Тамара стояла на пороге кабинета, и время словно спрессовалось, сжалось в плотный, тяжелый комок в груди. Она смотрела на Валентина Константиновича, развалившегося в кресле за огромным дубовым столом, и в который раз с леденящей ясностью убеждалась: ее отношение к этому человеку – ни на йоту, ни на атом не изменилось. Оно было высечено в камне, отполировано годами унижений и закалено в горниле несправедливости. Да и он, чего уж там кривить душой, глядел на нее все с тем же, никуда не девшимся, едва приметным неприязненным прищуром, который она научилась читать еще тогда, в другой жизни.
Когда-то, в той, давным-давно канувшей в Лету реальности, еще до того, как она вот так, по-идиотски, по-глупому, загремела в тюрьму, она была его наставницей. Он — только-только начинающий, пахнущий дешевым лосьоном и амбициями юнец, робко жавшийся у стенки на консилиумах. А она — Тамара Николаевна Орлова, хирург от Бога, чье мнение весомо и авторитетно. Но вот беда, исправлять свой, скажем так, «косячный» старт, свой хронический непрофессионализм этот молодой человек ну никак не планировал. Постоянно получал от нее «по шапке» — да-да, бывало и такое! Сурово, без скидок. Но всегда — только за дело, никогда просто так, от скуки или желания самоутвердиться. А сейчас? Она скользнула взглядом по его тучной фигуре. Молодой еще мужик, а пузо — вон, едва за столом-то и умещается! Лоснится щеками, барственно сложил руки на животе. Заведующий отделением! С ума сойти, ей-богу, да и только! Мир сошел с ума.
— Тамара Николаевна… — Протянул он, будто смакуя каждый слог ее полного имени, наслаждаясь моментом. Звук его голоса был похож на скрип несмазанной двери. — Ну что будем ходить вокруг да около? Время-то, знаете ли, деньги. Мы же взрослые, а главное — реалистичные люди. Взял я вас на работу. Да, взял. А знаете, что движет человеком в такой щекотливой ситуации? Да просто желание свое эго потешить! Увидеть вас вот такой… сломленной. И понять, что я — наверху, а вы — там, внизу.
Она грустно, как-то криво, одной стороной губ усмехнулась. Эта усмешка была горькой, как полынь, и оставляла на языке вкус пепла.
— Совершенно верно угадали. Вы всегда были женщиной… э-э… проницательной. И, что важнее, — первоклассным врачом. Понятное дело, по специальности вас сейчас никто не возьмет. Даже в медсестры устроиться — это из области фантастики, сказок для наивных идеалистов. А вот должность санитарки? Это я вам могу предложить. Хоть сегодня, хоть прямо сейчас. Уборка, подача суден, туалеты… По силам?
Валентин расплылся в такой противной, самодовольной улыбке, что у Тамары внутри все сжалось в тугой, болезненный узел.
— Ну, ничего другого я, собственно, и не ждала от этого разговора, — выдавила она, заставляя себя держать спину прямо.
— А как вы хотели? С вашим-то послужным списком! — он с наслаждением ударил по этому больному месту. — Вы и за это, Тамара Николаевна, спасибо сказать должны. Мне. Лично.
— Спасибо… — прошептала она, чувствуя, как горит лицо. — Когда приступать?
— Найдите старшую медсестру, Марию Ивановну. Она вам все расскажет, выдавет халат, определит участок. Всего доброго, Тамара Николаевна. Удачи.
Тома постаралась выйти из кабинета вот так, ровно, с высоко поднятой головой и прямой, как струна, спиной, чтобы не дать ему насладиться зрелищем ее полного унижения. Но за дверью, прислонившись лбом к прохладной стене, она зажмурилась, пытаясь загнать обратно предательские слезы. А ведь он прав, черт возьми, тысячу раз прав! Ее действительно никуда не брали. Ни по специальности, ни вообще — ни продавцом, ни уборщицей в офисе. И все из-за этого клейма, этой черной метки — семь лет тюрьмы за убийство. Семь лет, вычеркнутых из жизни. Семь лет за то, что она… да, убила своего мужа.
История… ну, до банальности типичная. И до тошноты, до физической боли некрасивая. И давно, ой как давно заела ей все внутренности, превратившись в вечно ноющую рану. Тамара безумно любила свою работу. Отдавала ей всего себя, всю энергию, кучу времени, душу. А мужу… мужу это жутко, патологически не нравилось. Ему, видите ли, мало было того, что она обеспечивала его, ему хотелось, чтобы все ее внимание, каждая секунда, каждая мысль, до последней капли, принадлежали только ему. Сначала он травил ее словами. Словами, которые жалили больнее, чем плети, оставляли рубцы на душе. А потом… потом за каждую задержку в операционной, за каждое дежурство, за пятно на халате он начал поднимать на нее руку. С каждым разом — все сильнее, все изощреннее.
Постепенно Тома превращалась в запуганный, дерганый комок нервов. В истеричку, чего уж греха таить, которая вздрагивала от каждого хлопка двери. Однажды, когда он, пьяный и озверевший, совсем уж разошелся, когда его глаза стали стеклянными и пустыми, и она поняла: еще секунда — и он убьет ее, она просто инстинктивно схватила то, что первое попалось под руку. Не глядя. Со всей дури, отчаяния и животного страха огрела его по голове. Это была тяжелая чугунная сковорода. Тамара всегда любила хорошую, качественную посуду — вот такой вот чудовищный, циничный парадокс.
Никто потом, даже ее адвокат, уставший и равнодушный, никто не поверил, что вот такое творилось за стенами их благополучной, на вид, квартиры. Муж ведь был таким уважаемым человеком! Улыбчивым, обаятельным, жертвовал на приюты для животных… А вот о ней к тому времени сложилось совсем иное мнение — уставшая, нервная, нередко — резкая с коллегами.
О том, что муж ее методично избивает, Тома, конечно, никому не рассказывала. Стыдно было. Дико, до судорог в горле. А вот ее нервные срывы на работе… они, конечно, незамеченными не остались и легли в основу образа «неадекватной истерички».
В общем, отсидела. От звонка до звонка, не подавая прошений о помиловании. Вышла. А идти-то некуда. Родственники мужа их квартиру, естественно, быстренько прибрали к рукам по завещанию, которое оказалось очень вовремя оформленным. Спасибо, тетка, сестра отца, старая дева, приютила у себя в маленькой двушке на окраине. Но сразу, без обиняков, честно сказала, чтобы племянница искала себе что-то свое. Прямо так и сказала: долго вместе жить мы не сможем. Потому что она всю жизнь одна прожила, и ее порядки — это ее крепость.
— Ты пойми, Томочка… — Говорила тетка, аккуратно переставляя какую-то хрустальную статуэтку лебедя на полке, точно выверяя сантиметры. — Я к тебе хорошо отношусь, правда. Сердцем болею. Но не привыкла я вот так… к соседям. У меня вот тут это лежит. Вот тут вот так стоит. Чуть сдвинешь — и у меня уже все внутри переворачивается, комок в горле. Мы ж только ругаться с тобой будем. И не потому что есть из-за чего ругаться. А потому что обе вот так, бок о бок, в тесноте, жить просто не сможем. Разные мы.
Тамара понимала, что тетя абсолютно права. И даже благодарна ей была за такую честную, без унизительной жалости, откровенность. Пообещала обязательно что-нибудь придумать. Ей отчаянно нужна была работа. Пока — хоть какая-нибудь. Чтобы не сидеть на шее у единственного родного человека. А дальше… Дальше она будет искать. И обязательно, обязательно что-нибудь найдет. Надежда — это был последний грош, который она берегла на самом дне души.
Из тех, кто раньше работал с ней в этой больнице, почти никого и не осталось. Всех разогнал новый режим. Как ей по секрету, чуть ли не шепотом у помойного бака, поведала баба Нюра, которая вот уже тридцать лет как была здесь санитаркой — и все эти тридцать лет для всех оставалась просто бабой Нюрой, хранительницей больничных тайн и сплетен.
— Из-за этого самодура… и вора! — Баба Нюра аж плюнула от возмущения в ближайший куст. — Из-за него, гада, все порядочные и разбежались! Кого уволил, кто сам не стерпел!
Тамара горько улыбнулась.
— Баб Нюр, уж как-то вы его… очень жестоко. Мне кажется, он просто немного… недалекий. И самовлюбленный.
— Ничего не жестоко! Вот побудешь тут, сама все узнаешь! Господи, Боже мой! Это ж что на свете деется-то?! — Нюра всплеснула руками. — Врача не хватает, а хорошего доктора – в санитарки?! Да я за вас готова порваться! Ужас! Ужас, что творится!
Баба Нюра решительно подхватила свое ведро, швабру и пошла мыть полы, при этом не забывая причитать что-то себе под нос и время от времени истово креститься, как перед иконой.
Тамара Николаевна отработала всего ничего, несколько смен, но очень быстро, с профессиональной зоркостью, поняла, насколько же баба Нюра была права. В больнице царил… не просто бардак. Царил полный, системный разгром. Это был хаос, управляемый из кабинета заведующего. Люди сами, за свои деньги, приносили лекарства своим родственникам, которые лежали тут в палатах. Пациенты ложились в стационар… со своим постельным бельем, ибо казенное было в жутком состоянии.
О том, что давали в столовой под видом еды… Ну, об этом даже говорить не хотелось. Тамара не понимала только одного: это везде сейчас так? По всей стране? Или только у них, в этом отдельно взятом царстве Валентина Константиновича?
Как-то разговорилась с одним из немногих старых докторов, Юрием Сергеевичем. Тот устало, как-то безнадежно махнул рукой, смотря в окно на гаснущее небо.
— А у нас… у нас просто самый пик. Дно.
— А почему, Юрий Сергеевич? Чем мы отличаемся от других? Вот когда я здесь работала… такого беспредела не было! — не удержалась она.
— А потому, Тамарочка Николаевна… — он обернулся к ней, и в его глазах была бесконечная усталость. — Воровать-то нужно с умом! И когда есть из чего! А когда… когда не из чего красть, а очень хочется – вот это вот все и получается. Разворовывают последнее, до нитки.
— Да уж… А вы не первый, кто в этой больнице про воровство говорит. И почему все молчат? — прошептала она.
— Вы что… предлагаете пойти заявление написать? В прокуратуру? — Он горько усмехнулся. — Так это ж самоубийство! Ни у кого никаких реальных, железных доказательств нет! Одни разговоры. А бардак… бардак нынче везде. Я уж не удивлюсь, если наверху, в минздраве, давно не помнят, чего и когда они нам выделяли. Все идет в обход.
Тамара, вращаясь в низшем больничном звене, узнала много нового. Например, что теперь, оказывается, у больниц появились какие-то частные спонсоры. И они выделяют деньги на… всякое разное: на дорогие лекарства, на оборудование. А еще она узнала, что один из таких вот «благодетелей», главный спонсор, сейчас лежит здесь же. В самой-самой лучшей палате, которую срочно отремонтировали именно под него. Готовят ему отдельно, у него личная, самая квалифицированная медсестра… В общем, все по высшему разряду. Лишь бы он, не дай бог, не догадался, что в остальной больнице… ну, все очень, очень плохо и прогнило.
Хотя, как пожимали плечами девчонки-медсестры, ему-то уже, наверное, все равно, что тут вообще происходит. Потому что он… умирал. Врачи, заглядывая в глаза Валентину, боролись как могли. Меняли схемы, одно дорогущее лекарство на другое. Но лучше не становилось. Только хуже. Как сказала баба Нюра, вздыхая: «Жалко его, грешным делом… Хороший мужик, справедливый. Гонял нашего Валентина Почём зря, если что не так! А теперь, вишь ты, и сам лежит, от мира отрекшись…»
Тамара не удержалась, спросила, никак не могла понять:
— Так если у него столько денег… Чего же он не поедет лечиться за границу? В лучшие клиники?
— А он… Алексей Григорьевич, тот самый спонсор, будто рукой на себя махнул. Ничего не хочется ему, Томочка Николаевна. Ничего не интересно. Депрессия у него, говорят. И не старый ведь… точно не знаю, сколько, но пятидесяти-то, наверное, нет. Жалко.
Вечером, когда в отделении наступила мертвая, звенящая тишина после отбоя, Тамара, закончив с влажными уборками, решила сходить к нему в палату. Посмотреть на этого умирающего мецената. Ей было интересно посмотреть не просто на обреченного человека, нет. Дело тут было совсем в другом, глубоко профессиональном.
Еще в институте, а потом и в ординатуре, они с коллегами-энтузиастами ломали головы над экспериментальным протоколом лечения именно от этой редкой, стремительной болезни. Постепенно те, кто увлеченно думал и экспериментировал, как-то потихоньку отсеялись, погрузнев в быте, рутине и гонке за степенями. И к тому времени, когда все уже разлетелись по своим больницам и поликлиникам, эта тема оставалась навязчивой идеей, личной миссией только Тамары.
Конечно, одной, без поддержки института, без grants, продвинуть такое исследование на стадию клинических испытаний… это было из области чистой фантастики. Но она все равно, даже в тюрьме, в уме, возвращалась к своим записям, к этим сложнейшим расчетам. Там ведь не было ничего сверхъестественного, никакой магии. Просто очень-очень точно, ювелирно рассчитывались пропорции и последовательность введения разных, казалось бы, обычных, давно известных препаратов.
Образовывалась такая… уникальная, почти алхимическая гремучая смесь, балансирующая на самой грани допустимого, которая, по всем теоретическим выкладкам, должна была работать именно в том направлении, в каком было нужно. Вот только ни на ком она не апробировалась. Вообще. Поэтому сказать о побочных эффектах, о долгосрочных последствиях… никто ничего не мог. Полная terra incognita.
Она постучала в дверь его палаты едва слышно.
— Можно?
Мужчина на кровати медленно, с усилием повернул к ней голову. Его лицо было испещрено глубокими морщинами страдания, но глаза горели странным, не угасшим еще огнем.
— Да. Входите.
Тамара тихонько вошла, прикрыла за собой дверь и села на стул у кровати. Внимательно, по-врачебному вглядываясь, изучила его лицо, цвет кожи, состояние… Да. Все характерные признаки. Все точно так же, как они тогда, столько лет назад, углубленно изучали по медицинским атласам и статьям.
— Как вы себя чувствуете? — тихо спросила она.
— А вы как думаете? — Он окинул ее взглядом, в котором не было привычной для умирающих апатии. — Судя по халату, вы не мой лечащий врач. И даже не медсестра.
— Ну… формально — сейчас нет.
— Это как «формально»? — в его голосе прозвучал искренний интерес.
Тамара горько улыбнулась. Что ж, терять ей было нечего, кроме цепей унизительной должности.
— Наверное, я расскажу вам свою историю. Целиком. Чтобы вы… ну, не подумали про меня еще хуже, чем я того заслуживаю, и чтобы понять мой дальнейший поступок.
В глазах мужчины вспыхнуло что-то такое… живое, похожее на любопытство.
— Ну… это должно быть интересно. У меня как раз время есть. — Он слабо махнул рукой, указывая на окружающую его пустоту.
И она рассказала. Все. Про свою карьеру, про мужа-тирана, про сковороду, про суд, который не увидел за ее «истеричностью» систематических побоев, про семь лет за решеткой, про тетку и ее хрустальных лебедей, про Валентина и его «милость». Говорила она минут двадцать, может, больше. Закончила и замерла, чувствуя страшную опустошенность.
Мужчина, Алексей Григорьевич, тяжело выдохнул.
— Да уж… История. Достойна пера какого-нибудь писателя-драматурга. Жестко. И как вам… работается под началом этого Валентина? Все так же… плодотворно? — в его голосе прозвучала едкая ирония.
— А вы как думаете? — Она не выдержала, горько вздохнула. — По-хорошему, гнать его надо отсюда поганой метлой! Он уничтожает больницу!
— Но пусть этим занимаются другие? — уловил он ее мысль.
— А почему не вы? Вы же видите, что тут творится? Вы же вкладываете сюда деньги!
— Ну… то, что я вижу из этой палаты, меня, если честно, мало волнует. Я видел другое. И все же… я почти уверен, вы пришли ко мне не только затем, чтобы пожаловаться на начальство? Или чтобы собрать материал для жалобы?
— Нет! Что вы, нет! — она даже всплеснула руками. — Не жаловаться. Я даже не знаю, как… это объяснить, не показавшись сумасшедшей. Но, в общем…
И она изложила ему свою идею. Свой десятилетний труд. Теорию. Расчеты. Рассказала про препараты, которые нужно купить, а не выписывать со склада, чтобы никто не знал. Говорила она долго, технично, снова чувствуя себя не санитаркой, а доктором Орловой на консилиуме. Она даже почувствовала, как пересохло во рту от долгого монолога.
Алексей Григорьевич слушал, не перебивая. Затем кивнул на тумбочку.
— Там вода. Пейте. Вообще… это более чем интересно. Сколько там… мне ваши светила отводят? Месяц? Два?
— Ну… около того. Возможно, меньше. Простите за прямоту…
— Да перестаньте! Я же взрослый, больной, но трезвомыслящий человек. Чего уж там… жить, конечно, хочется. Но лучше уж попробовать, чем так вот просто сдаться. Итак, вопрос: через сколько я умру… если ваше лекарство не сработает?
— Я не знаю… Оно может не помочь. Вероятность есть. Но… убить — не может. Мы так все просчитывали. Теоретически. И… я до сих пор так думаю.
— То есть я ведь… ничего не теряю. Ну… совсем ничего. Правда ведь? Только приобретаю маленький, малюсенький шансик.
— Правда.
— Сколько времени нужно на курс?
— Всего три инъекции. С разрывом ровно в неделю. Это критично.
— Я согласен. Что вам нужно от меня прямо сейчас?
— Деньги. Нужно купить препараты. В аптеке. Они не очень дорогие, но… как вы понимаете… сейчас у меня просто нет на это средств.
— Дайте мне телефон. Мой где-то тут…
Он дрожащей, обессиленной рукой с трудом нажимал на экран, набирая номер своего помощника. Минут через десять телефон у Тамары в кармане тихо пискнул — пришло СМС о зачислении суммы, которой с лихвой хватало.
— Тогда до завтра. Я снова в ночную смену.
— До завтра, доктор Орлова, — сказал он, и в его глазах мелькнула тень надежды.
Вечером следующего дня, когда Тамара пришла на работу, ее на пороге служебного входа ждала не только баба Нюра с испуганным лицом. Ее ждал и сам Валентин Константинович, багровый от ярости, и еще один суровый мужчина в костюме. Ее вызвали в кабинет заведующего сразу, без лишних слов.
— Ну! Вот о чем ты только думала, а?! — Валентин Константинович аж подскочил к ней, тыча пальцем в лицо. Слюна брызгала из уголков его рта. — Я тебя… из жалости, из прошлых заслуг, на работу взял! А ты… Эх! Я дурак! Наивный, слепой идиот! Как же можно… верить человеку, который только что освободился из мест не столь отдаленных?! Я еле-еле уговорил наших уважаемых… спонсоров! Чтобы тебя снова за решетку не упекли! Благодари, что люди добрые! Это ж надо было такому додуматься! Воровать лекарства, на которые нам благотворители деньги выделяют! И, наверное, продавать потом! Вы же больных, нуждающихся в лечении, оставили без помощи! Немедленно вон из больницы! По статье вас уволю! Чтоб нигде больше ноги вашей не было!
Он не дал ей вставить ни единого слова, ни одного оправдания. Просто вытолкал из кабинета, швырнув ей в след ее же потрепанную сумочку. Только сейчас Тамара, словно ледяной водой окаченная, с ужасом поняла: да он ведь ее и нанимал-то только для этого! Чтобы сделать «козлом отпущения», спихнуть все свои махинации с дорогими лекарствами на бывшую сиделицу, на которую и так все смотрят с подозрением.
Слезы позора и бессилия тут же застили глаза. Она ринулась было к своей подсобке, где висел ее белый, уже привычный халат, чтобы переодеться и уйти. Но остановилась, как вкопанная. Алексей… Он-то при чем? Он ведь ждет ее! Сегодня вторая инъекция! А вдруг… вдруг первая уже начала действовать? Тогда он… он единственный, кто сможет навести тут порядок и восстановить справедливость! Она буквально влетела в его палату, нарушая все правила. Вытащила из кармана маленький, холодный сверток со шприцем.
— У нас всего несколько минут! Меня увольняют! — выдохнула она.
— Погодите… Что случилось? Вы… плакали? — он попытался приподняться на локте, и она заметила, что движение далось ему чуть легче, чем вчера.
— Долго рассказывать! Ваш помощник или кто он там… он, видимо, стал задавать вопросы о расходовании средств! И Валентин быстренько все… спихнул на меня! Сделал меня кражей лекарств! Алексей Григорьевич, у нас совсем нет времени! Если меня здесь сейчас увидят, меня просто… вышвырнут силой! Давайте руку! Не бойтесь! Главное – ничего не бойтесь! Доверьтесь мне!
Она быстро, дрожащими руками, обработала кожу, медленно ввела лекарство, молясь про себя, чтобы им никто не помешал. Первое время после укола должно быть немного тяжело, возможна слабость…
И как раз вовремя. Она уже закрывала за собой дверь в свою подсобку, чтобы снять халат и уйти, как из-за угла показалась целая… делегация. Во главе с Валентином и тем самым мужчиной в костюме. Они шли прямиком к палате Алексея. Зашли. Надолго там не задержались. Через несколько минут вышли, и Валентин с нескрываемым злорадством и облегчением бросил своему спутнику:
— Не волнуйтесь, все под контролем. Совсем недолго осталось нашему любимому пациенту. Увы. Болезнь, знаете ли, не щадит никого.
Мужчины что-то пробормотали в ответ и разошлись.
Утром, едва начался рабочий день, Валентин первым делом, потирая руки, направился в палату Алексея Григорьевича. Нужно же все подготовить к печальному исходу. Анализы посмотреть, документы оформить. Смерть ведь скоро придет, так что нужно документально подготовиться, чтобы потом к нему, к заведующему, не было никаких лишних вопросов от спонсоров.
Он вошел в палату, уже начав строить скорбную мину, и… замер на пороге. У него даже челюсть отвисла от изумления. Алексей Григорьевич сидел на кровати! И не просто сидел — он пил чай и смотрел в окно! Уже больше месяца, если не полутора, он не садился самостоятельно. Вообще. Он лежал, угасая.
— Здравствуйте, Валентин Константинович! — произнес Алексей вполне бодрым, уверенным голосом.
— Здравствуйте… — Валентин потер глаза, будто не веря происходящему. — Вы… как?..
— Неплохо. Невероятно неплохо, — улыбнулся Алексей. — Спал, представьте, почти всю ночь. И аппетит появился. Вы не могли бы прислать какую-нибудь санитарку? А лучше — санитара, помощней. Очень хочется принять душ. А самому мне, пока, еще тяжеловато.
Валентин молча, как-то ошарашенно, по-идиотски кивнул и буквально выскочил за дверь, на ходу доставая телефон.
Тамара ходила по маленькой гостиной теткиной квартиры из угла в угол, как тигрица в клетке. Сегодня… Сегодня ровно неделя после того укола. День третьей, заключительной инъекции. А если… Если он не приедет? Значит… Значит, не помогло? Или помогло, но он просто передумал, испугался? А вдруг… вдруг он адрес забыл? Ну как такое возможно, он же бизнесмен!
Тамара несколько раз начинала одевать пальто, потом снимала его и снова принималась мерить комнату шагами. Нервы были натянуты до предела. Наконец, тетка не выдержала.
— Томка! Сядь, успокойся! Не мельтеши ты перед глазами! Ну что ты как шило! Ты же сама говорила – мужчина серьезный, с головой. Если забыл адрес… найдет. В больнице возьмет. Так что сиди и жди! И молись, если умеешь… — она сделала паузу и добавила уже строго: — А вдруг все хуже стало? Вот тогда тебя, дуру, лет на двадцать посадят! За самолечение и нанесение вреда! Зачем ты вообще в эту авантюру ввязалась?!
Тетка только успела договорить свою гневную, но полную тревоги тираду, как прямо у дома, скрипнув тормозами, остановилась большая черная машина. Из-за руля ловко выскочил сам Алексей Григорьевич, обошел машину, открыл пассажирскую дверь… и помог выйти пожилому мужчине с докторским дипломатом в руках.
— Это он! Тетя, смотри, это он! Сам за рулем! И сам ходит, видишь?! — вскрикнула Тамара, вжимаясь в оконное стекло.
Тетка поправила очки и внимательно посмотрела. Хоть и старалась она всегда серьезной и строгой казаться, чтобы Тамарка не думала у нее остаться навечно, но все чаще ловила себя на мысли, что одной… одной жить очень тихо и очень пусто. А с Томой и обнимут, и поговорят, и выслушают, и борщ всегда вкуснее, когда не для одной себя варишь…
— Вижу… — тихо, с облегчением сказала тетка. — Молодец, Томка. Вылечила человека. Настоящий ты доктор.
После второго укола Алексей задержался у них на несколько часов. Пили чай с теткиным яблочным пирогом, разговаривали о жизни, о больнице, о планах. На третий, заключительный укол он приехал с утра. Да так до самого вечера и просидел. Рассказал во всех подробностях, как Валентина «поперли» с работы буквально за два дня, как в больнице все, потихоньку, начало перестраиваться на новый, честный лад, как он лично возглавил попечительский совет.
Вечером, перед уходом, он как-то смущенно, по-мальчишески, потупился и спросил:
— Тамара… а можно мне вас… ну, пригласить куда-нибудь? Не в больницу. В нормальное место. В ресторан, например?
Она посмотрела на него — здорового, сильного, с ясным взглядом. А потом тихо, опустив глаза, спросила:
— Вы ничего не забыли? Я же… судимая. Убийца. У меня пожизненное клеймо. Вам с такой не стыдно будет?
— А я… — Алексей улыбнулся своей новой, здоровой улыбкой. — А я в детстве у одноклассников бутерброды с колбасой из портфелей воровал. Мать одна воспитывала, трудно было. У всех свои скелеты в шкафу, Тамара.
Тома сначала удивленно посмотрела на него, а потом… рассмеялась. Так искренне, так заразительно и светло. Так давно, ой как давно она не смеялась по-настоящему.
— Ну… В таком случае… конечно, да. С огромным удовольствием.
А тетка, услышав это из кухни, отвела глаза к окну, за которым зажигались вечерние огни, и смахнула скупую, радостную слезу.
— Спасибо, Господи… — прошептала она. — Хорошая ты девка, Тома… Заслужила ты свое счастье. Заслужила сполна.