где-то в горле.

— Мы ведь… мы как брат и сестра…

— Только на бумаге, — резко перебил он.

— Да, но люди не поймут. Осудят.

— Так ты… меня любишь? — озарение ударило в него, как молния. — И давно?

— Давно. Еще когда ты из армии вернулся, я все поняла. Но для тебя я всегда была чужой, — ее глаза наполнились слезами, которые блестели в косых лучах солнца. — Я бы никогда не призналась, но ты сам… Если я ошиблась, прости. Больше не приду.

Она развернулась, чтобы уйти, но он, движимым внезапным порывом, резко рванул ее к себе, прижал к груди и приник к ее губам властным, жадным, долгим поцелуем, вложив в него всю накопившуюся за годы страсть и тоску.

Галина, выйдя во двор за дровами, увидела, как Лида выбегает из сарая. Лицо девушки пылало румянцем, и, заметив приемную мать, она, смущенно потупившись, стрелой пронеслась мимо в дом. Следом вышел Юрий. Увидев мать, он нахмурил брови.

— Опять ее обидел? Ну когда же это кончится! — Галина неправильно истолковала их смущение, и это было ему только на руку.

— Успокойся, мам. Просто нечего ей мешать, когда я работаю, — буркнул он, проходя мимо.

С той поры их тайные встречи в старом сарае стали их маленьким, украденным у судьбы счастьем. Они целовались в тени стогов, шептались, держась за руки, а на людях вели себя так же, как и прежде, — отстраненно и холодно, чтобы не вызвать ни у кого подозрений.

— Но что нам делать, Юра? Мы не можем вечно прятаться, как воры, — отрываясь от его плеча, печально проговорила Лида. — Пора сказать родителям. Мы ведь не родные.

— Пора, — согласился он, гладя ее волосы. — Нужно только выбрать подходящий момент. Может, тогда этот Володя перестанет тут околачиваться. Так и подмывает ему физиономию начистить.

— За что? — вздохнула она. — Он-то чем виноват?

— Тем и виноват, что смотрит на тебя так, будто ты его. Ладно, ты права. Пора заканчивать с тайнами.

Вдруг снаружи хлопнула дверь, и они услышали торопливые, удаляющиеся шаги.

— Кто-то был здесь, — испуганно прошептала Лида.

— Черт… Наверняка Олька или Тихон. Пойдем.

Они вошли в дом как раз в тот момент, когда младшая сестренка, захлебываясь от возбуждения, докладывала матери:

— Мамочка, а я видела, как Юра и Лида в сарае целовались!

— Что? — Галина в растерянности перевела взгляд с дочери на вошедших. Виктор, сидевший рядом, резко побледнел и строго велел Ольге выйти.

— Мама, папа… Мы как раз хотели вам сказать, — начал Юрий, крепче сжимая руку Лиды в своей. — Мы любим друг друга. И мы хотим быть вместе.

— Сынок, да что ты такое говоришь? — Галина схватилась за сердце. — Ты же всегда… ты ее чуть ли не презирал! Когда все успело измениться? Да разве такое возможно?

— Она выросла, мама. И все изменилось. А Лида… она давно меня любит. Мы не кровные родственники! Почему вы так смотрите? Это же хорошо, семья останется вместе, никаких чужаков!

Он пытался шутить, но его улыбка вышла кривой и напряженной.

— Сестра она тебе… сестра по крови, — хрипло, с надрывом проговорил Виктор.

Все замерли, уставившись на него.

— Что ты несешь? — Галина смотрела на мужа с неподдельным ужасом.

— Говорю, как есть. Одиннадцать лет я скрывал правду, боялся тебе сказать… Думал, тайна так и умрет со мной. Я даже в кошмарах не мог представить, что между ними… что такое случится. Господи, какую я ошибку совершил, и теперь мои же дети расплачиваются.

Он схватился за голову и замер, сгорбившись, в своем кресле.

— Я ничего не понимаю, — жалобно простонала Галина. — Она не может быть твоей дочерью! Ты же сам говорил, нашел ее на станции!

— Так и было. Но не все так просто. Садитесь, я все расскажу. Может, вы никогда не простите меня, но скрывать больше нельзя.

Медленно, с долгими паузами, будто вытаскивая из себя слова, к которым прикипела душа, он начал свой рассказ. А они, затаив дыхание, слушали, и с каждым его словом мир в их уютном доме рушился, превращаясь в руины.

— В тридцать девятом, помнишь, я ездил в город на курсы трактористов? — спросил он жену, и та молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Там я познакомился с одной… с Катериной. Не знаю, как так вышло, будто бес попутал. Я любил тебя, понимал, что творю непотребство, но… Получив документы, я тут же порвал с ней. Но через три месяца она нашла меня через дядю, прислала письмо. Писала, что ждет ребенка. Я испугался, Галя, до смерти. Боялся потерять тебя, наш дом. Это был самый большой мой страх. Я встретился с ней, предложил помощь, но взял слово, что она永远 промолчит. Помнишь, ту старинную икону в золотом окладе, от прабабушки? Я ее продал и все деньги отдал Катерине. Сперва она требовала, чтобы я ушел от тебя, но я был непреклонен. Ей пришлось смириться.
Когда родилась девочка, я дал ей имя и записал на себя.
Два года я тайком ездил в город, виделся с дочкой, но с Катериной у нас все было кончено, она к тому времени нашла себе другого. А потом меня призвали. Вернувшись, я первым делом поехал к ним, хотел помочь, знал, как тяжело. Но… никого не нашел. Соседи сказали, что Катя умерла в сорок втором от чахотки, а девочку забрала к себе ее сестра, Оксана. Я нашел тот дом, увидел кучу ребятишек, но Лиды среди них не было. Оксана сказала, что та постоянно сбегает. Я искал ее неделю и нашел у железнодорожных путей. Я не стал возвращаться к тетке за документами, боялся твоих вопросов…

— Значит, твой дядя… все знал? — глухо спросила Галина.

— Знал. Я умолял его молчать. Не вини его.

— Теперь я понимаю, почему он так нас опекал — и тебе место выбил, и Юру в школу возил… Я-то думала, родственная душа, а это… это он искуплял твою вину?

— Не совсем так. Он тебя всегда уважал.

— Не всегда. Именно после твоего ухода… Виктор, и что нам теперь со всем этим делать?

— Я прошу у вас прощения. У тебя, у детей… Прошли годы, Галя, у нас еще двое малышей, давай не будем рушить все. Я тысячу раз каялся, и все эти годы меня съедала изнутри совесть. Я все для тебя сделаю, только не прогоняй…

Галина молча смотрела на него, и по ее бледным щекам беззвучно катились слезы. Что она могла изменить? Прошлое не повернуть вспять. Но дети… тут она услышала оглушительный хлопок входной двери. Обернувшись, она увидела, что Юрия в комнате нет.

Виктор бросился за ним, но вскоре вернулся один, беспомощно разведя руками.

— Не догнал.

Лида, не говоря ни слова, убежала в свою комнату и заперлась. Спустя два часа к дому подошел друг Юрия, Семен, и передал, что тот уехал в город, просил собрать его нехитрые пожитки.

Неделю в доме стояла гробовая тишина. Лида не выходила из своей комнаты, почти не притрагивалась к еде и ни с кем не разговаривала. Галина и Виктор измучились от неизвестности и тягостного чувства вины. Даже младшие дети, Тихон и Оленька, понимая, что в доме беда, вели себя тихо и незаметно.

Но однажды днем пришел дядя-председатель и передал записку, пересланную через него.

«Работаю на заводе, токарем. Живу в общежитии. Домой не вернусь, отца видеть не хочу. За мать беспокоюсь. Со мной все в порядке. Целую. Юрий».

— Хоть бы жив-здоров был, — выдохнула Галина, и камень с души на мгновение свалился. — Ничего, остынет, образумится. Только Лида… Не знаю, что с ней и делать.

— Ничего со мной делать не нужно, — тихий голос раздался из дверного проема. На пороге стояла Лида. Бледная, с темными кругами под глазами, но с каким-то новым, твердым выражением на лице. — Жизнь продолжается. Мама, папа… Вы хотели, чтобы я вышла за Владимира? Что ж… Передайте ему, что я согласна.

— Он делал тебе предложение? — удивленно поднял брови Виктор.

— Делал. Я отказывала. А теперь… согласна.

— Дочка, если ты его не любишь, не губи свою жизнь, не совершай опрометчивых поступков, — взмолилась Галина.

— Мама… родная моя, ты всегда была мне самым близким человеком и останешься им. Поверь, так будет лучше. Владимир — хороший человек. А выйдя за него, я пойму, что пути назад нет. Может, в браке, когда свои дети появятся, сердце успокоится…

— Я хочу, чтобы ты была счастлива! Мне больше ничего не надо!

— Когда-нибудь я обязательно буду счастлива. Обещаю тебе.

Спустя месяц Лида стояла перед большим зеркалом в своей комнате, примеряя свадебное платье. Через неделю должна была состояться ее свадьба с Владимиром. Она уговаривала себя, твердила, что он добрый и надежный, что сможет построить с ним тихую, спокойную жизнь. Но мысли предательски возвращались к Юрию, к его жарким поцелуям, к сильным, надежным рукам, к тому чувству полного и абсолютного счастья, которое она испытывала только с ним. Горькие, соленые слезы катились по ее щекам и падали на белую ткань.

Вдруг со двора донеслись приглушенные голоса, и ее сердце замерло, а потом забилось с бешеной силой. Этот голос… Этого не может быть!

Но дверь распахнулась, и на пороге стоял он. Увидев ее в подвенечном наряде, Юрий побледнел и схватился за косяк, будто ища опоры.

— Замуж выходишь? — тихо, почти беззвучно спросил он.

— А что мне еще остается? — так же тихо ответила она и бросилась к нему, прижимаясь к его груди мокрым от слез лицом.

— Где родители? У нас есть важный разговор, — только сейчас Лида заметила, что он пришел не один. На пороге стояла женщина. Черты ее лица казались смутно знакомыми, будто из далекого, страшного сна.

— Не узнаешь? — женщина сделала шаг вперед. — Это я, Оксана.

Лида содрогнулась. Перед ней встали воспоминания — побои, брань, вечный голод и ощущение собственной ненужности в доме, где было полно своих детей…

— Что вы здесь делаете? Откуда вы взялись?

— Не поверишь, Лидка… Но я нашел ее, — голос Юрия был твердым и уверенным. — Сам не знаю, зачем искал, будто какая-то сила вела. Я выпросил у дяди адрес той Катерины, у него сохранились старые письма. Так я вышел на Оксану. Но где же отец с матерью?

— А вот и они, — Лида показала рукой в окно, где к калитке подходили Галина и Виктор.

Увидев нежданных гостей, лица супругов вытянулись. Появление сына обрадовало, но женщина рядом с ним заставила похолодеть сердце. Виктор узнал ее мгновенно. Его лицо исказила гримаса гнева.

— Что она здесь делает? — резко спросил он, обращаясь к Юрию. — Этой… этой твари не место в моем доме! Ты… — он с ненавистью смотрел на Оксану. — Я даже не найду слов… Шестилетний ребенок пропал, а тебе хоть бы что! Ты ее вообще искала?

— А ты чего на меня кричишь? — огрызнулась та, вставая. — Да не было мне до нее никакого дела!

— Но она же твоя родная племянница! Как ты могла?

— Да не племянница она мне, слышишь? Не племянница!

— Что за бред? Лида… Это же она, моя дочь.

— Не было у тебя никакой дочери! Выслушайте, только без крика, все по порядку.
В тридцать девятом Катя и впрямь от тебя забеременела. Ты ей деньги отстегнул, ту икону продал. Она обрадовалась, думала, коли ты столько отдал, значит, богат еще. На тебя рассчитывала, замуж хотела. Но ребенок… ребенок родился мертвым. А она-то в тебя по уши влюбилась, боялась потерять. В той же палате рожала девочка-студентка, плакала, говорила, что родители ее убьют, коли узнают, и учиться не дадут. Вот Катьке и пришла в голову дурная мысль. Она уговорила ту девчонку отдать ей ребенка. А та и рада была. С врачами она как-то договорилась…
Катя думала, увидев дочку, ты к ней бросишься. Все знают, дочек-то мужчины больше любят. Но ты ей отказал наотрез. А правду сказать побоялась — ребенок был ее последней надеждой на тебя. В сорок втором ее не стало, я девочку к себе забрала. Куда ж ее? В детдом?

— Так и надо было сдать! А ты ее на улицу выгнала!

— Да мне за нее государство платило! На прокорм!

— Вот оно что… — горько усмехнулся Виктор. — Знаешь, вы с сестрой — одного поля ягоды… Стой, — он обернулся к сыну. — Юрий, как ты до этого докопался?

— Папа, не знаю… Мне вдруг захотелось посмотреть в глаза тем, кто сделал детство моей Лиды адом. Мне нужно было на ком-то сорвать зло! Сердце, что ли, вело. Я у дяди адрес взял, нашел ту Катерину, а потом и Оксану. Так я и узнал, почему тетка так невзлюбила «племянницу». Оказалось, крови у них общей нет.

В доме повисла гробовая тишина. Никто не знал, что сказать. Лида тихо плакала, уткнувшись лицом в ладони. Оксана, поняв, что ее миссия окончена и присутствие здесь более нежелательно, молча поднялась и вышла, хлопнув дверью.

Лида стояла, не в силах пошевелиться. Выходит, они с Юрием и впрямь не брат и сестра. Но ведь через неделю — свадьба с другим. Все уже решено. Галина и Виктор смотрели на дочь с болью и пониманием. Они читали в ее глазах смятение, но что можно было поделать? Все приготовления были завершены…

Но рано утром, заглянув в комнату к невесте, Галина не нашла ее там. На аккуратно заправленной кровати лежала записка. Дрожащими руками она подняла ее.

«Милые мама и папа! Простите нас за такое бегство. Но наши сердца выбрали свой путь. Мы уезжаем с Юрием. Не ищите нас. Когда все уляжется, мы вернемся. Я написала и Владимиру, прошу у него прощения. Любим вас. Ваши дети».

Виктор, прочитав записку, сгоряча хотел было браниться, но Галина остановила его, прижав листок к груди. На ее глазах выступили слезы, но это были слезы облегчения. Если Юрий нашел в себе силы разыскать Оксану и докопаться до правды, значит, так было суждено. Значит, сама судьба предназначила им быть вместе.

Эпилог

А спустя две недели на имя Виктора и Галины пришел по почте небольшой конверт без обратного адреса. Внутри лежала черно-белая фотография. На ней были Юрий и Лида. Она — в простом ситцевом платье в мелкий цветочек, в руках — скромный букетик полевых ромашек. Он — в своей лучшей рубахе, с гордо поднятой головой, и в его руке было видно официальную бумагу — свидетельство о браке. Они смотрели друг на друга, и их лица озаряли такие счастливые, такие безмятежные улыбки, что, казалось, само солнце застыло в их глазах.

На обороте снимка, тонким, изящным почерком, было написано: «Я счастлива, как и обещала тебе, моя родная!»

И Галина, глядя на эти счастливые лица, поняла, что никакие ошибки прошлого, никакие случайности и обманы не имеют власти над настоящим чувством. Жизнь, как искусный садовник, всегда найдет способ взрастить самый прекрасный цветок даже на самой бесплодной, казалось бы, почве. А их дом, переживший столько бурь, по-прежнему стоял, готовый принять и обогреть любовь, которая в конце концов нашла свою дорогу домой.

Год выдался на удивление теплым, бабье лето затянулось, окрашивая листву в огненно-золотые тона. Воздух был прозрачным и сладким, как густой мед, а по нему плыла тонкая паутина предзимья. В такой обстановке весть, принесенная в дом, показалась особенно горькой и несправедливой.

— Варька, Варька, — прозвучал за окном усталый, знакомый с детства голос.

Девушка, стоявшая у печи, вздрогнула, отложила в сторону полотенце и, накинув на плечи выцветшую шаль, поспешила во двор. Отец, сутулый и могучий, с лицом, изборожденным морщинами и заботами, медленно отворял калитку. В его движениях читалась неподдельная усталость, тяжесть, сродни той, что ощущается после долгой и безрезультатной работы.

— Иду, отец.
— Подь суды, поговорить надо бы, — мужчина опустился на грубую деревянную скамью, смотанную когда-то его же руками, и безнадежно похлопал ладонью по свободному месту рядом. — Поговорить? О чем? Отец, что-то случилось?
— Случилось, дочка, случилось… Беду на свою голову принес. Корову загубил, не со зла, так уж вышло. Не то снадобье ей влил, и все, каюк животине.

Сердце девушки сжалось в ледяной ком, а губы сами собой прижали край платка, чтобы не вырвался стон. Это же не просто потеря, это крах. Порча колхозного имущества. Перед глазами мгновенно возник образ Василия-плотника, того самого, что лошадь загнал в овраг, и та ноги переломала. Семь лет ему дали, семь долгих лет, украденных у жизни. Что же теперь ждет ее отца, седовласого труженика, прошедшего сквозь огонь и медные трубы гражданской?

— Отец, что будет? Неужто Тихон Ильич тебя под суд отдаст? Вы же друзья с ним, с самого детства, вы бок о бок в лихолетье стояли!
— Дружба дружбой, а колхозное имущество врозь. Вот кабы родственниками мы были, то тогда совсем другое дело… Совсем иной разговор был бы.
— Но вы не родственники, вы же друзья, вы всю жизнь друг за друга горой!
— Вот он по дружбе этой самой и предложил меня прикрыть. Да вот только хотел он, чтобы и интерес у него какой-то был, не просто так, понимаешь ли…
— А что взамен он хочет, отец?
— Тебя в невестки. Хочет, чтобы ты с его Степаном браком сочеталась.

Мир вокруг поплыл, закачался. Степан… Этот образ всплыл в памяти — высокий, статный, но с глазами, в которых читались надменность и некая хищная готовность. Он по всей деревне девицам подолы задирал, охальник бессовестный, а взгляд его, тяжелый и оценивающий, вызывал неподдельную дрожь.

— Как? Отец, я же не люблю его, не мил он мне вовсе. Он же… Он смотрит так, что аж жуть берет.
— После того как корова издохла и Тихон имел со мной разговор, мы вместе с ним к Степану пошли. Так вот, он всем сердцем желает тебя в жены, обещал, что обижать не будет. Ты что же думаешь, дочка, что я тебе зла желаю? Да если бы я не был уверен в его словах, так не раздумывая под суд пошел бы. Спаси отца, дочка. По гроб жизни обязан тебе буду.

Слезы, горячие и соленые, покатились по щекам, оставляя на пыльной коже влажные дорожки. Выбора не оставалось — либо отец под суд, в мрак и унижение, либо она под венец с человеком, который вызывал лишь холодную дрожь отторжения. Жизнь предлагала ей горькую чашу, и пить из нее предстояло до дна.

— Я согласна. Назначайте свадьбу.
— Так на Покров и сыграем, как наши предки завещали.

На Покров в селе играли две свадьбы — Варвары и Степана, и ее подруги Анны и Григория, тоже, кстати, сына председателя. Золотая осень словно старалась компенсировать горечь одного союза яркостью и радостью другого. Варя с затаенной болью наблюдала, с какой нежностью ее подруга смотрит на своего избранника, как светится ее лицо от счастья. А у нее на душе было так тошно, что, казалось, лучше бы в петлю лезь, чем переступать порог нового дома с нелюбимым.

После свадьбы Степан, уже изрядно под хмелем, повел ее в новый, недавно отстроенный дом. Отец его позаботился о том, чтобы его только что женившиеся сыновья не знали нужды.

Корову, погибшую в результате той злополучной халатности, списали, будто бы травы не той съела на лугу. Никто особо в этом разбираться не стал, все было тихо и гладко улажено. Варя таила в сердце обиду на свекра — он мог бы такое провернуть и по дружбе, без этой ужасной, унизительной сделки.

— Вот здесь мы будем жить, — заводя ее в сени, широко улыбнулся Степан. — Нравится дом? Мать тут неделю все подготавливала, мыла, чистила, чтобы тебе угодить.

Она молча кивнула, сжимая в кармане платок в комок. Страх сковывал ее, делал движения деревянными. Она — мужняя жена, впервые в жизни ей предстояло провести ночь не под родительским кровом, впервые ее коснется мужчина, к которому душа не лежала.

— Теперь ты будешь здесь хозяйкой, — он обвел рукой просторную горницу. — А вот здесь хозяином буду я.

Он подвел ее к комнате, где стояла массивная деревянная кровать, творение рук плотника Архипа. Тот, выпивший, на свадьбе хвастался, что сделал своими руками ложе для новобрачных и подарил по кровати обоим сыновьям Тихона, за что заслужил порцию похвалы и одобрение односельчан. Заодно и выслужился перед начальством.

— Ну что же, проходи, располагайся, я пока воды натаскаю, надо же перед брачной ночью смыть с себя усталость трудного, но такого счастливого для нас дня.

Эту ночь Варвара не забудет никогда. Выпивший Степан не учел, что она не одна из тех легкомысленных девиц, коих он на сеновалах тискал, а целомудренная, невинная девушка. К тому же его законная жена. Его грубость и нетерпение стали для нее настоящим кошмаром, глубокой душевной и физической травмой.

Утром, когда она поднялась с постели, чувствовала себя так, будто ее переехали телегой, а потом обваляли в пыли. Сдерживая подкатывающие к горлу слезы, она начала осматривать дом в поисках провизии. Раз она теперь жена и хозяйка, значит, надо вести себя соответственно. Для начала — приготовить еду. У нее самой в животе урчало от голода, ведь вчера на свадьбе кусок в горло не лез.

— Ну что, женушка моя ненаглядная. Хорош твой муж? — потягиваясь, Степан вышел из комнаты, когда она уже отварила картофель и поставила его на стол, сдобрив сметаной и почистив два отварных яйца.
— Самогона со вчера не осталось? — спросил он, тяжело опускаясь на лавку.
— Не знаю. Могу сходить к родителям и взять капустный рассол, отец всегда его пьет, если лишнего накануне хватит.
— Ничего, отойду. Сядь и поешь со мной. Тебе силы нужны. Ночка-то веселой была! — он громко расхохотался, а Варю передернуло от волны острого, физического отвращения.

Он тонко чувствовал ее холодность, ее неприязнь, и эта нелюбовь раскаляла в нем злость, которую он безжалостно вымещал на ней. За малейшую провинность, за недосоленный суп или не так выглаженную рубаху, он мог и отборной бранью оскорбить, и косу на руку намотать, крича каждый раз, что сделает ее покорной и послушной женой. И в то же время, в его глазах, в их темной глубине, порой мелькало что-то неуловимое, какая-то своя, невысказанная боль, которая, как это ни парадоксально, была даже сильнее той физической боли, что испытывала Варя.

— Не люб я тебе? Не люб.. А чего же замуж шла? — спросил он ее как-то раз, когда в очередной раз она просто молча отвернулась к стене после того, как он супружеские обязанности выполнил.
— Ты прекрасно знаешь почему. А еще мне отец обещал, что ты меня обижать не будешь.
— А если ты помнишь, я изначально к тебе по-хорошему относился. И подарки дарил, и слова нежные говорил, но тебе же все не впрок. Ты лоб нахмуришь, кивнешь и дальше своими делами заниматься. Что люблю, что бью — итог один. Но если ты думаешь, что разведешься со мной, то ошибаешься — я не отпущу тебя. Ты родишь мне детей. Вот их я научу, как уважать своего отца и хозяина этого дома. А мы год живем, а все никак. Может, с тобой что-то не то?
— Все со мной хорошо. Я уже в тягости… — чуть слышно пробормотала Варя.
— Что? — Степан резко поднялся на локте. — Как давно ты об этом знаешь?
— Две недели уже.
— И ты только сейчас мне об этом говоришь? Что же ты за жена такая? — он с силой покачал головой и рухнул на подушки, уставившись в потолок.

С того дня, как узнал о беременности жены, он ее больше не трогал, будто потеряв к ней всякий интерес, и вскоре вернулся к своим прежним полюбовницам.

В мае 1940 года она родила девочку Машеньку, которая, казалось, впитала в себя всю нежность и красоту матери. Это было видно с самого рождения. Степан, несмотря на то что был грубым, невнимательным и черствым мужем, к своему удивлению, безумно и трогательно полюбил свою новорожденную дочь.

В тот же год появился сын Александр и у Анны с Григорием, только на месяц позже. Тихон Ильич расцвел, будто помолодел на двадцать лет, и по всему колхозу хвастался, что он самый счастливый дед, ибо у него почти в одно время родились и внук, и внучка.

Но радовался дед недолго — на смену счастливым и беззаботным дням пришли слезы, тоска, томительное ожидание и хрупкая, как осенний лед, надежда.

Наступил 1941 год.

— Варька, Лидия Никитична требует, чтобы я к ним в дом переселилась, — жаловалась ей подруга Анна, а по совместительству свояченица. — Говорит, что трудно мне одной будет с двумя детьми скоро, а она вроде как помощь предлагает.

Анна гладила свой большой, уже заметно округлившийся живот и умоляюще смотрела на Варю.

— Дело она говорит. Сашке ведь всего чуть больше года, а уже второе дите на подходе. К своим родителям ты же не переедешь?
— Куда? В Захаровку? Они как год назад переехали, так и видеться перестали — то работа, то распутица на дороге, то еще чего мешает. В Захаровке я никого не знаю, а здесь ты… И Гриша. Вдруг скоро все закончится и он вернется, хочу дома его ждать. Да и у родителей семеро по лавкам, куда мне еще с двумя детьми. Помоги, а, Варька. Советом помоги. Не хочу со свекрами жить. Зная характер нашей любимой мамочки, я стану у нее в прислугах, к тому же она и так постоянно сует свой нос. Я понимаю, что у нее большой опыт, но все же я мать, а не нянька собственному ребенку, которой нужно постоянно указывать, как купать, сколько кормить, на какой бок спать укладывать.

Варя невольно рассмеялась, глядя на озабоченное лицо подруги.

— Ты чего так переживаешь? Ну откажи, в чем дело-то?
— Не могу я. Как-то неловко. А вот как тебя пронесло-то? Неужто наша мамочка драгоценная тебя в дом не звала? — спросила Анна.
— Звала, как не звать? Только я ей сказала, что если худо будет, то маму жить с собой позову или сама в отчий дом пойду и буду мужа там ждать.
— Ты все еще злишься на Тихона Ильича? — тихо, почти шепотом, спросила Аня. Она была одной из немногих, кто знал истинную причину этого несчастливого брака.
— А такое можно простить?
— Ну ведь у вас же все хорошо? Разве нет?
Варя молча, с нескрываемой горечью посмотрела на нее.
— Ты никогда ничего не говорила мне. Неужели так все плохо?
— Плохо? Здесь скорее подойдет другое слово — ужасно, невыносимо. Но никак не плохо. Знаешь, вот ушел он три месяца назад, а я по нему даже не скучаю. Бесчеловечно это, но я будто глоток свободы получила.
— А я скучаю по Грише. Хотя знаю, что он по мне особо не тоскует. Прошла его любовь, будто и не было ее вовсе. После свадьбы и полгода не прошло, как я его с девицей застукала. Не говорила никому, стыдно было. Когда вторым забеременела, знаешь, как обрадовалась? Думала, что двое детей — это ведь уже серьезно, что все по-другому будет. Дурочка я, да? А ведь я покорной женой была ему. Ну чего ему не хватало? — Анна всхлипнула, смахивая предательскую слезу.
— Покорной… Знаешь, Анечка, порой, когда я слышу это слово, оно во мне бурю злых чувств пробуждает. Я всегда была покорной дочерью, смотри, к чему это привело… Я старалась быть покорной женой, но и это не дало мне счастья. Знаешь, о чем я сейчас думаю? Вот вернется Степан, так я ему отпор давать буду. Больше не стану никому покоряться. Пусть лучше убьет меня, но я за себя постою.

Анна прижалась к ней, и они так просидели обнявшись, две молодые женщины, заложницы обстоятельств, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи.

— Идти надо. Но так не хочется. Дома одной с маленьким Сашкой тоскливо, а к свекрам ноги не несутся…
— Так оставайся, — Варя посмотрела на подругу с внезапно возникшей решимостью. — А почему бы и нет? Ни у кого никаких вопросов не возникнет: две родственницы живут в одном доме, ждут своих мужей и воспитывают детей. Бери вещи и ко мне!
— А можно? — с загоревшейся в глазах надеждой спросила Анна.
— Нужно. А пойдем, я тебе помогу.

Оставив Сашу и Машу у родителей Варвары, две молодые женщины принялись переносить нехитрые пожитки из одного дома в другой. Лидия Никитична, увидев эту суматоху, возмущенно вышла на крыльцо:

— Дочки, вы чего творите-то? Это что же такое?
— Почему вы возмущаетесь, мама? Все, как вы и хотели — я не останусь одна, Варя мне поможет с детьми, мы будем друг для друга опорой и поддержкой. Вдвоем нам будет веселее. Будем вместе детей растить да мужей с вoйны ждать, — отвечала Анна, чувствуя за спиной несгибаемую поддержку своей подруги.
— Но ведь я имела в виду совсем другое!
— Ну а мы решили так. Варьке одной ведь тоже не сладко. А так мы вдвоем, вместе.

Лидия Никитична от негодования чуть ли не зубами заскрипела, но что она могла поделать? Только потом жаловалась своей закадычной подруге, какие у нее невестки своенравные и непокорные, и возраст не уважают.

А меж тем Варя и Анна жили в одном доме, создав свой маленький, хрупкий мирок. Они помогали друг другу, и обоим так было действительно легче — где-то Аня за всеми детьми присмотрит, где-то Варя приглядит. Они распределили обязанности меж собой: Варя, как более сильная и выносливая, взяла на себя тяжелую работу — дрова, воду, огород, а кропотливую и легкую — готовку, уборку, шитье — взяла на себя Анна.

Оставался месяц до родов, Анна с нетерпением ждала появления ребенка на свет и в тишине долгих вечеров шептала Варваре о своих мечтах.

— Как назовешь?
— Любовью. Любочкой.
— Хорошее имя, — согласилась Варя, с нежностью глядя на подругу.
— Девки, вы дома? — знакомый голос почтальона Потапа раздался за окном, и его костяшки затарабанили по стеклу.
— Дома, дома. Чего, письмо принес? — Писем от их мужей не было уже два месяца, и Анна переживала, в то время когда Варя, к своему стыду, чувствовала лишь пугающее безразличие.
— Принес. Варька, поди сюда.

Варвара, накинув платок, вышла на улицу и последовала за почтальоном, который отошел со двора подальше, вглубь сада.

— Куда ты ведешь меня, Потап?
— Идем, идем. Не хочу чтобы Анна слышала. Варь, тут похоронка на Григория пришла. Надо бы как-то поаккуратнее, поосторожнее..

У Вари сердце сжалось в ледяной тиски. Поаккуратнее? Тут как ни скажи, а для подруги это безразмерное, всепоглощающее горе.

— И родителям Гриши можешь сама сообщить? Или похоронку к ним отнести?
— Отнеси. Я Ане сама все расскажу.

Варя развернулась и открыла калитку, чтобы войти во двор, как вдруг натолкнулась на Анну, стоявшую как вкопанная. Глаза ее были полны бездонного, животного ужаса.

— Похоронка на Гришу, так? Он ведь за этим пришел? Скажи, что мне показалось, скажи! — она начала биться в истерике, голос срывался на визг. Варя крепко обняла ее и прижала к себе, чувствуя, как та вся дрожит.
— Тише, тише, Анечка. Я рядом, я с тобой. Ты только успокойся. Это вoйнa, чего же поделать?
— Почему, почему так несправедливо? Почему Гриша?
— Не один твой Гриша пал от рук врага. Васильевне тоже на сына пришла похоронка неделю назад. Но держится баба, понимает все. И тебе надо о детях подумать. О Сашке, о малыше, что в тебе.

Кое-как успокоив Анну, Варя уложила ее спать, затем искупала детей и убаюкала их. Подумав немного, она направилась к свекрам. Те сидели за столом, обнявшись, как два старых, сломленных бурей дерева. На их лицах было такое немое, всепоглощающее горе, что ее собственное сердце сжалось от внезапной, острой жалости к ним. Забыв все старые обиды, она присела напротив и тихо произнесла:

— Мне очень жаль. Примите мои соболезнования.
— Спасибо, дочка. Как Анечка? — утирая скупую мужскую слезу, спросил Тихон Ильич.
— Успокоилась, спит сейчас. Тихон Ильич, вы в город недавно ездили, нет ли вестей от Степана? Он, как и Гриша, два месяца не писал, а вдруг и с ним что-то произошло?
— Ничего не говорят, мол, времени нет на писульки, вот изыщет возможность и даст о себе знать. Вот так говорят.
— Коли будет вам что-то известно, вы мне скажите. Ладно, пойду я, надо с Аней побыть сейчас.

Войдя в дом, Варя увидела, что подруга и дети спят. Раздевшись, она юркнула под одеяло, но сон не шел. Задремать она смогла только к утру, всю ночь ворочаясь и слыша, как плачет и стонет во сне Анечка. Грешным делом она подумала, что лучше бы Степана бог прибрал. Но потом сама устыдилась своих черных мыслей. Он там, на фронте, родину защищает, а она ему зла желает.

Под эти тяжелые думы она все же смогла уснуть, но вдруг ее разбудил пронзительный, полный боли вопль — это кричала Анна. У нее начались роды.

— Господи, рано же еще, — испугалась Варя, вскакивая с постели.
— Варечка, помоги. Месяц же еще. Что же делать? — подруга, корчась от боли, посмотрела на нее умоляющими, полными страха глазами.
— Ты подожди, я подмогу позову.

Дети проснулись и испуганно метались по горнице. Схватив их обоих на руки, Варя побежала к своим родителям. Быстро заведя детей в дом, она на ходу крикнула матери, что Аня рожает, и помчалась за фельдшером. Сергей Петрович, пожилой и опытный, взялся за дело, но роды были сложными, организм женщины, истощенный горем и тревогой, еще был не готов к ним, а ребенок наружу просился. Тринадцать долгих, мучительных часов Анна боролась за жизнь своего ребенка и в конце концов разродилась девочкой.

— Она не жилец, — тихо произнес фельдшер, выводя Варю в сени. — Что вы такое говорите? Сделайте же что-нибудь!
— Я сделал все, что мог. Остается надеяться на чудо. Она в полубессознательном состоянии пребывает. Я насмотрелся уже на таких. Роды преждевременные, трудные, ребенок крупный, срок больше, чем восемь месяцев. Мне так показалось. Молитвы знаете?
— Одну, бабушка учила. Но при чем здесь…
— Вот и молитесь. Я сделал все что мог, все, что мог… Обезболил, а дальше как все выйдет.

Варе хотелось биться головой о стену от бессилия, она была зла на этого усталого человека. Он видел, что ее подруга умирает, но ничего не мог сделать.

Она вошла в комнату, где лежала ее подруга. Лицо Анны было бледным, почти прозрачным.

— Варечка, я знаю, что умираю.
— Не говори так, — заплакала Варя, опускаясь на колени у постели.
— Я видела глаза Сергея Петровича… Так смотрят на безнадежно больных. В них была жалость и обреченность. Варя, я прошу тебя, ты позаботься о моих детях. Я знаю, ты очень добрая. Я не имею права просить тебя об этом, я не достойна твоей дружбы и любви, но никому больше их не доверю…
— Что ты говоришь? Аня, ты же мне как сестра…
— Я плохой человек, — пересохшими, потрескавшимися губами, по слогам произносила Анна. — Я ужасный человек. Я знаю, что умираю, и если действительно там что-то есть, то я не хочу уносить с собой тайну. Я хочу покаяться перед тобой. Дочь.. Моя дочь от Степана.
— Что? Как же так, Анечка? Ты же Гришу любила, как ты могла от Степана родить? Ты бредишь, это от лекарства. Скоро все пройдет и мы вместе посмеемся.
— Не до смеха мне, Варечка. Григорий загулял, в постель ко мне приходил редко. Я мечтала родить еще одного ребенка, чтобы думать о других ему некогда было. Но видно, мало времени после рождения Саши прошло, да и он редко ко мне в постель заглядывал как муж. А тут Степан. Выпил он и язык развязался. Говорит, что нравлюсь я ему, что я другая, не такая как ты. Что жена я хорошая, ласковая, улыбчивая. На другой день опять повторилась. Сказать Грише не могла, не хотела разлад вносить меж братьями. И тебе сказать не могла о его внимании, подругу потерять боялась. Я же не знала, что ты его ненавидишь. Ты на людях другая… А как зажал он меня, так и не сопротивлялась, подумала, что если от него забеременею, так и никто не узнает, они же братья, похожи. Трижды у нас с ним близость была, а потом я его стала прогонять. Затем узнала, что беременна. Сергею Петровичу не показывалась, наплела ему с три короба. Мне до родов две недели оставалось, а не месяц…
— Мне все равно, Анюта, от кого у тебя ребенок. Это твой грех. Но я отчаянно хочу, чтобы ты выжила. А дальше.. Даю тебе слово — никто ни о чем не узнает.
— Не выживу я, Варечка. И есть еще одна тайна. Услышала я разговор Гришки и Степана. Только застукали они меня и велели молчать. Но теперь мне уже все равно. Та корова действительно что-то на лугу сожрала и отец твой не виноват. Когда он пришел, она уже бездыханная лежала, он даже лекарство ввести не успел. Сговор у них, Варька. У отца твоего и у нашего свекра. Поженить они вас хотели, но знали, что ты будешь против. А тут как увидели ту животину, так на ум им идея пришла…

Спустя несколько часов Анны не стало. В ее холодных пальцах Варя зажала крошечную Любочку, которая, вопреки мрачным прогнозам, чудом выжила.

После похорон подруги Варя долго приходила в себя, погрузившись в пучину молчаливого горя. Она целиком окунулась в заботу о детях, ведь она обещала Ане приглядеть за ее сыном и дочерью.

— Варя, ты здесь? — Лидия Никитична явилась на ее порог через три дня после похорон невестки.
— Здесь.
— Собирай Сашку и Любочку, я их забираю. Тяжко тебе с тремя маленькими детьми, да и тебе они чужие, а мне внуки.
— Ко мне сестра перебралась, разве вы не знаете? — Варя усмехнулась, глядя на свекровь. Интересно, она все знала? — Какая сестра? Аленка, что ли? Она сама ребенок, ей же всего пятнадцать годков.
— Ничего, я в ее возрасте четверых нянчила. Скажите мне лучше вот что — вы все знали?
— Про что? — Лидия Никитична недоуменно уставилась на невестку, но в ее глазах промелькнула тревога.
— Про корову, про то, что мой отец и ваш супруг разыграли весь этот спектакль для меня. Про то, что не светил ему срок, зато Степану вашему жениться нужно было на дочери друга семьи.
— Откуда ты…
— Анна покаялась, а она услышала это от ваших сыновей.
— Я ничего не знала, — Лидия Никитична потупила взгляд, выдавая себя с головой.
— Знали.. Вы все знали. И если не хотите, чтобы я сначала это разнесла на всю округу, а потом не развелась со Степаном, то вы оставите детей у меня. Иначе весь колхоз будет вас осуждать. Надо вам это?

Лидия Никитична, ни слова не сказав, развернулась и ушла, а хлопнувшаяся за ней дверь будто подвела черту под этим тягостным разговором.

Зато скоро явился ее отец. Он сел перед ней за стол и, видя, как она ловко и нежно перепеленывает младенца, спросил глухим голосом:

— Теперь ты меня ненавидишь?
— Отчего же, отец? Ненависти в моем сердце нет. Есть обида, глубокое непонимание, горькое разочарование.. Перечислить, что еще?
— Я хотел как лучше.
— Как лучше? — удивилась Варя, не поднимая на него глаз. — Выдать меня замуж за нелюбимого, обречь на страдания в этом браке, заставить меня мучиться каждую ночь и каждый день.. Это ты называешь лучшей долей?
— Нет. Я думал, что слюбится, что чувства у тебя к мужу возникнут и вроде как все довольны: ты замужем за завидным парнем, мы с Тихоном родственники. Опять же — времена трудные, а такие связи как нельзя кстати.
— Слушать тошно, отец. А видеть тебя еще более невыносимо…

Варя взяла малышку на руки и понесла ее в колыбель, тем самым давая понять отцу, что разговор окончен.

Анатолий Степанович, тяжело вздохнув, поднялся и вышел из дома. Он понимал, что дочь его, возможно, никогда не простит. Стена, возведенная между ними его же руками, оказалась слишком высокой и прочной.

1945 год. Победа. Возвращение.

Прошло три с половиной года с тех пор, как умерла ее подруга Анна, и Варя с помощью своей младшей сестры Аленки воспитывала троих детей. Как бы ни просили, ни умоляли свекры отдать им внуков, она была непреклонна. Варя дала слово Анне взять на себя заботу о ее детях, и она его сдержит. К тому же Любочка — дочь ее мужа, а значит, она должна ждать отца в его доме.

Степан выжил. Буквально через месяц после похорон подруги она получила от него первое письмо. Он писал, что долго лежал в госпитале, подтвердил смерть брата, тем самым окончательно порушив слабую надежду родителей, которые нет-нет, да и уповали на ошибку системы…

Он писал теплые, проникновенные письма, и Варя с изумлением читала каждое послание — будто что-то коренным образом изменилось в нем, будто это был другой, незнакомый человек. Она ничего ему не писала о том, что знает все тайны, все их общее, горькое прошлое.

И вот он пришел. Высокий, по-прежнему статный, но в его взгляде, некогда надменном и жестком, не осталось и следа былой холодности. Увидев жену на пороге, он, ни слова не говоря, крепко, по-солдатски обнял ее и прижал к себе, будто боялся отпустить. Затем опустился на одно колено и взял на руки подбежавшую Машеньку, расцеловал ее в обе щеки.
Пятилетний Саша и трехлетняя Любочка с робким интересом наблюдали за этим взрослым высоким дядькой с блестящими медалями на потрепанной гимнастерке.

— Это мои племянники уже такие большие? — он отпустил дочку и поднял на руки малышку, затем приобнял за плечи мальчика.
— А вы наш дядя? — спросил Саша, с любопытством разглядывая ордена.
— Дядя. Пойдемте в дом, знакомиться будем.

Дети сновали вокруг, Степан ужинал, с аппетитом уплетая домашние щи, которых, казалось, не ел целую вечность. Потом Аленка зашла за детьми и увела их к себе, тонко почувствовав, что сестре и ее мужу необходимо наконец остаться наедине.

Едва дверь закрылась, как Степан подошел к Варе сзади и осторожно, почти с благоговением, обнял ее, крепко прижав к своей еще грубой гимнастерке. Она невольно содрогнулась, и по телу пробежала знакомая, леденящая волна страха. Она вспомнила прошлые ночи, те ужасные ночи до того, как он ушел…

— Ты меня боишься.. — с бездонной грустью в голосе произнес он. Затем развернул ее к себе и нежно, кончиками пальцев, погладил по щеке. — Варя, все будет по-другому. Не так, как раньше. Я изменился, и я прошу тебя, умоляю, дай мне шанс. Всего один шанс.
— Ты веришь, что человек может измениться? Я боюсь другого…
— Чего?
— Что ты стал еще более жестоким, чем раньше… Что вoйнa ожесточила тебя окончательно.

Он взял ее за руку, не сжимая, а просто держа, и повел к кровати.

— Не беспокойся, я не трону тебя против твоей воли. Никогда больше. Можно я просто обниму тебя и расскажу кое-что?

Она молча кивнула, позволив себя обнять. Он уложил ее, лег рядом и начал говорить. Его голос был тихим и монотонным, он рассказывал о госпитале, о товарищах, о страхе и о боли. По мере его рассказа лед в ее душе начал таять, напряжение медленно уходило, она позволила себе успокоиться и перестала дрожать.

— До того как попасть в госпиталь, я кое-что видел. Я видел, как нашу медсестричку, молоденькую, хрупкую, домогается наш комбат. Она отказать ему не могла, а он пользовался ею, сделав своей походно-полевой женой. Я видел, как она плачет по ночам, как страдает, какая пустота в ее глазах. И никто не смел заступиться за нее, мужик он был жесткий и подлый, с положением. А как она смеялась, когда он погиб от шального осколка… Я видел счастье и освобождение в ее глазах. Можешь себе такое представить? Я вдруг посмотрел на нас с тобой со стороны и ужаснулся. Я вдруг понял, что все это время, все эти годы до мобилизации, чувствовала ты. Поздно, черт возьми, понял. А еще задал себе вопрос: вот если бы я погиб, плакала бы ты по мне, или бы, как та медсестра, вздохнула с облегчением? Я понял, каким животным был, какие ужасные, непростительные поступки совершал…
— И что теперь делать? — тихо, в полголоса, спросила она.
— Я прошу дать мне возможность… Я не трону тебя, пока ты сама этого не захочешь. Я хочу завоевать твое сердце, Варя. Не силой, не страхом, а чем-то иным. … А если я по-прежнему буду тебе противен, если в твоем сердце не найдется для меня даже крошечного уголка, я отпущу тебя на волю. Я дам тебе развод, честное слово.
— А ты действительно изменился.. Я будто другого человека вижу перед собой.
— Вoйнa людей меняет. Кого-то в лучшую, кого-то в худшую сторону. Но никто прежним не остается… Никто.
— Я еще в твоих письмах поняла, что ты стал другим. Ты никогда не говорил мне тех слов, тех мыслей, которые изливал на бумаге…

Тут они услышали, как дети за окном звонко смеются, играя с Аленкой.

— Тебе не тяжело с ними? С тремя-то?
— Нет, — Варя впервые за этот вечер искренне улыбнулась. — Они славные. Они — моя отрада.
— Но почему ты племянников не отдала бабушке и дедушке? Они же просили, наверное.
— Потому что я хотела, чтобы дочь ждала отца дома…
— Маша? Но при чем здесь Маша?
— А я не о Маше говорю. Я о Любочке. Она твоя дочь. Я все знаю. И о том, каким образом свадьба наша случилась, и о том, что ты с Анной мне изменил.

Он сглотнул ком, вставший в горле, и его лицо исказила гримаса стыда и боли.

— Откуда? — прошептал он.
— Анна перед смертью сказала. Она каялась.

Он сполз с кровати и опустился на пол, уткнувшись лицом в ее колени, и его могучие плечи задрожали.

— Прости меня, Варя, прости. Сам не знаю, что нашло на меня тогда, какая слепота. И перед братом покойным виноват, и перед Аней, и перед тобой, больше всего перед тобой.
— Степан, мы можем все попробовать с чистого листа. Но ты должен усвоить раз и навсегда — я больше не буду покорной и послушной женой. Я человек, у которого есть свои мысли, свои чувства, свои желания, с которыми тоже нужно считаться…
— Все будет по-другому, Варечка, все будет по-другому. Я обещаю. Я докажу это тебе.

ЭПИЛОГ

Полгода прошло с тех пор, как Степан вернулся домой. Детей они официально записали на себя и вместе их воспитывали, и для всех в селе они были одной большой, дружной семьей. Варя каждый раз с тихим изумлением наблюдала за мужем — он стал внимательным, заботливым, по-настоящему нежным. Он помогал по хозяйству, нянчился с детьми, а по вечерам мог просто сидеть рядом и держать ее за руку, рассказывая о своих планах на их общее будущее.

И вот однажды, отправив всех троих детей к бабушке, она сама пришла к нему в горницу, где он что-то мастерил для Маши.

— Ты.. — он удивленно посмотрел на нее, видя, как она медленно, с легкой улыбкой развязывает тесемки своей кофты.
— Я хочу ребенка. Еще одного сына. Муж ты в конце концов или нет? — сказала она, и в ее глазах плескалось не показное, а самое что ни на есть настоящее счастье.

Он рассмеялся, счастливый, понимающий смех, и, подхватив ее на руки, понял, что наконец-то смог растопить многолетний лед в сердце своей когда-то непокорной, а теперь самой любимой и желанной жены. За окном кружились первые снежинки, предвещая долгую, но на этот раз по-настоящему теплую зиму, а в их общем доме, выстраданном и прощенном, наконец воцарился мир.