— А ты, деточка, не командуй тут, не у себя в офисе, — голос свекрови, Антонины Петровны, прозвучал елейно, но с тем самым металлическим скрежетом, от которого у Алины обычно сводило скулы. — Мы с Виталиком решили, что эта комната теперь будет моей. А то негоже матери на диване в гостиной ютиться, спина, знаешь ли, не казенная. Да и свет здесь лучше, для рассады полезнее.
Алина замерла с коробкой в руках. В коробке были не просто вещи — там лежали детские игрушки, которые она бережно собирала для будущего… которого они с мужем так ждали. Или уже не ждали?
— В каком смысле “решили”? — Алина медленно поставила коробку на пол. Внутри что-то оборвалось, словно лопнула перетянутая струна гитары. — Виталик?
Она повернулась к мужу. Виталий, её Виталик, с которым они пять лет строили этот «рай в шалаше», превратившийся потом в просторную «трёшку» в центре, стоял у окна и усиленно делал вид, что его очень интересует проезжающий внизу мусоровоз. Его плечи, обычно такие надежные, сейчас казались ссутулившимися, жалкими.
— Ну… Мам, ты, может, не так резко… — промямлил он, не оборачиваясь.
— А что не так? — Антонина Петровна всплеснула руками, и её массивные золотые браслеты звякнули, как кандалы. — Я мать! Я тебя вырастила, выкормила! А теперь, когда у меня давление скачет, как ненормальное, я должна унижаться? Алинка твоя молодая, перебьется. Детской у вас всё равно пока нет… и, похоже, не предвидится.
Последняя фраза была брошена как бы невзначай, но попала точно в цель. Алина почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Тема детей была больной. Самой больной. И свекровь знала об этом. Знала и била — прицельно, с улыбкой, под маской заботы.
— Антонина Петровна, — голос Алины дрогнул, но она заставила себя выпрямиться. — Эта квартира куплена на деньги моих родителей и мои сбережения до брака. Виталик здесь…
— Ой, ну началось! — перебила свекровь, картинно закатывая глаза. Она плюхнулась в кресло-качалку, которое, кстати, тоже привезла без спроса неделю назад. — «Моё», «твоё»! Семья у нас, милочка! Семья! А в семье всё общее. И долг детей — заботиться о родителях. Или тебя мама не учила уважению к старшим?
Алина посмотрела на мужа. Она ждала. Ждала, что он сейчас повернется, ударит кулаком по подоконнику и скажет: «Мама, хватит! Это наш дом, и мы сами решим!» Как в тех фильмах про любовь, которые они смотрели когда-то. Но Виталий молчал. Он ковырял пальцем уплотнитель на окне и молчал.
В этот момент Алина поняла всё. Пазл сложился. Странные звонки по вечерам, когда Виталик уходил в ванную «помыть руки» на полчаса. Исчезающие суммы с общего счета («Алин, ну машину надо починить, там запчасти подорожали»). Внезапные визиты свекрови, которые становились всё длиннее и наглее.
— Виталий, — Алина произнесла его имя так, словно пробовала на вкус прокисшее молоко. — Посмотри на меня.
Он неохотно повернулся. В его глазах бегали трусливые огоньки. Страх. Там был животный страх перед матерью и… раздражение на жену. За то, что не промолчала. За то, что создала проблему.
— Алин, ну правда, — начал он заискивающим тоном, который Алина ненавидела больше всего. — Мама болеет. Ей нужен уход. А комната пустует. Ну что тебе, жалко? Мы же потом… когда-нибудь… всё переиграем.
— Когда-нибудь? — тихо переспросила Алина. — Ты же обещал, что мы сделаем здесь ремонт к осени. Ты обещал, что мы начнем готовиться к ЭКО. А теперь ты отдаешь эту комнату маме? Навсегда?
— Почему навсегда? — встряла Антонина Петровна, поправляя шаль на плечах. — Пока живу — поживу. А там видно будет. Может, вы еще разведетесь, дело-то молодое.
Она сказала это с такой легкой надеждой, что Алину окатило холодом.
— Вы этого хотите? — спросила Алина, глядя прямо в водянистые, беспощадные глаза свекрови. — Чтобы мы развелись?
— Я хочу, чтобы мой сын был счастлив! — отрезала Антонина Петровна. — А с тобой он ходит как в воду опущенный. Тощая, вечно на работе, борща нормального не сварит. Не хозяйка, а недоразумение. Я вот Виталику говорила еще до свадьбы: «Смотри, сынок, яблочко-то с червоточиной».
Алина перевела взгляд на мужа. Он покраснел, но не от гнева на мать, а от стыда за то, что его разговоры всплыли наружу.
— Ты с ней это обсуждал? — прошептала Алина. — Ты обсуждал меня с ней? Мои недостатки? Наши проблемы?
— Ну, Алин, это же мама… — Виталий развел руками, словно это всё объясняло. — С кем мне еще поговорить? Ты вечно занята, у тебя отчеты, проекты. А мама всегда выслушает, посоветует.
— Посоветует? — Алина горько усмехнулась. — Что она тебе посоветовала, Виталик? Забрать у меня ключи от машины, «чтобы безопаснее было»? Переписать дачу на неё, «чтобы налоги меньше платить»? Я ведь помню тот разговор месяц назад. Ты сказал, что это твоя идея. А это была её идея, да?
В комнате повисла тишина. Тягучая, липкая, как паутина. Антонина Петровна перестала качаться в кресле. Её лицо хищно заострилось.
— Ты дачу не трогай! — взвизгнула она вдруг, отбросив маску интеллигентной дамы. — Дача — это святое! Виталик там всё лето горбатился! Имеет право!
— Виталик там горбатился? — Алина почувствовала, как внутри закипает ярость — та самая, очищающая, которая сжигает страх. — Виталик там шашлыки жарил с друзьями, пока я грядки полола и дом красила! На мои деньги краску покупали, между прочим!
— Деньги, деньги! — закричала свекровь, вскакивая. — Только и слышно от тебя! Меркантильная! Вцепилась в парня мертвой хваткой! Квартира её, видите ли! Да если бы не Виталик, ты бы тут плесенью покрылась от одиночества! Кому ты нужна такая, деловая колбаса?
— Мам, тише, соседи услышат, — испуганно пискнул Виталий.
— Пусть слышат! — бушевала Антонина Петровна. Она чувствовала силу. Она видела, что сын на её стороне — молчаливой, трусливой, но стороне. — Пусть знают, какая змея здесь пригрелась! Я, между прочим, уже вещи перевезла. Основную часть. Вон, в коридоре чемоданы. И комод мой завтра грузчики привезут. Так что смирись, милочка. Я здесь хозяйка теперь. Старшая женщина в роду! А ты — так, принеси-подай.
Алина медленно вышла в коридор. Действительно, у стены стояли два огромных чемодана, перевязанных скотчем, и стопки коробок. Свекровь не просто пришла просить комнату — она уже въехала. Это была спланированная оккупация. Блицкриг.
Она смотрела на эти чемоданы и вспоминала. Вспоминала, как три года назад, когда они только поженились, Антонина Петровна приходила к ним в съемную «однушку» и проверяла пыль на шкафах белым платком. Как она «случайно» выкинула любимую кружку Алины, потому что та была «слишком мрачной». Как она звонила Виталию ровно в тот момент, когда они садились ужинать, и держала его на телефоне сорок минут, жалуясь на выдуманные болезни.
Это не было заботой. Это была война за контроль. И Виталий был не трофеем, нет. Он был оружием в руках матери, которым она била по Алине.
— Значит, так, — Алина вернулась в комнату. Её голос звенел сталью. — Виталий, у тебя есть выбор. Прямо сейчас. Или ты берешь эти чемоданы, берешь свою маму под руку и вы едете к ней домой. Или…
— Или что? — насмешливо перебила свекровь, сложив руки на пышной груди. — Выгонишь? Мужа родного? На улицу?
— Или я вызываю полицию, — закончила Алина, не глядя на свекровь, буравя взглядом мужа. — И пишу заявление о незаконном вторжении. Ты здесь прописан, Виталик, да. Но права собственности не имеешь. А твоя мама здесь — никто. Посторонний гражданин. И находиться здесь она может только с моего согласия. А моего согласия нет. И не будет. Никогда.
Виталий побледнел. Он знал этот тон жены. Редко, очень редко, когда её доводили до края, в ней просыпалась дочь своего отца — полковника в отставке.
— Алин, ты чего? Какая полиция? — забормотал он, делая шаг к ней. — Ну это же мама… Ну куда мы сейчас? Вечер уже. Давай завтра обсудим, на свежую голову…
— Никаких завтра! — Алина отступила назад, не давая ему прикоснуться. — Я терпела три года. Три года я пыталась быть хорошей невесткой. Я глотала обиды, я закрывала глаза на твои сплетни за спиной, я дарила ей подарки, которые она передаривала соседкам. Хватит. Я хочу жить в своем доме. Одна. Точнее, с мужем. Но, похоже, мужа у меня нет. Есть маменькин сынок, который до сорока лет пуповину перерезать не может.
— Ах ты дрянь! — Антонина Петровна задохнулась от возмущения. — Виталик, ты слышишь? Она меня оскорбляет! В моем присутствии! Сделай что-нибудь! Будь мужиком!
