Надо Знать

Артем стоял у окна, сжимая в руке телефон, и самодовольно усмехался. Отражение в стекле улыбалось ему – успешному, состоявшемуся мужчине, который сегодня станет отцом… дважды. Мысли путались, создавая причудливый и постыдный коктейль из гордости, страха и предвкушения.

— Любовницу и жену в один роддом отвезли… — его собственный голос в трубке звучал на удивление спокойно и уверенно. — Нормально все будет! Дети — это счастье. Неважно, от какой женщины… Уверен, все обойдется. Свете скажу, чтобы держала язык за зубами, не болтала с соседками по палате. И Анну мою она в лицо все равно не знает. А жена даже не догадывается о существовании Светы. Ладно, дружище, я тебе позже позвоню!

Он отключился и глубоко вздохнул. Да, сегодня он станет многодетным отцом. У Анны – двойня, у Светы – пацан. Разве это не повод, чтобы вечером хорошенько посидеть с друзьями и отпраздновать свою мужскую состоятельность? Он чувствовал себя творцом собственной вселенной, властителем судеб, удачливым и ловким. Он сумел всё провернуть, всё устроить. Казалось, ничто не может омрачить его торжества.

Но вечером, когда он уже предвкушал первую рюмку в компании верных товарищей, раздался звонок. На экране вспыхнуло имя – «Анна». Сердце на мгновение ёкнуло, но он успокоил себя: наверное, зовёт на свидание к дочке, хочет похвастаться.

— Доченькой все хорошо, — голос жены был тихим, плоским, безжизненным, словно из глубины колодца. — А сын… он ангел теперь.

В этих словах была такая бездна леденящего отчаяния, что у Артема перехватило дыхание. Мир, который он так выстроил, дал трещину, и из трещины этой повеяло ледяным ветром неотвратимого горя.

— Анна, как так? Что случилось? Я приеду сейчас же… Что?.. — он затараторил, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Нет. Тебя все равно не пустят. Жди нас дома, — Анна повесила трубку, даже не попрощавшись, оборвав разговор на самой страшной ноте.

В тишине собственной гостиной Артем застыл, не в силах пошевелиться. Он представлял её, свою сильную, всегда собранную Анну, в больничной палате, одну с её невыносимой болью. Она отложила телефон и тихо всхлипнула. Это горе она переживет. Они все его переживут. Просто на это надо время. Но какого чудовищного количества времени и сил это потребует?

Артем в тот вечер отменил все встречи. Бутылка с коньяком так и осталась нетронутой. Вместо шумной компании он метался по квартире, бессмысленно пытаясь подготовить её к приезду жены и дочери. Его вселенная рухнула, и он беспомощно топтался среди обломков. Свете он ничего не рассказал, лишь сухо поздравил с рождением сына.

— Слушай, проблемы у меня… Неважно, не думай об этом. Сейчас главное, чтобы с тобой и сыном было все в порядке… — он говорил в трубку, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Да не отказываюсь я от отцовства! Сказал же, в свидетельстве я буду… Решим этот вопрос. Ладно, мне пора. И давай так, в ближайшее время не названивай и не пиши мне. Я про тебя и сына помню, просто мне сейчас нужно время. Хорошо?

— Все понятно, Артем… Ладно, давай делать так, как ты сказал, — в голосе Светы сквозила обида и разочарование. Она понимала, что теперь всё его внимание будет принадлежать жене, той, «законной», которая потеряла ребёнка. Но она знала, на что шла, связывая жизнь с женатым мужчиной, и потому смолчала, затаив обиду глубоко в сердце.

Анна, вернувшись домой, была похожа на тень. Она делала для дочери всё, что нужно, механически, с пустыми, потухшими глазами. Смотреть на новорождённую девочку без боли она не могла – в каждом её вздохе, в каждом движении ей чудился призрак того, второго, того, кого они потеряли. Однако где-то в глубине души она понимала, что ради дочери ей просто необходимо собрать осколки своей души воедино и попытаться жить дальше. Артем постоянно твердил об этом.

— Хочешь, запишемся к психологу? Возможно, тебе нужны будут какие-то препараты… Чтобы помочь, — предлагал он осторожно, наблюдая за её безучастным лицом.

— Возможно, — тихо, почти шёпотом, ответила Анна, пеленая дочь. — Я пока обойдусь духовными практиками.

— Дорогая, ты же мне обещала, что бросишь свои ведьмовские штучки, — вспылил Артем, с раздражением вспоминая странные, как ему казалось, увлечения жены.

— Всё нормально. Не переживай за меня. Просто… ты так хотел большую семью. Ты так хотел много детей. А наш сын… — голос её оборвался.

— Поплачь, если тебе так будет легче. Я буду рядом, — Артем попытался обнять её, но она резко, почти отчаянно отстранилась.

— Не надо. Слезы не помогут. Ничего не поможет. Его уже не вернуть. Ты можешь его вернуть? Нет! Тогда оставь меня одну, я должна пережить это горе одна!

Анна ушла в другую комнату, захлопнув за собой дверь. Артем остался один, взял на руки спящую дочку. Она была такая маленькая, беззащитная и так трогательно пахла детством и невинностью.

— Как же это могло произойти? — сдерживая подступающие рыдания, прошептал он. — Почему с нами? Почему со мной?

И в этот момент он с острой, почти физической болью почувствовал, что хочет взять на руки другого ребёнка. Того сына, которого ему родила Света. Мысль была предательской и ужасной, но она пришла и поселилась в нём, мучая и терзая.

ПРОШЛО ДВА МЕСЯЦА

Жизнь понемногу возвращалась в свое русло, но в их доме навсегда поселилась тихая, приглушённая печаль. Анна напевала дочери колыбельную, когда Артем наконец вернулся домой. Было далеко за полночь, он даже не удосужился предупредить. Женщина тихо вышла из детской и посмотрела на мужа усталым, вопрошающим взглядом.

— Анна, поговорить надо. Время не подходящее, я понимаю, но вопрос надо решать прямо сейчас, — его голос дрожал, а руки заметно тряслись.

— Что случилось? — в её голосе прозвучала тревога.

— У меня есть сын. От другой женщины. Он родился в тот же день, что и наша дочь, — Артем сделал паузу, пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями. — Но сегодня случилась трагедия… Его мать… она погибла. Кусок наледи упал с крыши, когда она гуляла с коляской. С ребенком все в порядке, даже не зацепило. А её… её больше нет.

Он всхлипнул, не в силах сдержать слёзы. Анна замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. Она почувствовала, как пол уходит из-под ног, а комната начинает медленно плыть перед глазами.

— Ты о чём? К чему ты ведёшь? — её собственный голос показался ей чужим, доносящимся издалека.

— Ребенок записан на меня. Варианта теперь два. Первый: я пишу отказ, и мой сын растет в детдоме. Второй: мы забираем ребенка к себе и растим его, как своего.

Анна пошатнулась и медленно, как подкошенная, сползла на пол. Артем опустился рядом, взял её холодную, безжизненную руку в свою. Она не сопротивлялась. Новость, которую принес муж, ударила с такой силой, что выжгла внутри всё – и боль, и гнев, и остатки надежд. Осталась лишь пустота и ледяное оцепенение.

— Я прошу тебя, я умоляю… Это мой сын. Он маленький и нуждается в заботе. Ему нужна мать! Сейчас ему нужна мать, а уже потом отец. Я говорю сразу, и ты должна это понимать, что обратной дороги не будет. Поэтому подумай хорошо. Утром, край вечером, мне нужен от тебя ответ. Анна, это ведь не просто мальчишка. Это мой ребенок, сын. Мой родной сын. Я хочу быть с ним. Ты готова пройти вместе со мной этот путь?

— А… а сейчас он где? — тихо, едва слышно, спросила Анна, прикрыв глаза, словно пытаясь спрятаться от невыносимой реальности.

— Он у подруги Св… подруга его матери забрала мальчика к себе. Она тоже недавно родила и обещала помочь первые дни. Я знаю, как тебе тяжело. Всё навалилось. Это… Прости меня, Анна! Я на колени перед тобой…

— Утром мы едем за сыном. Во сколько эта подруга просыпается? Наверное, лучше будильник поставить. Иначе проспим, — Анна медленно, с нечеловеческим усилием поднялась с пола и, не глядя на мужа, пошла в спальню.

Артем, ошеломлённый и потрясённый её реакцией, поплёлся следом. Он ожидал слёз, истерик, обвинений – всего, чего угодно, но только не этого ледяного, неестественного спокойствия. Анна вела себя так, будто супруг сообщил ей о предстоящем походе в магазин, а не о самом чудовищном предательстве в их жизни. Она не устроила скандала. Не стала кричать. Она молча поставила будильник и легла в кровать, отвернувшись к стене.

Все необходимые документы были оформлены с пугающей быстротой. Маленький мальчик, названный Мишей, постепенно привыкал к новому дому, к новой маме, к сестрёнке. Анна относилась к нему с удивительной, почти болезненной нежностью. Казалось, она не делала никаких различий между ним и своей кровной дочерью. Два малыша стали для неё абсолютно родными. Артем с облегчением думал, что страшная случайность каким-то непостижимым образом вернула Анне сына. Он боялся признаться самому себе в этой чудовищной мысли, но эта трагедия была как нельзя кстати. Ему больше не придётся разрываться между двумя семьями, врать и изворачиваться. Теперь его дети были под одной крышей. И жена, казалось, простила его.

Всё складывалось почти идеально почти год. Но потом с Анной стали происходить странные, пугающие вещи.

Она собирала подросших детей на прогулку. Брат с сестрой, два маленьких урагана, носились по квартире, стягивая с себя только что надетые колготки и кофточки, смеясь и радуясь своей безнаказанности. Анна уже была без сил.

— Так! — грозно прикрикнул Артем, появляясь в дверях. — Детвора, хватит маму доводить. Сели ровненько и собираемся на прогулку.

— Ой, Артем, перестань. Не будут они сидеть спокойно. Это же дети. Но ничего, скоро они подрастут и смогут сами одеваться. Ну а мы… Нам остается только ждать. Но лично я была готова к тому, что наша двойня вырастет очень активной. Они ведь до рождения так пинались, что все ребра мне отбили.

Артем с нарастающей тревогой посмотрел на жену. Она, конечно, по документам была матерью обоим детям. Да и между собой они договорились, что не будут посвящать посторонних в подробности происхождения Миши. Но Анна-то прекрасно понимала, что это не её родной ребёнок. Тогда зачем она говорит о том, как «они» пинались? Это была её попытка сблизиться, стереть грань? Или что-то более тревожное? Может, ей всё же нужен психолог? Да и ему самому не мешало бы сходить – чем старше становился Миша, тем сильнее он походил на Свету. При одной этой мысли у Артема сжималось сердце. Бедная, бедная Света…

Анна с улыбкой одела детей. Дочери повязала розовый шарф, а сыну голубой. Мальчишка недовольно оттягивал колючую шерстяную ткань.

— Не кутай моего ребенка! — раздался у него за спиной тихий, но отчётливый шёпот.

Артем резко обернулся. В комнате никого, кроме них, не было.

— Что значит, не кутай! Там ветер сильный, — не поворачивая головы, сказала Анна, завязывая шарф. — И что значит, твой ребенок? Это наш ребенок! Я его родила, и я прекрасно знаю, как надо одевать детей по погоде!

— Анна, ты что? — испуганно спросил Артем, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Я ничего не говорил.

— Говорил. Я слышала. Ты сказал: не кутай моего ребенка, — тут уже испугалась сама Анна. Она отчётливо услышала эти слова, но они прозвучали тихо, словно сквозь сон или наваждение.

Артем решил не развивать тему, но в душе его поселился твёрдый, холодный камень беспокойства. С женой явно творилось что-то неладное. Да и его собственные нервы были на пределе. Он всё чаще стал вспоминать Свету. Её смех, её взгляд. Он чувствовал себя чудовищно виноватым – перед ней, перед Анной, перед всеми. Он был жив, здоров, его дети росли рядом, а её не стало. И эта мысль съедала его изнутри.

Однажды мужчина вернулся с работы поздно, уставший и измотанный. Он мечтал только о тишине, горячем душе и кровати.

В тот день в офисе появилась новая сотрудница – Леночка. Молодая, очень красивая, с лукавым, обещающим взглядом. Она целый день крутилась вокруг него, задевала «случайно», стреляла глазками. Ещё год назад он, возможно, клюнул бы на эту удочку. Но после истории со Светой мысль о новом романе, о новой лжи вызывала у него лишь тошноту и отвращение. Он холодно отшил красотку, и это невероятно злило его – злило на себя, на свою слабость, на эту всю ситуацию.

В коридоре его встретила Анна. Она стояла неподвижно, словно статуя, и смотрела на него спокойным, но пронзительным взглядом.

— Я предупреждаю: если у тебя появится другая женщина, то меня и двойняшек ты больше не увидишь. Ты ведь хотел большую семью, много детей? Так вот, еще один случай неверности — и тебе придется начинать заново… заново создавать семью.

Артема снова пронзил ледяной страх. Она опять говорит «двойняшки». И ещё он был смертельно напуган тем, что кто-то мог донести ей о Леночке. Как иначе она могла узнать? Мысль, что за ним следят, что его жизнь — под колпаком, была невыносимой.

— У меня нет никого. И быть не может, — устало, почти автоматически ответил он. — Ты записалась к психологу?

— Мне он не нужен. Я в порядке, — отмахнулась Анна. — Детей я уложила. Ты пока на кухне посиди, поужинай. В спальню не заходи.

— Почему? — Артем вытянул шею, пытаясь разглядеть что-то в тёмной спальне. Свет уличного фонаря выхватил из мрака странную картину: на полу горели высокие тонкие свечи, лежала пухлая, потрёпанная книга, стояла металлическая миска и лежал… нож.

— Что ты там делаешь? Что это такое? — он попытался отодвинуть жену и войти в комнату, но она вцепилась в косяк двери, яростно защищая своё пространство.

— Мне нужно провести ритуал, — прошипела она, и в её глазах горел незнакомый, дикий огонь. — Ты не имеешь права входить!

— Какой ритуал, о чём ты? Что за бред?

— За мной ходит… Света. Она со мной говорит и не дает нормально общаться с моим сыном, — Анна встала в позу, готовая обороняться до последнего. — Если я этого не сделаю, то может случиться страшное. Я чувствую, чувствую!

— Дорогая, ты ведь обещала мне, что не будешь заниматься этой чёрной магией! Мы ведь договорились! Это небезопасно! — умолял он, чувствуя, как паника сжимает ему горло.

— А ты мне когда-то обещал, что будешь верен. И что теперь? — её крик был резким, истеричным, несмотря на спящих в соседней комнате детей.

— Господи… Я думал, мы уже обсудили это. Всё позади.

— Обсудили, конечно. И мне повезло, что все получилось так, как я задумала, — с какой-то отрешенной, жутковатой улыбкой сказала Анна. — Иначе… Иначе мы с тобой сейчас не были бы счастливыми родителями двойни…

Тишина повисла в воздухе, густая и зловещая. Артем почувствовал, как кровь стынет в его жилах.

— Что ты сказала? Я не понял, при чём здесь ты? Что ты задумала? — он медленно, словно боясь спугнуть ужасную догадку, подошёл к ней ближе. — Разве ты имеешь отношение к тому, что случилось со Светой?

Анна пришибленно посмотрела на него, и в её глазах мелькнул неподдельный, животный ужас. Ей удавалось хранить свою страшную тайну так долго… а теперь она сама, своими словами, распахнула двери в тот кошмар. Она закрыла глаза, и память против её воли потащила её назад, в тот роддом, в ту палату, где всё и началось…

Анна молча, с пустыми глазами, гладила крошечные голубые пинетки. В это время её дочь жалобно плакала в своей кроватке. Комплект вещей для новорождённого сына так и остался лежать в сумке. Сегодня она смогла нарядить только одного своего ребёнка. Боль была настолько всепоглощающей, что не оставалось места даже для слёз.

— Подруга! Эй, подруга! — тихий голос вывел её из оцепенения. — Я понимаю… Хотя, нет. Не понимаю и не представляю, что ты сейчас чувствуешь. Никому такого не пожелаю. Но у тебя есть дочь. Она маленькая и очень нуждается в тебе. Посмотри, как жалобно плачет. Голодная, наверное. Помоги ей, а она поможет тебе.

Анна медленно обернулась. Позади неё стояла соседка по палате и неловко укачивала своего новорождённого малыша.

— Да, спасибо. Конечно, вы правы. Мне надо заняться дочерью, — Анна резко поднялась с кровати, подчиняясь чужой воле, словно автомат.

Когда сытая малышка уснула, на губах Анны мелькнула слабая, почти незаметная улыбка. Потом она с благодарностью посмотрела на соседку. Такая простая, житейская забота ненадолго оторвала её от пучины горя и напомнила о долге. Соседка улыбнулась в ответ и шепнула:

— Ну и хорошо. Все правильно. Надо занять голову и руки, чтобы было не так больно. Меня, кстати, Света зовут. И давай на «ты».

— Анна… А у тебя первый ребёнок?

— Первый. И думаю, что последний. Знаешь, я этих мужиков теперь к себе близко не подпущу.

— А я надеюсь, что у меня ещё будут дети. И мой муж хочет большую семью.

— Вот видишь, у тебя муж… А у отца моего малыша уже есть семья. И жена, и дети. И так тоже бывает… Ой, прости, тебе неприятно это слышать, я понимаю.

Но Анна только пожала плечами. Странное чувство облегчения вдруг шевельнулось в ней. Оказалось, что не все в этом мире прекрасно и безоблачно. Кто-то тоже страдает, кто-то тоже совершает ошибки. Эта мысль, как ни чудовищно это звучало, немного смягчила её собственную боль.

— Да, так бывает. Не виню, — солгала она, чтобы услышать продолжение.

— И хорошо, что не винишь… Я не планировала вообще никаких отношений, обожглась как-то. Правда, детей хотела. И тут появился он. Хороший мужчина. Обеспеченный. Женатый. Мы с ним на берегу всё решили. И про детей тоже. Он был доволен, ведь я не полезу к нему в семью. А наследников он жаждал. Причём, ему, как мне кажется, всё равно, от какой женщины. Главное, побольше детей. Забавный…

У Анны вдруг защемило сердце. Появилось смутное, но очень сильное предчувствие беды. Она пристально посмотрела на Свету. Та в это время отвлеклась на сообщение, которое только что пришло на телефон.

— «Как вы там?» — прочла Света сообщение вслух. — «И пожалуйста, не сильно откровенничай с соседками по палате. Моя жена в этом же роддоме».

— «Ок», — сухо ответила Света, и на её лице появилась недовольная гримаса. Видно было, что ситуация её всё больше тяготит.

— А как зовут твоего… этого мужчину? — спросила Анна, и голос её дрогнул.

— А? — Света оторвалась от телефона. — Артём. Его зовут Артём.

Мир рухнул для Анны в тот же миг. Когда Света уснула, она подошла к её кровати. Долго, до боли в глазах, вглядывалась в лицо чужого младенца, выискивая знакомые черты. Потом, дрожащими руками, взяла телефон Светы. Пароль не стоял. И всё подтвердилось. Последние сообщения, фотографии… Отцом этого мальчишки был её Артем. Именно с ним эта женщина «развлекалась» последний год, пока она, Анна, носила под сердцем его детей.

— Детей она хотела, — сжала кулаки Анна, и в душе её вскипела ярость, холодная и всепоглощающая. — А семью разрушать не хотела!

Она украдкой сняла крошечную антицарапку с кулачка младенца и аккуратно взяла с подушки длинный светлый волос Светы. Она ещё не знала, как именно применит эти вещицы, но была абсолютно уверена: их время придёт. А ещё она твёрдо решила, что ничего не скажет Артему. Пока у неё не будет готового плана мести, его связь со Светой должна оставаться тайной.

И её час пробил несколько месяцев спустя.

— Дорогая, я сегодня буду поздно. На работе аврал. Совещание только в шесть вечера начнется. Думаю, что приеду не раньше полуночи, — Артем торопливо собирался на работу, не глядя на неё.

— Да, конечно. Я понимаю, — Анна прекрасно поняла, что муж поедет к Свете.

Когда дверь закрылась, на её лице расплылась недобрая, торжествующая улыбка. Она достала из тайника спрятанную от мужа старую, потрёпанную книгу – наследие её бабки, знавшей толк в тёмных искусствах. И нашла там то, что искала.

— Прости, малыш. Ты не виноват ни в чём. Но твоя мать поступила со мной очень плохо. За это я сделаю ей ещё хуже. Но не переживай, я о тебе позабочусь. Ты станешь моим ребеночком. Заменишь мне сыночка, который спит в облаках.

Она поцеловала антицарапку, а волос Светы положила в металлическую миску. Всё было готово для страшного ритуала. Оставалось лишь произнести древние, запретные слова…

— Что? Что ты сказала? Ты причастна к этому? — голос Артема дрожал от ужаса. Он смотрел на жену, и не мог поверить в то, что прочёл в её глазах.

— Нет. Конечно, нет. Я имела в виду, что задумала вырастить твоего сына, как своего… И у меня получается… — Анна отвернулась, но было уже поздно. Тень правды мелькнула между ними, и скрыть её было невозможно.

Артем тяжело выдохнул.

— Хорошо. Да. Я так и подумал.

Он ещё раз бросил взгляд на странные атрибуты в спальне. Он не поверил ей. Но выяснять правду сейчас, здесь, в полумраке, с человеком, который, возможно, переступил самую страшную грань, было смертельно опасно. Мысли путались. Если она способна на такое… что она может сделать с ним? С детьми? Её нужно было остановить. Обезвредить. Но как?

— Анна, я сегодня очень устал. Пожалуйста, проведи свой ритуал завтра. Сейчас я хочу отдохнуть.

Женщина молча кивнула. Всё равно такое действие требует тишины и уединения. Она сделает это потом. Как-нибудь, когда он уйдёт с детьми на прогулку.

Утром на кухне царила обычная суета. Анна хлопотала у плиты, дети доедали завтрак, Артем допивал кофе. И вдруг…

— Хватит! — пронзительный крик Анны разорвал утренний покой. — Хватит! Не лезь в мою семью!

Она схватила со стола нож для хлеба и беспомощно потрясла им в воздухе, обращаясь в пустоту.

Дети тут же расплакались от испуга. Артем в ужасе схватил их и оттащил в сторону. Анна же продолжала стоять посреди кухни, размахивая ножом и угрожая невидимому врагу.

— Я уже не боюсь, — донёсся до неё один лишь ей слышный насмешливый шёпот. — Мне нож не страшен!

— Прочь! — заорала она снова, и в её глазах было безумие.

Пока жена металась по кухне, рыдая и крича, Артем, с дрожащими руками, заперся с детьми в спальне и набрал номер службы спасения.

Всё произошло очень быстро. Приехала бригада, и Анна оказалась в руках чужих, сильных людей. Она вырывалась, брыкалась, проклинала всех и вся, продолжая угрожать призраку Светы. А тот, невидимый никому, кроме неё, следовал за ней по пятам, беззвучно шепча на ухо свои страшные слова.

— Тебе не поверят… Тебе никто не поверит… Лучше замолчи, иначе то количество лекарств, которое тебе дадут, лишит тебя возможности говорить… Успокойся, Анна, я за тобой пригляжу…

— Да она совсем с катушек слетела! Я за себя и детей боюсь, — Артем, бледный и растерянный, говорил по телефону своему другу. — А ведь я так просил её, сразу после возвращения из роддома просил: сходи к психологу, помоги себе… А что теперь? В больничке лежит… Да, сама все бумаги подписала, согласилась на лечение… Не знаю, доктор руками разводит. Говорит, что терапия не помогает. Даже хуже становится. Голоса в голове слышит…

Да, жене придётся подлечиться подольше. В таком состоянии ей к детям нельзя.

Анне и правду ничего не помогало. Она либо пребывала в полной, звенящей пустоте, либо слышала один лишь голос Светы. Та не отходила от неё ни на шаг, став её вечным, проклятым спутником.

— Я теперь с тобой буду… Не знаю, почему не могу к детям уйти. Но, наверное, ты мое наказание. А я твое…

— Уйди, прошу, замолчи! Голова лопнет, — слабо, почти беззвучно простонала Анна, не замечая, как рядом медсестра что-то тщательно записывает в её историю болезни. — Света, пощади. Я ведь забочусь о наших детях.

— Не могу уйти. Я привязана к тебе. Но не переживай. Я не буду сильно надоедать. Так, иногда поболтаем и всё. Я же понимаю, каково тебе сейчас. Совсем одна, совсем без поддержки. Но я тебе её окажу, — призрак прыснул от беззвучного смеха.

Анна в отчаянии замахнулась, пытаясь схватить воздушное видение.

— Ой, ну хватит! Иначе заставят примерить смирительную рубашку.

Анна закрыла глаза, побеждённая. Как там без неё дети? Как Артем? А она… что будет с ней? Останется ли в её жизни что-то, кроме этих бесконечных больничных стен, запаха лекарств и призрачного шепота?

Вдруг ей стало невыносимо горько и обидно. Это была чудовищная несправедливость! Она, обманутая, преданная, доведённая до отчаяния, — здесь, в заточении. А он, виновник всего, источник всей этой боли, — дома, с детьми. На свободе. Волен делать всё, что захочет.

— Все вольны делать то, что хотят, — с наслаждением прочла её мысли Света. — Только нельзя забывать о границах, которые ты не можешь переходить. Ты захотела наказать меня за гадкий, да, признаю, за очень гадкий поступок. Но почему-то решила, что имеешь право лишить меня жизни. На зло ответила ещё большим, самым ужасным злом. Справедливо? Подумай об этом, когда будешь завидовать Артему.

Анна сжала кулаки и тихо заплакала. Была ли права Света? Возможно. Но от этой мысли не становилось легче. Только хуже. Безнадёжнее.

— Ну-ну, — голос призрака звучал почти утешительно. — Артем обычный, совершенно обычный слабый мужчина. Его можно винить, ненавидеть, хотеть отомстить. Но как сложится его судьба, не нам решать. За свои грехи каждый будет отвечать самостоятельно. Рано или поздно это произойдет. Я за свою, наверное, уже отвечаю. Ты, думаю, тоже… Кстати, у Артема пока всё хорошо. Вот как бывает, да? Сам заварил кашу, а расхлебывать не ему… Что же, значит, такова судьба.

Судьба… Словно железные цепи, сковывающие волю.

Артем вскоре сошёлся с той самой Леночкой с работы. Она с радостью взяла на себя заботу о его детях, а потом родила ему ещё одного ребёнка. Позже у многодетного отца появилась Люба. Их общего ребёнка женщина с лёгкостью оставила отцу и умчалась в поисках новой любви. Ещё через десять лет в его жизни возникла Лера. Но родить ему она так и не смогла. Или не захотела.

А на скрипучей больничной койке сидела Анна. От обилия сильнодействующих лекарств она говорила очень тихо и невнятно, поэтому предпочитала вести бесконечные диалоги со своей незримой, вечной спутницей мысленно. Та, казалось, понимала её. Или просто делала вид, что понимает.

А может, и не было никогда никакой Светы. Ни её шепота, ни её насмешек. Может, это всё было лишь порождением её собственного, измученного виной и болью разума, который медленно и неумолимо погружался во тьму, пытаясь найти хоть какое-то объяснение тому кошмару, в который превратилась её жизнь. И в этой тихой, безнадёжной тьме не осталось ничего, кроме призраков прошлого и горького осознания той цены, которую приходится платить за ошибки, ложь и попытку взять в свои руки то, что принадлежит только судьбе.

Тихий деревенский вечер окутывал окрестности мягким сумраком, когда Антонина Семеновна, которую все в деревне звали просто баба Тоня, вышла из своего старенького домика и, подойдя к соседнему забору, трижды стукнула костяшками пальцев по оконному стеклу. Стекло отозвалось глухим, но знакомым стуком. Спустя мгновение в окне показалось удивленное, иссеченное морщинами лицо соседки Степановны. Она широко распахнула старую, скрипучую дверь и появилась на крылечке, подоткнув непослушную прядь седых волос.

— Тоня, родная, чего это ты стоишь, словно чужая на пороге? Заходи, не стесняйся, я как раз чай ставлю, — прокричала она через весь двор, но в голосе ее уже читалось беспокойство.

— Нет уж, Мария Степановна, спасибо, не зайду, — голос Антонины дрожал, и она сама удивлялась этой внезапной слабости. — Дело у меня к тебе, важное, очень важное. Слушай, соседка, мне надо в город, в самую что ни на есть областную больницу собираться. С направлением, срочным таким. С глазами моими беда приключилась, совсем измучилась я. Слезятся они без передыху, всё расплывается передо мной, будто в густом тумане, а по ночам так болят, что свет белый не мил. Доктор наш, молодой еще, поглядел и руками развел — нужна, говорит, операция, и срочно, иначе… иначе вовсе ослепнуть могу. Куда ехать, как — ума не приложу, одна я, совсем одна. Но, думаю, мир не без добрых людей, подскажут, направят, куда надо.

— Тонечка, родимая, конечно, конечно, поезжай, не медли! — тут же отозвалась Степановна, переступая с ноги на ногу в своих стоптанных тапочках. — За хозяйством твоим присмотрю, за козочкой твоей Машкой, за курочками, за всем-всем! Не переживай ты так! Ты правду говоришь — одной в темноте остаться, это ж каким горем обернуться может? Поезжай, да хранит тебя Господь!

Антонине Семеновне было далеко за семьдесят. Жизнь ее, долгая и невероятно трудная, помотала ее по свету, испытывала на прочность, била так, что, казалось, уже и подняться нельзя. Но она поднималась. И в конце концов, словно раненая птица, нашла себе пристанище здесь, в этой тихой деревушке, в домике, доставшемся от давно почивших родственников. Дорога в город казалась ей бесконечной и пугающей. Сидя в тряском автобусе, она сжимала в руках свою потрепанную сумку и без конца крутила в голове одну и ту же тревожную мысль.

«Ножом… ножом будут к глазам моим прикасаться? Да как же это возможно? Хоть и говорил доктор, успокаивал: «Не бойтесь, бабушка, операция не сложная», а сердце-то ноет, предчувствием каким-то тяжелым сжимается. Страшно. Ой, как страшно-то одной».

В больничной палате, куда ее определили, было чисто, пахло лекарствами и тишиной. У окна на койке лежала молодая еще женщина, а напротив, такая же, как и она, пожилая. От этого соседства на душе у Антонины Семеновны стало чуть спокойнее. Она устало опустилась на предложенную ей кровать и подумала: «Вот ведь напасть какая, горе-то мое не одиноко. И молодых, и старых эта хворь не щадит».

После обеда, который здесь называли «тихим часом», в палату нагрянули родственники. К молодой женщине примчался супруг с сынишкой-школьником, нагруженные пакетами с фруктами и соком. К другой соседке пришла дочь с мужем и маленькой, кудрявой внучкой, которая звонко смеялась и болтала без умолку. Они окружили свою маму и бабушку заботой, вниманием, теплыми словами. В палате стало шумно, весело и… невыносимо одиноко. Антонина Семеновна отвернулась к стене и смахнула предательскую слезу. Никто не пришел к ней. Никто не принес ей ни яблочка, ни простого доброго слова. Она была здесь совершенно одна, всеми забытая, никому не нужная старуха. Сердце сжалось от горькой, пронзительной зависти и безысходной тоски.

На следующее утро состоялся обход. В палату вошла женщина-врач в белоснежном, идеально отглаженном халате. Она была молода, красива и излучала такое спокойствие и уверенность, что бабе Тоне сразу стало легче.

— Ну как наше самочувствие, Антонина Семеновна? Как настроение, боевое? — голос у доктора был низкий, бархатный, полный неподдельного участия и тепла.

— Ничего, ничего, дочка, терпим, куда деваться-то, — засуетилась бабушка. — Извините, милая, а как вас по имени-отчеству величать-то?

— Вероника Петровна. Я ваш лечащий врач. А вы, Антонина Семеновна, расскажите мне, а к вам кто-нибудь из родных придет? Дети есть? Может, кого предупредить надо?

Сердце бабы Тони екнуло. Она опустила глаза и прошептала первую пришедшую на ум отговорку, горькую и такую далекую от правды: «Нету, доченька, нету у меня никого. Бог деток не дал…»

Врач ласково погладила ее по руке, что-то отметила в истории болезни и вышла из палаты. А Антонина Семеновна осталась сидеть на кровати, и ее будто кто-то обжег изнутри. Совесть зашевелилась, застучала в висках. «Зачем? Зачем я соврала этой доброй женщине? Зачем отреклась от самого святого, что было в моей жизни? Ведь это же неправда, неправда!»

Она не хотела бередить старую, незаживающую рану, ту боль, с которой прожила почти всю свою жизнь. Боль эту она носила в себе, как ношу, с каждым годом она лишь становилась тяжелее и острее. Ведь была у нее дочка. Ненаглядная, любимая, единственная доченька — Верочка.

Много лет назад, в юности, повстречала она Петра, фронтовика, инвалида, оставшегося без руки. В те послевоенные годы, когда мужчин на всех не хватало, она не раздумывала долго и вышла за него замуж. Первые годы жили душа в душу, родилась дочурка, а потом Петр сильно занемог. Слег в одночасье, и сколько его ни лечили, какие знахари ни пытались помочь — ничего не спасало. Похоронила она мужа и осталась одна с крохотной дочерью на руках.

Антонина в молодости была писаной красавицей — статной, румяной, с густой косой. Работала на ферме, из последних сил тянула лямку. И вот однажды в их глухую деревню забрел по работе Николай, городской житель, мужчина видный и бойкий на язык. Он сразу приметил красивую вдовушку, стал за ней ухаживать. А она, изголодавшаяся по простому мужскому вниманию и ласке, потеряла голову. Когда пришло время Николаю уезжать, он стал настойчиво уговаривать ее бросить все и поехать с ним.

— Вера у меня маленькая, Коля, куда же я с ней? — пыталась возражать она.
— Оставь дочку своей маме, ненадолго! — убеждал он. — Устроимся, жизнь наладим — и сразу же заберем. Я тебе обещаю! Золотые горы готов перед тобой поставить!

И она, молодая, глупая, поверила его сладким речам, его обещаниям светлой жизни. Ей так не хотелось влачить жалкое существование в забытой Богом деревне! Она оставила пятилетнюю Верочку у своей старенькой матери и уехала с любимым на другой край земли, на Дальний Восток. Ехали почти неделю в переполненном поезде.

Устроились с Николаем на работу. Сначала она часто писала матери, слала весточки, но потом они стали постоянно переезжать — Николаю не сиделось на одном месте. Каждый раз, когда она заговаривала о дочери, он отмахивался: «Вот устроимся как следует, вот появится свой угол — сразу заберем!» Письма от матери приходили все реже, а потом и вовсе прекратились. Сначала она постоянно думала о дочке, плакала по ночам, но с годами боль притупилась, стала глухой, привычной. Николай лишь отшучивался: «Вот своих родим — и твою заберем!» Но Бог больше не давал ей детей. Как будто наказывал за тот страшный, роковой выбор. А потом Николай запил, стал поднимать на нее руку. Так и прошли в скитаниях и унижениях двадцать пять долгих лет. И остановилась эта карусель только тогда, когда Николая убили в пьяной драке.

Похоронив мужа, Антонина продала их убогое имущество и на последние деньги поехала назад, в родные края, к матери и дочери. Она ехала с надеждой и со страхом, не зная, как посмотрит в глаза своей взрослой дочери, которую бросила ради призрачного счастья.

Но в деревне ее никто не ждал. Мать умерла несколько лет назад, а о дочери никто ничего толком не знал — приезжала, мол, на похороны и уехала. Родительский дом стоял заколоченный, покосившийся. Она пробыла там три дня, пытаясь хоть что-то выведать у соседей, но тщетно. Сходила на кладбище, положила на могилу матери скромные полевые цветы и уехала прочь, навсегда, заливаясь слезами горького раскаяния. Перебралась в другую область, в незнакомую деревню, где и жила все эти годы в полном одиночестве, каждый день корила себя и мысленно просила прощения у своей ненаглядной Верочки. «Если бы можно было все вернуть, я бы ни за что не променяла свою кровиночку ни на какие золотые горы! Но прошлое не воротишь…»

В ночь перед операцией баба Тоня не могла сомкнуть глаз. Несмотря на все успокоения доброй Вероники Петровны, ее сердце сжималось от тревоги. Ей даже захотелось открыться врачу, рассказать ей всю свою горькую правду, признаться в обмане.

— Все будет хорошо, Антонина Семеновна, я вам обещаю. Вы будете прекрасно видеть, боли уйдут, — ласково гладила ее по руке Вероника Петровна перед сном.

Но тревога не отпускала. А под утро ее вдруг осенила странная, будоражащая душу мысль: «Господи, да ведь мою дочку тоже Верочкой звали… И отчество у нее было Петровна, в деда… Неужели это просто совпадение? А взгляд у этой врачихи такой знакомый, добрый, родной… Надо утром обязательно спросить ее фамилию… Вдруг?..»

Но утром за ней рано пришла санитарка, и ее, взволнованную, повезли в операционную. Спрашивать было уже некогда. После операции она долго отходила от наркоза, а когда finally проснулась, то обнаружила, что глаза ее туго забинтованы. Кругом была абсолютная, пугающая темнота. Ей стало невыносимо страшно. «А вдруг я так и останусь в этой черной яме? Навсегда?»

Она слышала, как в палате ходят, разговаривают ее соседки, а она лежит беспомощная и ничего не видит. Вдруг она почувствовала чье-то присутствие рядом. Кто-то нежно принялся снимать с ее глаз повязку. Когда последний слой бинта был убран, Антонина Семеновна осторожно, боясь разочарования, приоткрыла веки. Перед ней стояла медсестра.

— Ну как, видите? Сейчас доктора позову, — улыбнулась та.

Пришел хирург, мужчина, который делал операцию. Он внимательно посветил ей в глаза и удовлетворенно хмыкнул: «Так-так, отлично, все просто замечательно. Бабушка, теперь главное — беречь себя, не плакать, не перенапрягаться, и все у нас будет хорошо».

Врач ушел, а медсестра, улыбаясь, поставила на тумбочку рядом с кроватью пакет. «Вам это Вероника Петровна передала. Яблочки, лимончик от простуды и конфетку к чаю. Говорила, что витамины вам сейчас очень нужны. Она сегодня на выходном».

— Ой, голубушка, да как же это так… — растерялась баба Тоня. — Сама врач, а мне, старухе, гостинцы носит… Словно солнышко какое в палату зашло…

Веронику Петровну она ждала с нетерпением, смешанным с каким-то смутным, непонятным предчувствием. Врач пришла только через два дня, к вечернему обходу. Когда она вошла в палату, Антонине Семеновне снова показалось, что в комнате стало светлее, будто и вправду взошло солнце. А в руках у Вероники Петровны был какой-то официальный конверт, и бабушка всем своим нутром, всей своей израненной душой почувствовала, что в этой бумаге кроется что-то очень важное и волнующее.

— Добрый вечер, мамочка, — тихо, так, чтобы не слышали другие, сказала Вероника Петровна, подходя к ее кровати.

Антонина Семеновна замерла. Сердце бешено заколотилось где-то в горле. — Добрый вечер, милая… А почему это вы меня мамой называете? Мне, конечно, лестно, но…

— А потому что вы и есть моя мама, — голос врача дрогнул, и в ее глазах блеснули слезы. — Мамочка, это я. Твоя Верочка. Я тебя так долго искала! Я так рада, что мы наконец нашли друг друга!

Она опустилась рядом на кровать и обняла окаменевшую от неожиданности старуху. Та не могла поверить. Ей казалось, что это сон, мираж, порождение ее больного воображения.

— Доченька? — выдохнула она, едва слышно. — Это правда ты? Ты ли это? Как ты меня нашла? — Она впилась глазами в лицо врача, стараясь разглядеть в нем черты той маленькой девочки, которую она когда-то оставила. Слезы текли по ее морщинистым щекам ручьями, и она даже не пыталась их смахнуть.

— Тихо-тихо, мамочка, плакать нельзя, это сейчас самое главное правило! — улыбаясь сквозь слезы, сказала Вероника Петровна и сама вытерла глаза. — Когда я взяла в руки твою историю болезни, я обратила внимание на фамилию — Семенова. Она была и у меня до замужества. А потом я увидела имя и место рождения… и все внутри у меня перевернулось. Я не знаю, почему ты сказала, что у тебя нет детей, и я ни капли не обижаюсь. Жизнь складывается по-разному. Я все рассказала мужу, Матвею, он у меня кардиолог. Он сам настоял на том, чтобы сделать генетический тест, чтобы все было наверняка, по всем правилам. Он сам взял анализы и все организовал. И вот он, результат. Вот официальное подтверждение. Ты — моя мама. Я — твоя дочь.

Антонина Семеновна не могла прийти в себя от шока и счастья. Она только сжимала руку дочери, боясь, что та исчезнет, растворится, как мираж.

— Прости меня, доченька, родная моя, прости, что я бросила тебя, что не забрала, что не нашла тебя раньше! Как же ты жила-то без меня? Как справлялась?

— Все было хорошо, мама. Бабушка меня очень любила. Она умерла, когда мне было двадцать, я уже училась в медицинском. На похоронах мне помог мой Матвей, мы с ним тогда уже встречались. Мы поженились, будучи еще студентами, было трудно, но мы справились. Сейчас у нас двое детей, твоих внуков. Они уже почти взрослые. И они невероятно рады, что у них теперь есть бабушка.

— Дочка, я будто во сне… Словно на другую планету попала… Это же чудо какое-то! — Антонина Семеновна не отпускала ее руку. — Если бы не эти глаза, если бы не эта больница… Это Бог меня сюда направил, это Он дал нам шанс встретиться!

— После выписки мы забираем тебя к себе, домой. У нас большой дом, мы уже готовим для тебя комнату. Ты у нас теперь не одна. Ты дома, мама.

Эту ночь Антонина Семеновна снова не спала. Но на этот раз не от страха, а от переполнявшего ее безмерного, оглушительного счастья. Она думала о будущем, о внуках, которых ей предстояло узнать. «А вдруг они спросят: «Бабушка, а где ты была все эти годы?» Что я им отвечу? Что искала счастья на стороне и не нашла? Нет, я буду честна с ними. Я расскажу им всю правду. Чтобы они знали, чтобы понимали и чтобы ценили то, что имеют. Спасибо Тебе, Господи, за это чудо! Теперь есть у меня родные люди, есть кому подать стакан воды в старости. Буду молиться, чтобы они простили меня. Лишь бы простили…» С этой светлой мыслью она наконец уснула, и на лице ее застыла умиротворенная, счастливая улыбка.

Жизнь бабы Тони наладилась. Дочь простила ее, и в этом прощении было столько любви и понимания, что старая боль начала потихоньку затихать. Она знала, что заслужила это прощение всей своей долгой, полной раскаяния жизнью, и теперь ей было совсем не страшно умирать.

Ее зять Матвей, солидный и очень добрый мужчина, «настоящий доктор», как она его называла, вскоре отвез их с Вероникой в деревню, чтобы собрать вещи. Свою козу Машку Антонина Семеновна с легким сердцем подарила соседке Степановне. Та была несказанно рада и за подарок, и, главное, за свою соседку, которую увидела не просто здоровой и зрячей, но по-настоящему счастливой, окруженной любящей дочерью и заботливым зятем. И в ее старческих, выцветших глазах тоже стояли слезы — но теперь это были слезы чистой, светлой радости за обретенное, хоть и так поздно, счастье.

Элеонора замерла с маленькими, изящными грабельками в руках, и ее пальцы сами собой разжались от неожиданности. Деревянный инструмент с мягким стуком упал на сухую, растрескавшуюся землю. Она даже ахнуть не успела – настолько внезапным и пронзительным был голос, прозвучавший за ее спиной. Он был похож на скрип старого дерева, но в нем чувствовалась такая непоколебимая уверенность, что по спине у женщины пробежал ледяной мурашек.

– У тебя на огороде ничего не растет, милая, потому что к тебе покойник в гости ходит. Не видишь его? А ты присмотрись, доченька, повнимательнее, – произнесла незнакомая старушка, грозно и в то же время с каплей жалости зыркнув на Элеонору своими, будто выцветшими от времени, но невероятно проницательными глазами.

Элеонора медленно, почти механически, обернулась и впервые по-настоящему взглянула на тот самый участок земли перед своим новым, таким желанным домом. И сердце ее сжалось от странного, необъяснимого чувства тоски. Она видела это каждый день, но лишь сейчас осознала весь ужас происходящего. Прямо перед аккуратным резным заборчиком, которым она так гордилась, лежал абсолютно мертвый, выжженный клочок земли. Ни травинки, ни былинки, ни единого намека на жизнь. В то время как за домом, на ее старательно возделанных грядках и в цветниках, уже пышно цвели розы, тянулись к солнцу бархатцы и зеленели кусты смородины. Контраст был пугающим и неестественным. Она пыталась реанимировать эту землю – удобряла, рыхлила, поливала слезами почти что отчаяния, но все было тщетно.

И сегодня, полностью погруженная в свои садоводческие терзания, она даже не заметила, как к открытой настежь калитке подошла эта худая, согбенная годами, но не духом, незнакомка.

– Ты бы еще вечернее бальное платье надела, чтобы так красиво и нарядно копаться в черной земле, – с едва уловимой насмешкой, но беззлобно оглядела старушка наряд Элеоноры: дорогой, идеально сидящий розовый топ и такие же велосипедки из технологичной ткани.

Элеонора инстинктивно посмотрела на себя, смахнула со лба выбившуюся рыжую прядь. На ее лице появилось легкое смущение.

– Это… это же специальная форма, бабушка. Для садоводства. Технологичная, дышащая… – попыталась она оправдаться, но голос ее звучал слабо. – Да и соседи… у нас тут новый, хороший поселок, все всегда так красиво ходят… Чистенько, аккуратненько… Никто раньше тут не жил, все с нуля…

Но старушка уже не слушала. Развернулась и, опираясь на самодельный клюшкообразный посох, медленно зашаркала прочь, растворившись в летней пыли за поворотом дороги. Элеонора осталась стоять одна, и в ушах у нее звенела звенящая, оглушающая тишина, нарушаемая лишь тревожным стуком собственного сердца.

«Как же так? – лихорадочно думала она, снимая садовые перчатки и машинально проверяя безупречный маникюр. – Как получилось, что ко мне, в мой новый, светлый дом, приходит покойник? Кто он? Чего он хочет?»

Хорошо, что перед этим переездом, почти что бегством из шумного мегаполиса в тишину пригородной жизни, она успела окончить курсы маникюра. «Теперь руки всегда будут в полном порядке, – с горькой иронией подумала она, – вот бы и с садом так же было. Чтобы все росло, цвело и радовало глаз по первому требованию и без привидений».

Мужу, дорогому и вечно занятому Дмитрию, она не сказала ни слова о странной визитерше. Боялась его практичной, рациональной усмешки. Но мысли возвращались к тому разговору снова и снова, становясь навязчивой идеей. Никакие, даже самые дорогие и современные удобрения, никакие советы из интернета и от бывалых соседей-дачников не помогали. Участок перед домом оставался пустынным, засохшим и мертвым, как плита надгробия.

Элеонора искренне, всей душой хотела заниматься садом. Она прошла онлайн-курсы, закупила кучу красивых журналов, вдохновлялась. Она обожала сам процесс – чувствовать землю, вдыхать ее аромат, заботиться о хрупких ростках. И у нее получалось! Уже были первые, очень неплохие результаты. Но этот злосчастный, проклятый клочок земли прямо перед парадным входом никак не поддавался, словно его отгородила невидимая стена от всего живого.

– Видимо, все-таки придется нанимать дорогого специалиста по ландшафтному дизайну и почвоведению, – грустно размышляла она, глядя в окно на черное пятно своего позора. – Хотя… если у нас и правда бывает такой… эфемерный гость… то вряд ли даже они смогут помочь.

Прошло несколько дней. Элеонора, досмотрев очередное подробное видео на канале опытного садовода, отложила телефон. Ночь за окном была глухой и беззвездной. Дмитрий уже давно спал, похрапывая в такт своим бизнес-мыслям, и ей самой давно пора было бы спать, но сон бежал от нее.

– Фу, какая духота… Нечем дышать, – прошептала она и, сбросив с себя шелковое одеяло, подошла к стеклянной двери, ведущей на просторный балкон.

Тихо отворив ее, она вышла под прохладное ночное небо. Воздух был свеж и сладок. Отсюда, с высоты второго этажа, тот злополучный участок был почти не виден, скрыт свесом крыши и тенью от большого клена. И поэтому Элеоноре, движимой внезапным порывом, пришлось перегнуться через холодные перила, чтобы вглядеться в ту темноту, где лежала бесплодная земля.

И она его увидела.

Под светом остроухого, кривого месяца, пробивавшегося сквозь рваные облака, по вскопанной, но мертвой земле расхаживала незнакомая фигура. Мужчина. Он стоял к ней спиной. Его движения были странными, замедленными, будто он преодолевал огромное сопротивление невидимой среды. Он не просто ходил – он топтался, присаживался на корточки, потом снова вставал, ковырял носком старого, несовременного ботинка землю, трогал ее длинными, бледными пальцами, что-то ища, что-то роя.

Сердце Элеоноры замерло, а потом заколотилось с такой силой, что ее затрясло. Она впилась глазами в темноту, стараясь разглядеть детали. И чем дольше она смотрела, тем отчетливее понимала – с ним что-то не так. Он был… полупрозрачным. Свет луны чуть проступал сквозь его тщедушное тело, одетое в какой-то старомодный пиджак. Его движения были не просто медленными – они были неестественными, лишенными земной гравитации и физиологии. Это абсолютно точно не был живой человек.

Элеонора почувствовала, как у нее подкашиваются ноги, а в висках застучала черная, липкая волна паники, грозящая потерей сознания. Она бы уже упала с этого балкона вниз, на острые камни альпийской горки, но в этот самый момент мужчина обернулся.

Он посмотрел прямо на нее. Его лицо было совершенно незнакомым, лишенным всякой мимики, будто высеченным из бледного мрамора. Пышные, наводящие на мысли о другой эпохе усы и аккуратно приглаженные на прямой пробор волосы. И глаза – пустые, темные, бездонные.

И вдруг этот мужчина, этот призрак, поднял руку. Нет, он выбросил обе руки вперед, словно пытаясь через все это расстояние, через высоту, дотянуться до нее, схватить ее за горло, прикоснуться к ней ледяными пальцами. Элеоноре почудилось, что его угрюмое, мертвенное лицо становится все ближе, и ближе, и ближе, заполняя собой все пространство… Она, издав тихий, сдавленный стон, из последних сил оттолкнулась от перил и, спотыкаясь, рухнула назад, в спальню, на холодный пол.

Найти ту старушку оказалось на удивление просто. Элеонора была уверена – такая женщина точно не могла жить в их стерильном, новеньком коттеджном поселке. Значит, ее дом нужно искать там, за мостом, в старой, дремлющей деревушке. А узнать, где конкретно живет та, что видит призраков, не составило особого труда – достаточно было спросить у местных бабушек, сидевших на лавочке у колодца.

Элеонора остановила свой аккуратный городской хэтчбек у покосившегося, давно не крашенного домика с резными, но облупившимися наличниками. Калитка держалась, казалось, на честном слове и одной ржавой петле, поэтому женщина решила не рисковать и не стучать.

– Бабушка! – крикнула она, робко заглядывая в щель между досками забора. – Бабушка Вера? Меня зовут Элеонора! Вы мне на прошлой неделе говорили… про мой участок… про то, что у меня там… гость…

Дверь в дом скрипуче отворилась, и на пороге появилась та самая старушка. Она прищурилась, разглядывая гостью.

– Господи Иисусе… Опять нарядилась, как на парад, – тихо, но абсолютно четко прошептала она, окидывая критическим взглядом шифоновое платье-тунику и элегантные босоножки на каблуке Элеоноры. Потом махнула ей рукой, смирившись. – Ну, заходи в дом, раз пришла! Только смотри, каблуки не сломай о мои половицы! Ну, чего тебе надо-то?

Элеонора, переступив через порог, почувствовала, как ком подкатывает к горлу.

– Он… он и правда приходит. Топчется там, где вы сказали. Я видела его… прошлой ночью… – голос ее дрожал. – Я подумала… если вы видите таких… и не боитесь… значит, наверное, сталкивались с этим и раньше. Может, вы знаете… как его… прогнать? – Она бессознательно заламывала руки, и ее безупречный маникюр блестел в полумраке сеней.

– Думала она… Ну, правильно думала, детка, – кивнула старушка, и в ее глазах мелькнуло что-то сложное, что Элеонора не смогла прочитать. – Хочешь, чтобы я его прогнала?

Элеонора лишь беспомощно кивнула, а потом спохватилась, лихорадочно открыла свою изящную кожаную сумочку и вытащила оттуда несколько крупных, хрустящих купюр.

– Я не знаю… сколько это обычно стоит. Я не из жадных, честно! Если нужно больше – я съезжу в банкомат, привезу! Сколько скажете!

Старушка, которую звали Вера Петровна, внимательно посмотрела на деньги, а потом – прямо в глаза Элеоноре. Ее взгляд смягчился.

– Хватит, – тихо и как-то даже мягко сказала она. – Я помогу. Проходи, присаживайся, я сейчас… – Она замолчала и с легким смущением опустила глаза. – Извини, чайком предложить не могу. Закончился вчера. А в магазин-то за три версты… старые кости уже не тащатся.

Элеонора робко присела на краешек покрашенной табуретки и украдкой осмотрела жилище. Чистый, но старый и многократно заштопанный тюль на единственном окошке. На столе не было скатерти, и ничто не могло скрыть глубокие трещины на когда-то лакированной поверхности. У старенького буфета отломана одна дверца, и внутрь была видна пустота. Прозрачная сахарница была пуста. Так же, как и плетеная хлебница, стоявшая рядом. Было бедно. Было пусто. Было очень одиноко.

– Достань-ка из холодильника бутылочку, прозрачную такую, – крикнула Вера Петровна из соседней комнаты. – Там у меня травяной настой собственного дела. Вкусный, целебный. Попробуй. И мне налей, будь добра. Горьковат он немножко, но зато силу дает и здоровье.

Элеонора подошла к старенькому, потрескивающему холодильнику и открыла его. Сердце ее сжалось еще сильнее. Кроме скромной пол-литровой бутылки с мутноватой жидкостью там лежало три яйца, начатая трехлитровая банка с квашеной капустой и пустая, вытертая до дыр масленка.

«Боже правый… – подумала она с внезапной, острой болью. – Она живет… в такой нищете. А я приехала к ней на дорогой машине и в шелковом платье».

– Нашла? – донесся голос старушки.

– Да, бабушка Вера, сейчас!

Вера Петровна вышла к ней и протянула небольшой, туго свернутый узелок из простой газеты, перевязанный бечевкой.

– Вот. Закопаешь это у себя на том участке. Не глубоко, на штык лопаты. Через три дня твой гость уйдет и больше не вернется. Не бойся. Это просто травы там, веточки сухие, ягоды лесные… все заговоренное на добро. Ну, что, вкусный отвар-то?

Элеонора сделала глоток горьковатой, но ароматной жидкости.

– Очень вкусный, – искренне улыбнулась она, забирая сверток. – Спасибо вам огромное. А можно… можно я вас тоже чем-нибудь угощу? – вдруг выпалила она, и глаза ее забегали. – Вы знаете, я вот в магазине перед приездом зашла… ну, привычка такая, вижу акцию – сразу два беру, а потом не знаю, куда девать. Никак не могу отучиться. Может, вам что-то пригодится? Я сейчас!

Не дожидаясь ответа удивленной старушки, Элеонора выбежала из дома. Через минуту она вернулась, сгибаясь под тяжестью огромного бумажного пакета, и принялась выкладывать его содержимое на стол, без умолку тараторя:

– Масло подсолнечное… зачем я два взяла? Я ж всегда на пару готовлю, у Дмитрия, у мужа, проблемы с желудком… Чай… ой, черный, а мы-то зеленый пьем всегда… Сладости… ну, я конечно, люблю, но мне надо худеть, да и дома еще шоколада полно… Вы печенье любите? С чайком – самое то! Пастилу вот зачем-то купила… не очень я ее. Мясо… Боже, я видела, сколько набрала? А морозилка-то уже забита под завязку! Вы не обидитесь, если я вам это оставлю? Можно? Крупы вот… бурый рис, зеленая гречка. Необычно, полезно. После того как у мужа проблемы начались, я на курсы по правильному питанию ходила, теперь только такое и покупаю…

Она разбирала продукты, аккуратно складывая их в угол стола, и не решалась поднять глаза на Веру Петровну. Ей было дико неловко. Она боялась, что старушка воспримет этот порыв как милостыню, как подачку богатой соседки, и обидится, прогневается.

Но когда она наконец рискнула взглянуть, она увидела, как по щекам старой женщины катятся тихие, светлые слезы. Вера Петровна молча вытерла их краешком своего платочка.

– Спасибо тебе, доченька, – прошептала она так тихо, что это было похоже на шелест листьев за окном.

– Это вам спасибо, – с облегчением выдохнула Элеонора и пожала плечами, стараясь сделать вид, что не заметила слез. – Я пойду, буду участок спасать! Но… если вы не против, я к вам еще как-нибудь в гости загляну? Мне с вами… интересно.

Она закопала сверток на указанном месте. Больше она не видела угрюмого мужчину с усами. А ровно через неделю, как и сказала Вера Петровна, на мертвом прежде участке стали пробиваться первые, робкие росточки. Сорняки. Одуванчик и какая-то трава. Но Элеонора плакала от счастья, глядя на них, потому что это значило – земля ожила.

В тот же день Вера Петровна, опираясь на палку, медленно доковыляла до старого, заброшенного деревенского погоста. Она шла по узкой тропинке, кивая головой кому-то незримому, здороваясь с давними знакомыми. Наконец она остановилась у одной неухоженной, безымянной на первый взгляд могилы. Но если приглядеться, на потрескавшемся, посеревшем от времени камне можно было разглядеть старую фотографию. На нее смотрел угрюмый мужчина с пышными усами.

– Спасибо тебе, Петр Степанович, – тихо сказала старушка, опускаясь на колени и принимаясь руками выпалывать сухую траву вокруг. – Помог ты мне. И я тебе помогу. Приберусь тут. Чтобы чистенько было и красивенько… А ты иди. Покойся уже с миром. Спасибо.

Элеонора приехала к Вере Петровне через две недели. Она робко постучала в уже знакомую дверь и, услышав хриплое «заходи!», заглянула внутрь, поставив у порога тяжелую, доверху набитую сумку.

– Бабушка Вера, это я, Элеонора! Здравствуйте! Я к вам в гости, как и обещала.

– Здравствуй, здравствуй, – вышла ей навстречу старушка, выглядевшая немного посвежевшей. – Ну, что там твой ночной гость, ушел окончательно?

– Да, спасибо вам! Спасибо огромное! Все растет! – восторженно начала Элеонора, но потом смутилась и указала на сумку. – А это… я тут кое-что привезла. Знаете, я ведь раньше… на курсы по дизайну интерьеров ходила. Не мое оказалось, не пошло. А пока училась, накупила кучу всякого… ненужного теперь. Шторы вот эти… совсем не подошли к нашим окнам… Полотенца махровые, прихватки, пледы теплые, посуда… Все новое, вещи хорошие, лежат без дела. Можно я вам это подарю? Знаете, у вас такой уютный, настоящий дом… в деревенском стиле… кантри. Сюда вот эти тарелочки с васильками очень хорошо впишутся! А давайте я покажу скатерть? Вы потом сами все красиво разложите, как вам будет удобно…

Она снова, как и в прошлый раз, принялась лихорадочно разбирать сумку, показывая ту или иную вещь, рассказывая о ней, оправдываясь и надеясь, что старушка не увидит в этом жесте жалости, не осудит и не прогонит ее.

Но Вера Петровна не прогоняла. Она молча смотрела на эту красивую, взволнованную женщину, и ее лицо становилось все печальнее и строже. Наконец она тяжело опустилась на табуретку и сложила на коленях свои натруженные, искривленные артритом руки.

– Положи, детка. Хватит, – тихо сказала она. Голос ее звучал устало и виновато. – Ты хорошая девочка, Леночка. Добрая, с открытой душой. А я… а я тебя обманула.

Элеонора замерла с пышным, разноцветным пледом в руках.

– Что? Я… я сегодня утром в бассейне плавала, – растерянно прошептала она, трогая мочку уха. – Вода, наверное… Слышу плохо.

– Говорю, обманула я тебя, – повторила Вера Петровна, и голос ее дрогнул. – Это я сама на твой участок того покойника привела. Это я его к тебе в гости позвала. Специально.

Вина и стыд буквально исказили ее морщинистое лицо. Она сжалась, будто ожидая не только справедливых обидных слов, но и удара.

– Я очень виновата перед тобой. Прости меня, старуху глупую. Ты ко мне с открытым сердцем, искренне, а я… – она замолкала, с трудом подбирая слова. – Да, вижу я их. Приходят иногда. Просят помянуть, родственникам весточку передать, на могиле прибраться… А потом рядом ваши коттеджи построили. Богатые, новые. И подумала я… подумала, ничего страшного, если кто-то из вас, богатеньких, мне копеечку подкинет. Старая я, одной тяжело… Голодно бывает… Холодно… А просто так деньги никто давать не станет. Только за помощь. А я что умею? Видеть то, что другим не дано? Вот я и попросила одного доброго человека, Петра Степановича, он на погосте лежит забытый, чтобы он к тебе походил, потоптался. Чтобы земля не родила. А я за его могилой теперь ухаживаю, в благодарность. Он бы ни тебе, ни мужу твоему ничего плохого не сделал, он человек был тихий. И сверток я тебе дала просто так, для отвода глаз, травы обычные… чтобы ты успокоилась и он мог уйти. Прости меня, Леночка, прости. Не думала я, что ты такая… что ты такая… – Голос ее сорвался, и она замолчала, уставившись в пол.

Элеонора стояла неподвижно. В ушах у нее стоял шум. Она смотрела на согбенную фигуру старушки, на эту нищету, на эту страшную, отчаянную хитрость, рожденную голодом и одиночеством. И в ее глазах не было гнева. Была только бесконечная, всепоглощающая жалость.

Она медленно подошла, опустилась на корточки перед Верой Петровной и осторожно прикрыла своими ухоженными, нежными руками ее старые, иссеченные морщинами и прожилками руки.

– Я же говорила, бабушка… вода в уши попала, – тихо и очень мягко сказала Элеонора, и по ее щекам сами собой текли слезы, но она даже не пыталась их смахнуть. – Я плохо слышала. Ничего я не поняла. Давайте лучше лучше эти занавески повесим? И скатерть постелим, а? Вы не переживайте, мы со всем справимся! Я теперь к вам часто буду приезжать. Очень часто.