Надо Знать

Лучезарное осеннее солнце заливало золотом деревенский двор, где молодая девушка, запыхавшись, прислонилась к теплому от дневного света деревянному забору. Ее грудь высоко вздымалась от быстрого бега, а в глазах плескалось такое счастье, что, казалось, вот-вот выплеснется наружу и осветит все вокруг. Сегодня произошло то, о чем она мечтала последние полгода — Дмитрий наконец-то попросил ее стать его женой. Сказал, что завтра пришлет сватов, чтобы обсудить день свадьбы. Полгода томительного ожидания, тревожных мыслей и сомнений — и вот сегодня, набрав целый охапок полевых цветов, он постучал в ее окно и влез на завалинку, утопая в багряно-золотых листьях винограда.

Прыгнув с подоконника в прохладную комнату, она тут же оказалась в крепких объятиях любимого. Его руки, пахнущие осенней листвой и чем-то неуловимо мужским, надежно обхватили ее, прижав к груди, где сильно стучало сердце.

— Сегодня буду ждать тебя на нашем месте после работы. Приходи обязательно, моя радость.

— Приду, Дима, обязательно приду, — прошептала она, уткнувшись лицом в его рабочую рубаху.

Он нежно поцеловал ее — сначала в лоб, потом в щеку, и наконец в губы — легкое, трепетное прикосновение, обещающее тысячи будущих поцелуев. Затем на цыпочках подкрался к калитке и юркнул на улицу, обернувшись на прощание. Девушка смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, и только тогда, обернувшись, увидела мать, стоявшую на пороге дома с притворно-строгим выражением лица. Щеки девушки залил румянец.

— И как это называется, а? — спросила мать, скрестив руки на груди, но в уголках ее глаз играли лукавые искорки.

— Любовь, мама. Это называется любовью, — с достоинством ответила дочь, поднимая подбородок.

— Смотри, как бы плоды этой любви ты в подоле не принесла раньше времени…

— Ну мама… — протянула девушка, снова покраснев.

— Что? Неверно говорю, что ли? Какая наглость с его стороны — ни свет ни заря притащиться к тебе в дом, как вор какой-то. А ты чем лучше? В одной сорочке выскочила к нему и ну давай обжиматься. Тьфу, стыдобища.

— Мамочка, не ты ли мне на днях рассказывала, как папа в окна к тебе лазил, когда вы были молодыми? — хитрро улыбнулась девушка.

— Ну лазил… — мать поняла, что дочь ее поймала, и не смогла сдержать улыбку. — Но он ведь женился на мне, вот что важно.

— И Дмитрий на мне женится, вот увидишь. Сегодня предложение сделал.

Лицо матери сразу преобразилось, строгость сменилась радостью и волнением. Она подошла к дочери, обняла ее и поцеловала в макушку.

— Ну что же, поздравляю, доченька. Вижу, хороший парень, работящий. Только вот свадьбу бы побыстрее сыграть…

Вечером, прибежав на свидание к жениху на их любимое место — старый мостик через тихую речушку, — девушка смеясь рассказывала Дмитрию, как мать отчитывала ее за утреннее свидание.

— Увидела, значит, — улыбнулся он, перебирая ее пальцы своими шершавыми от работы руками.

— Увидела. Но потом обрадовалась, когда узнала о твоем предложении.

— Ну не беда. Я что сказать хотел тебе… — он замолчал, глядя на воду, в которой отражалось закатное небо. — Не умею я красиво говорить, простой я, деревенский… Но хочу, чтобы ты знала одно — ты та, с которой я хочу встретить свою старость. Ты та, с которой я хочу родить много детей, построить дом, посадить дерево…

— Ты замуж меня зовешь, что ли? — перебила его девушка, глаза ее сияли в сумерках.

— Пытаюсь, хоть и выходит коряво.

— Я согласна, — прошептала она. — Тысячу раз согласна.

Он поднял ее на руки и закружил, а она смеялась, запрокинув голову к звездам, которые только-только начали появляться на темнеющем небе. Когда он поставил ее на землю, она слегка пошатнулась, и он обнял ее за плечи.

— Завтра мама моя и тетя придут, я уже с ними обо всем говорил. Подготовь родителей, хорошо?

— Хорошо, — кивнула она, чувствуя, как счастье переполняет ее до краев.

Вернувшись домой, девушка загадочно улыбалась, расставляя на столе посуду к ужину.

— Чего рот до ушей растянула? Опять со своим Димой миловалась? — грозно спросил отец, но в его глазах светилась отеческая нежность.

— Папа, замуж он меня позвал, — сказала она, подходя к отцу и обнимая его за шею.

— Во дела, — присвистнул отец, откладывая в сторону нож, которым чистил картошку. — А мы уж с матерью думали, что так и будет тебе голову морочить.

— Завтра его мать и тетя придут свататься и обсуждать день свадьбы.

— Ну это дело хорошее. Слышь, мать, гостей встретить надо, ты опару поставь, пеки пироги. И наливочку ту, что на вишне, достань.

— Да это мне в радость только, — мать подскочила и бросилась в кладовую за мукой и сывороткой, напевая под нос какую-то веселую мелодию.

А девушка вышла на улицу, чтобы снять с веревки платье, которое еще утром постирала, и вдруг увидела, как под окном на лавочке сидит Андрей. Двоюродный брат Дмитрия.

— Андрей? А ты что здесь делаешь? — спросила она, внутренне напрягаясь.

— Я все слышал. Прости… Окно открыто было…

— Ну подслушивать, конечно, плохо. И что дальше?

— Ты и правда собираешься замуж за Дмитрия? — обреченно спросил он, не поднимая глаз.

— Собираюсь, а тебе что за печаль?

— А я? А как же я? Что со мной будет? — его голос дрогнул.

— Тоже, что со мной было год назад. Андрей, нас больше нет, неужели ты этого не понимаешь? Я Дмитрия люблю, а ты в прошлом.

— Врешь! — он подскочил, лицо его исказилось болью. — Ты меня любишь, я знаю.

— Любила, по крайней мере мне так казалось, пока ты с Глашкой по сеновалам кувыркаться не начал. А потом как отрезало.

— Но я ведь все осознал… Это была ошибка. Неужели так сложно простить?

— Ты полоумный? — девушка удивленно на него уставилась. — Такое и правда простить сложно. Предавший однажды, предаст еще раз. Уходи, Андрей. Все, что раньше было между нами, все быльем поросло. Дмитрия я люблю и за него замуж выйду. А ты ступай, нечего тебе здесь делать.

Девушка сняла платье с веревки и вошла в дом, хлопнув дверью. Родители смотрели на нее недоуменно.

— Что он хотел?

— Глупости наговорил. Прогнала я его. Мама, чем тебе помочь? Давай я тесто замешу…

Ложась спать, девушка ворочалась с боку на бок, не в силах уснуть. Как бы не сорвалось все, от Андрея чего угодно можно ждать. Угораздило же ее с ним связаться год назад… Они дружили с самого детства — Дмитрий был единственным сыном у своей матери, отец его умер, и мать, Зоя Михайловна, больше замуж не выходила. Зато у него были двоюродные братья, сыновья сестры Зои Михайловны, Анны. Александр был на два года старше Дмитрия. И Андрей, на год младше ее жениха. Они дружили, пока не повзрослели. Затем Александр женился и ушел в свой дом, доставшийся ему от матери покойного отца. А у девушки и у Андрея завязалась любовь, да такая, что все вокруг думали, что молодые поженятся. Но потом вдруг девушка застала его с Глафирой, дояркой. Андрей оправдывался — он молодой и горячий, ему женщина нужна, а ее честь он до свадьбы бережет. Для девушки его оправдания выглядели смешными и нелепыми. Он просил прощения, пытался ее вернуть, но она была непреклонна. Она не смогла его простить и назло Андрею закрутила любовь с его двоюродным братом Дмитрием. Тот тоже увлекся девушкой и поначалу все выглядело как месть, но она с удивлением стала понимать, что влюбилась в Дмитрия. Да так, что спать и есть не могла. Вот тогда она и поняла, что это и есть настоящая любовь. И Дмитрий потерял голову от любви. И вот сейчас он хочет на ней жениться. Одно только девушку смущало — после свадьбы она переедет к Дмитрию, а там живут Андрей и его мать Анна, которая уже полгода как проживает с сестрой из-за того, что дом ее сгорел. Вот так и жили в доме две вдовы и их сыновья.

На следующий день к обеду пришли Дмитрий, его мать и Александр с женой. Анны и Андрея не было.

— Где сестра твоя, Зоя?

— Захворала она, нездоровится ей что-то… — солгала Зоя Михайловна, но все поняли причину. Все дело в Андрее.

Свадьбу назначили на конец октября, оставался месяц для приготовлений. Мать девушки показывала, какое приданое она дает за младшей дочерью — два сундука тканей, подушки, одеяла и прочее.

— Конечно, сейчас не те времена, но в хозяйстве молодым это сгодится, — улыбалась мать.

— А то, ткани-то какие. Где брали?

— Часть еще с дореволюционных времен, а часть и тех, которые мы с собой привезли из города, когда в село переезжали… В общем, собирали понемногу.

— Смотри, Валя, — обратилась к будущей свахе Зоя Михайловна. — Вот с этой ткани можно и платье свадебное пошить. Хочешь, я возьмусь за дело?

— Так у нас же Маша рукодельница какая. Она сама хотела.

— Ой, какая славная невестка в дом войдет. А пироги какие вкусные, сама, Валентина, пекла?

— Тоже Маша помогала.

Будущая свекровь нахваливала девушку, и, когда гости ушли, Валентина и ее муж Семен обсуждали предстоящее событие.

— Ну и хорошо, что Машке не Анна в свекрови попалась. Та еще баба… Склочная и ворчливая. А Зоя совсем другая. Повезло тебе со свекровью, дочь. Правда, не знаю, как ты будешь жить в их доме. Может, к нам с отцом придете после свадьбы? А что? Твои старшие сестры замуж вышли и упорхнули из родительского гнезда, брат твой, Василий, сам дом построил…

— Дмитрий не пойдет в примаки, — покачала головой девушка. — Я слышала, что вроде как весной Андрей возьмется за строительство дома и они с матерью съедут. Вроде как в лесхоз поедет на заработки.

— В лесхоз это хорошо… Хоть не будет тебе глаза мозолить.

В день свадьбы только одна Анна не улыбалась и не радовалась за молодых — еще со вчерашнего вечера ее сын уехал в лесхоз, чтобы не видеть счастья своей любимой с двоюродным братом. Анна винила девушку в том, что ее сын вынужден уехать, именно его любовь к ней заставляет сына страдать. Она, которая терпела измены своего покойного мужа, не понимала, как можно не простить человека, если любишь? Значит, не любила она Андрея, а лишь голову морочила. За это зла она была на невесту. Да и за то, что меж братьями раздор внесла… Волком смотрела Анна на молодую невестку сестры своей, а Зоя Михайловна цвела от счастья — девушка была хозяйственной, трудолюбивой и приветливой. Свекровь уже на следующий день после свадьбы мамой называть стала, а Анну пыталась тетей назвать, но та сразу поставила ее на место.

— Какая я тебе тетя? Анна Михайловна я…

Как ни пыталась молодая жена ей угодить, но все без толку. А уж когда в декабре весть от Андрея пришла, что он поехал сражаться, так и вовсе как с цепи сорвалась.

— Из-за тебя все. Из-за этой любви несчастной он пошел туда добровольно. Да чтоб тебе пусто было!

— Анна, опомнись! — Зоя пыталась урезонить сестру. — Как не стыдно тебе? При чем здесь девушка, коли твой Андрей сам Глашке подол задирал?

— Он мужик, это ведь совсем другое дело. Вот я своего Гришку…

— Да все мы знаем про твоего Гришку. Снимала его с баб, позорилась на всю деревню. А помер он как? В бане с девкой угорел!

Сестры поссорились, Анна ушла в дом старшего сына, но уже через неделю вернулась назад к сестре и попросила прощения у молодой жены. Мир в семье был недолгим — в феврале пришла страшная весть. Вот тогда Анну еле оттащили от молодой женщины. Досталось всем — ей, за то что немилосердна она была к ее сыну. Дмитрию, за то что на любимой своего брата женился, и Зое, за то, что не поддерживала сестру. Анна собрала вещи и ушла жить в дом старшего сына насовсем.

— Ты ни в чем не виновата, — утешала Зоя свою невестку. — Просто ее материнское сердце от боли кричит, вот и ищет вокруг виноватых. А Андрей… Ну не вышло у вас, что же теперь? Сам он виноват.

Дмитрий подошел к жене и обнял ее.

— Успокойся, душа моя. Тебе нельзя расстраиваться. Вредно для ребеночка.

— Ребеночка? — Зоя смотрела на них широко распахнутыми глазами.

— Да, мама, у нас ребеночек будет.

С тех пор Зоя Михайловна не отходила от невестки ни на шаг, ей было уже не до обиженной и вечно недовольной сестры. Та отойдет, ничего страшного. Самое главное сейчас — это ребенок, первый ее внук или внучка.

В августе 1940 года молодая женщина родила дочку Ольгу. Зоя ни на шаг не отходила от внучки, она радовалась новому члену семьи. Мария прислушивалась к ее советам и была счастлива. Именно такое будущее рисовал ей Дмитрий — мир и уют в доме, любящая ее свекровь и дети. У них будет много детей, как он ей и обещал. А своему любимому она подарит столько деток, сколько он попросит. Тем более с такой-то помощницей.

Но мечты о мире и счастье подкосила страшная новость, разбудившая страну 22 июня 1941 года. Мужиков с села забрали в сентябре, когда Оле едва только год исполнился. Прощаясь, муж сказал ей:

— Ты не плачь, не рви мне душу. Я вернусь, вот увидишь. Я же сказал тебе, что у нас будет много детей, и слово я свое сдержу. Я не могу погибнуть, ведь у меня нет сына, которого я мог бы оставить после себя.

— Ты береги себя, хорошо? Пиши каждый день, если получится.

— Ради тебя и нашей дочери, ради будущих наших детей я сберегу себя и буду защищать нашу землю от врагов. Только не думай плохого, верь в хорошее.

Его слова утешили Марию, а когда через месяц она поняла, что ждет ребенка, написала ему письмо, полное надежды и любви. Зоя Михайловна как-то сдала резко после ухода сына, ноги разболелись, и все домашние дела Мария взяла на себя. Достав ткани из сундука, она решила пошить новые занавески и покрывала на кровати, чем и занималась длинными одинокими вечерами, пока маленькая Оля крутилась возле бабушки. Только ради внучки та еще не слегла. Видя, что свекровь тает на глазах, Мария побежала к знахарке в соседнее село и раздобыла вонючую, но целебную мазь. Прикрывая нос платком, она наносила ее на ноги своей свекрови и, когда та пыталась сопротивляться, говоря, что невыносимо это нюхать, Мария повышала голос:

— Вам нюхать невыносимо, а мне невыносимо смотреть, как вы, женщина всего пятидесяти лет от роду, превращаетесь в скрюченную старуху! Дмитрий придет, что я ему скажу? Что за матерью не углядела? И вообще, лекарство редко бывает приятным.

И помимо мази делала она отвары, которые Зоя Михайловна пила, скривившись, как от кислоты уксусной.

— Ничего, быстрее на ноги встанете.

— Да чтобы вонью этой не дышать и гадость эту не глотать, я хоть сейчас бежать готова.

— Вот и бегите. Быстрее на поправку пойдете.

Месяц лечения — и Зоя Михайловна вновь вышла работать на ферму, а то, пока болела, ей надомную работу давали.

— Чего, Зоя, опять бегаешь? — бабы ухмылялись.

— Это дочке моей спасибо.

— Какой дочке? Сын же у тебя вроде.

— А Машка чего, не дочь что ли? Это она меня выходила, мази всякие да отвары. В соседнее село через болота топала, лишь бы их добыть. Родные дочери так о матери не беспокоятся, как она обо мне.

— Наслышаны, Зоя, наслышаны. И занавески-то новые в окнах у тебя, и в палисаднике какие-то цветы высадила. Откуда такая красота?

— Говорит, в городе на рынке семена купила.

— Золотая невестка у тебя.

— Это правда, — Зоя улыбалась, гордясь своей невесткой. Одна только Анна нос воротила и ворчала, но та не обращала на нее внимания. Знала она, что Анне с невесткой не повезло, не вышло у них дружбы. Да и не угодишь такой свекрови.

В апреле оставался месяц до родов, когда вдруг вместо обычного письма от Дмитрия пришла весть от его однополчанина — ранен он и в госпитале лежит. Просил он помолиться за него, ведь там многие веровать стали. Мария три дня не находила себе места, она как заведенная читала молитвы, которым учила ее верующая мать еще в раннем детстве. Тогда это не приветствовалось, но в такие дни все на это закрывали глаза. А на третий день после получения весточки у Марии начались роды. На свет появился мальчик, которого она назвала в честь отца — Дмитрием.

— Сын… Дмитрий сказал, что не может погибнуть, не оставив после себя сына. Господи, пусть этот мальчик будет не единственным его сыном, — плакала Мария.

Она отправила весть в госпиталь, и уже через две недели пришло письмо от мужа — он пошел на поправку и очень рад такой новости, которая прибавила ему сил.

1944 год. Анна по-прежнему мало общалась со своей сестрой, она замкнулась в себе еще год назад, когда пришла печальная весть на ее старшего сына. Невестка ее ни во что не ставила, внуку не было дела до бабушки. Никому в этом мире она была не нужна. Зато у Зои все было по-иному — Дмитрий пишет письма, невестка крутится как белка в колесе, говорят, что в доме теперь она хозяйничает, а внуки на бабке. Анне было обидно — в их родительском доме теперь та, которая сыну ее боль причинила. Теперь она всем там заправляет. Не знала Анна, каких чувств в ней было больше — злоба на Марию или зависть к сестре. Или обида, что все Зое досталось, а она вынуждена у вдовы сына в приживалках быть. И надо было ее дому сгореть… Теперь вот и угла своего нет, а председатель только руки разводит — чем дом сына не жилье? Но вскоре зависть к сестре сменилась печалью и страданием — и на ее племянника Дмитрия пришла печальная весть. В доме Зои будто время остановилось… Обе женщины переживали свое горе — Зоя искала утешение во внуках, а Мария в работе. Иногда она тихо плакала, когда ее никто не видит, потом брала себя в руки и становилась вновь сильной женщиной.

Однажды Анна поругалась с невесткой — застукала ее в сарае с соседом Иваном, которого комиссовали из-за контузии. Вдрызг разругавшись с ней, она ушла в лес, где была землянка, которую еще мальчишки рыли для своих игр. Три дня она там была, по селу прошла эта новость. Многие осуждали Елену, говорили, что нельзя так со свекровью, а некоторые злорадствовали — поделом ей, нечего невестку пилить. Да и что теперь, век ей по мужу траур носить? Жизнь продолжается. А мужик и есть мужик, хоть и контуженный, но руки-то целы… Мария слышала, о чем говорят бабы, и, проследив за Анной, она вошла к ней в землянку. Мария огляделась вокруг — кругом лес, куст рябины у землянки и пение птиц. Днем красивый осенний лес восхищал своей красотой, но как тут, наверное, жутко ночью… А ведь уже смеркаться начало.

— Можно? — отодвинув полог, Мария ступила в землянку и зажмурилась — здесь горела всего одна свеча, и глазам нужно было привыкнуть.

— Зачем ты сюда явилась? Посмеяться надо мной? Вот, мол, смотрите, до чего дошли…

— Зря вы так… — покачала Мария головой. — Нет у меня на вас ни обиды, ни злости. Я за вами пришла. Пойдемте домой.

— В качестве кого? Няньки для твоих детей? Или в качестве приживалки? Хватит уже… Буду тут жить…

— Пойдемте домой, — настойчиво попросила Мария.

— Нет у меня дома. Родители покойные свой дом Зое оставили, так как у нас с Гришей хорошая изба была, а у Зои… Брат ее мужа в дом въехал и выжил ее, вот и вернулась она с Димой в родительский дом. А я теперь неприкаянная… И места мне там нет…

Мария прошла и села на топчан, оглядевшись, она вновь сказала:

— Пойдемте домой. Это ведь дом и ваших родителей тоже. Я с места не сдвинусь, пока вы не пойдете со мной.

— Машка, вот скажи, зачем тебе это надо? Жалко стало?

— Жалко? А чего вас жалеть? Вы не инвалид, не старуха немощная, не дите беспомощное. Вот их нужно жалеть. А вас за что? Я просто хочу, чтобы все было по справедливости. Даже несмотря на то, что вы были ко мне все время несправедливы. — Мария не любила, когда к ней испытывали жалость, и сама умела отделять жалость от сочувствия. Вот именно сочувствие и испытывала она к Анне.

Анна молча смотрела на женщину, а потом по ее щеке пробежала слеза.

— Я знаю. Вот здесь, сидя в землянке, я поняла, что все это заслужила сама. Да и вообще, все что происходит, я сама заслужила. Гришка… Бабником он был еще тем, но любила я его и прощала. К тому же двое детей, что было поделать? Разойтись? Глупости… И когда угорел он с той девкой, рыдала так, будто любовь всей своей жизни потеряла. А когда муж Зои заболел и умер, я видела ее молчаливые страдания и тоску и понимала — вот где была любовь, верность, преданность, уважение друг к другу. Там была семья настоящая, а у меня так… И когда дом наш погорел, я вернулась в родительский, сломленная бедами, что со мной произошли. Остервенела я, озлобилась… И когда Андрей с Глашкой… Я сразу вспомнила мужа своего покойного и поняла, что яблоко от яблони… Но как мне было жаль его, видя страдания, которые он испытывал, глядя на тебя. Глаза мне материнская любовь затуманила. А уж когда он из дома уехал, и вовсе тебя виноватой сделала. И когда погиб, тоже в тебе вину искала, хотя силком его никто туда не тащил, сам вызвался. А признать свою неправоту гордыня мешала. Когда ты Зою на ноги поставила, зависть у меня проснулась, что моей невесткой ты быть должна, не ее. Когда Сашка мой погиб, небеса проклинала, а вот когда на Дмитрия весть пришла, тут уж и завидовать нечему стало… Но что уж теперь говорить… За грехи свои и зависть буду расплачиваться. Вот здесь, в землянке и буду. А там может и председатель жилье какое мне выдаст.

— Пойдемте домой… — Мария упрямо повторила.

— Стыдно мне перед тобой и Зоей. Стыдно. Не пойду я никуда.

— И я не пойду. — Мария закинула ногу на ногу и облокотилась.

— Машка, ну вот зачем тебе такая брюзжащая старуха в доме? Неужто вместе жить сможем? Да я же в глаза тебе стыжусь смотреть.

— Ничего, как-нибудь проживем. Собирайтесь, или тут мне стелите на ночь.

— До чего же девка настырная, — пробурчала Анна, но улыбнулась краешком губ.

Анна попросила прощения у Зои, сестры обнялись. Сама Зоя тоже попросила прощения у сестры за свою обиду на нее и безразличие.

— Зоя, надо бы бабские обязанности разделить. Как вы с Машей здесь управляетесь?

— А как… Я с детьми, а все остальное она. К огороду не пущает, дом сама убирает да потолки белит… Вон, пряжи мне набрала и усадила, чтобы внукам носки вязать. Хочешь, присоединяйся, все равно ничего не даст делать. Теперь она у нас хозяйка в доме.

1945 год. Дети подрастали, обе бабушки как наседки над ними кружили. Анна взяла шефство над Олей, а Зоя над маленьким Димой. В июне обе женщины сидели за столом и каждая думала о своем.

— Машка опять в соседнее село побежала, за снадобьем всяким. Опять гадостью поить будет.

— Опять, — вздохнула Анна. — Вчерась заставила меня пить отвар боярышника. Терпеть его не могу, но говорит, для сердца полезно.

— Боярышник… — хмыкнула Зоя. — У меня тут ноги опять разболелись, так она вновь вонючей мазью мне ноги обмазывала.

— Да помню я, в избе дышать нечем было, — Анна рассмеялась. — Зоя, она ведь нам в старости и помереть спокойно не даст, на ноги ставить будет.

— Зато до ста лет жить будем. — рассмеялась Зоя.

— А давай ее замуж выдадим.

— Ты чего, Анна, с ума сошла? Да я без нее враз в могилу уйду. Да и ты тоже. Вот представь, заберет она Олю с Димой и поминай как звали. Будет другую свекровь обихаживать.

— А мы за местного. Вон, мужики возвращаются…

— Кого вы тут замуж выдать собрались? — услышали они мужской голос и посмотрели друг на друга. Анна вдруг вскрикнула и схватилась за сердце. Зоя посмотрела на сестру, а потом повернулась на голос, и у нее дар речи отнялся — на пороге стоял Дмитрий.

— Сынок, сынок мой, ты жив!!

Обе женщины кинулись к нему и наперебой целовали его.

— Но как? Нам же в том году весть…

— Знаю я, тетя, знаю. Но ошибка вышла, тезка мой полный погиб, а когда разобрались, что к чему, хотел написать, да ребята меня отговорили. Мол, если чего вдруг со мной случится, еще раз весть придет, что не каждая мать дважды сможет пережить такое. Пущай один раз отплакала и все. Я подумал, что так будет правильно. Если бы со мной и правда что случилось, ты могла бы это не пережить. Помню я, что на сердце и на ноги ты жаловалась.

— Благодаря Машке уже ни на что не жалуюсь. — Зоя вцепилась в сына и не могла от него отойти ни на шаг.

— А где моя жена? А дети?

— У детей дневной сон. А Маша в Васильевку пошла, уже скоро придет. Ты же садись, садись, голодный небось. Маша щей наварила…

Обе женщины хлопотали вокруг него, Анна, получившая весть на Сашу, вдруг почувствовала, что обретает надежду. А вдруг и ее сын вернется? Тут послышался шум во дворе — это Мария пришла. Дмитрий вскочил и выбежал к ней навстречу. Котомка выпала из ее рук, она стояла молча и смотрела на мужа, не веря своим глазам.

— Машенька, это я. Как видишь, жив…

— Дмитрий! — она бросилась к нему.

— Все хорошо, я здесь, я дома. Помнишь, я говорил тебе, что выживу, ведь я обещал, что у нас будет много детей, и слово свое сдержу.

Эпилог

Через год у Дмитрия и Марии родился еще один сын, которого назвали Александром. Анна так и не дождалась своего сына и всю свою любовь отдавала мальчику, которого назвали в честь ее первенца. Еще через два года у них родился мальчик Андрей, а следом за ним девочка Раиса. Жизнь налаживалась, в доме звучали детские голоса и смех. У детей было целых три бабушки, которые ради внуков готовы были и отвары противные пить, и мазями вонючими натираться, лишь бы бегать за озорниками. И никто кроме Зои и ее детей не знал, какая тяжесть в душе у Анны, ведь ее невестка вышла замуж и уехала с внуком на Дальний Восток. Она писала ей письма, просила прощения, и только через год после рождения Раечки Елена привезла мальчишку к ней в гости, заодно и помирилась с бывшей свекровью, которая осознала, что жить с ближними лучше в мире, и тогда только можно стать счастливой.

И вот однажды вечером, когда солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в нежные персиковые и лавандовые тона, вся большая семья собралась за старым дубовым столом во дворе. Стол ломился от угощений: пироги с капустой и ягодами, вареная картошка с укропом, свежие огурцы с грядки и парное молоко. Дети смеялись, бабушки улыбались, глядя на них, а Дмитрий и Мария сидели рядом, держась за руки под столом.

— Бабушка, расскажи историю, — попросила Оля, забравшись на колени к Зое.

— Какую историю, внученька?

— Про любовь. Про настоящую.

Анна и Зоя переглянулись, а потом улыбнулись. Мария прижалась к плечу мужа, чувствуя, как его рука обнимает ее за плечи.

— Самые настоящие истории, детки, — тихо сказала Анна, глядя на молодую пару, — они не заканчиваются. Они просто превращаются в новые истории. Вот как эта. Она началась с любви, прошла через испытания, но в конце концов любовь победила. И продолжается в каждом из вас — в ваших улыбках, в ваших шалостях, в этом теплом вечере и в этом столе, за которым собралась вся семья.

Солнце окончательно скрылось, и на небе зажглись первые звезды. В доме зажгли лампу, и ее теплый свет лился из окон, смешиваясь с серебристым светом луны. Где-то вдали запел соловей, и его песня слилась с тихим смехом детей и негромким разговором взрослых. И в этом единстве звуков, в этом переплетении судеб и поколений, в этой простой деревенской идиллии была та самая красота, ради которой стоит жить, любить и прощать. Красота, которая сильнее любых бурь, крепче любых стен и вечнее любых слов. Она просто была — тихая, непреходящая и бесконечно дорогая.

— Послушная она, — с гордостью, словно демонстрируя редкую и ценную вещь, хвалилась тетка Серафима, передавая свою молчаливую племянницу в чужие, но надежные, как ей казалось, руки.

Судьба свела девушку с парнем из дальнего села. Он был видный, крепко сбитый, ладный. Никите его избранница приглянулась сразу, да и матери его, Галине, пришлась по душе такая сноха — скромная, работящая, глаза в пол опущены, лишнего слова не промолвит. На стол молча подаст, в сторонке притихнет, будто и нет ее вовсе. Казалось, сама судьба дарует им безмятежное, спокойное будущее.

Жизнь их потянулась ровной, но унылой ниточкой, медленно наматывая на клубок недели, месяцы, целые годочки. Сначала все было спокойно, но постепенно Никита стал позволять себе все больше. Сначала это были просто резкие слова, потом — прикрикивания, а нынче он и вовсе распоясался, словно почувствовав свою полную власть над безмолвной супругой.

— Никита, а картоху-то когда уберешь, а то спотыкаемся уже о нее, — робко, почти шепотом, произнесла девушка, боясь нарушить его утренний покой.

— Чего ноешь прежде времени? — тут же обернулся он, и так на нее зыркнул темными, бездонными глазищами, что она мгновенно съежилась и замолкла, словно ветром задуло.

Она спешно подхватывала на руки Леночку, свою дочку любимую, крошку с синими, как васильки, глазками, и уходила в дом, под сень толстых бревенчатых стен, которые должны были быть защитой, а чувствовались порой тюрьмой.

Так-то Никита был хозяином исправным, дом — полная чаша, все в порядке. Но уж больно груб и жесток он был с женой. Особенно когда в нем просыпался темный дух после выпитого. По столу кулаком стучит так, что посуда подпрыгивает, маленькую дочку пугает до слез, жену строжит без всякой причины. А она, словно перепуганный птенец, сжималась вся в комочек, молчала, готова была забиться в самый темный угол, лишь бы переждать эту бурю, эту непонятную ярость.

— Опять буянишь? — с порога спросила его мать Галина, едва переступив порог. — Уймись, хватит уже, сынок.

Она только вошла, а уж по тяжелому воздуху в горнице сразу поняла, в каком настроении пребывает ее отпрыск.

— Мать, все нормально, сам поругал, сам пожалею, — беспечно отмахнулся он, привычно похлопывая супругу по плечу, а на той и лица не было, от его недавней ругани стояла она бледная, как стена, лишь легкая дрожь выдавала ее внутреннее состояние.

— Иди, а то там сарай у тебя открыт настежь, — уклонилась от ответа мать, желая прекратить неприятную сцену.

Никита, явно недовольный таким вторжением, хоть и ворчал что-то себе под нос, но послушно оделся и вышел, хлопнув дверью.

— Ну скажите вы ему, — взмолилась молодая женщина, когда шаги затихли, и показала темный, синюшный отпечаток на нежной коже руки. — А вчера Лариса Звягина приходила, вроде как про колодец у Никиты спрашивала, ну якобы посоветоваться. Из дома вместе вышли… жду-жду, а его все нет. Вышла позвать… а он у старой кухни в обнимку с ней стоит…

Слезы, тихие и горькие, покатились по ее щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже.

— Вот же зараза эта Лариска! — с искренней досадой воскликнула Галина. — Водился же он с ней поначалу, да она ведь замуж выскочила за того, подороже. А нынче развелась… получается, снова Никите житья не дает, как чертявка какая.

— Налетает без причины на меня, — продолжала, всхлипывая, молодая жена. — Хоть бы вы ему словечко какое…

— Да уж сколь раз говорила, а чего толку, видно, весь в отца, я ведь сама намаялась с покойником… Ну я хоть побойчее была, а ты уж совсем… послушная.

Галина взяла внучку Леночку на колени, прижала к груди, поцеловала в макушку и, тяжело вздохнув, проговорила: — Уж больно покорная ты, милая. Вот всем хороша, но тихая слишком, лишнего слова не скажешь, видно, слаба характером-то. Словно травинка, что гнется, но не ломается.

— Собирайся, к куму с кумой едем! — раздался с порога властный голос Никиты, не терпящий возражений.

А на дворе стояла глубокая осень, почти предзимье. В огородах все давно убрали, по ночам землю сковывал колючий морозец, днем тоже было зябко и неуютно. Листья уже облетели, обнажив черные, мокрые ветви, которые беззащитно колыхались от порывов пронизывающего ветра.

— Ой, Никита, а как же Леночка? Галина Петровна-то на работе нынче, с кем же дочку оставим? — робко спросила жена, закусывая нижнюю губу.

— А ты чего раньше думала? На прошлой неделе тебе еще говорил. — Рыкнул он, и в глазах его мелькнула знакомая, страшная искорка.

Женщина хотела было возразить, что он лишь мельком заикнулся тогда, а решение так и не принял, но испугалась нового взрыва гнева и стала торопливо собираться. Слова застряли комом в горле, беззвучные и бесполезные.

Первым делом она побежала к соседке, тете Матрене, старой и доброй женщине, что всегда смотрела на нее с тихим сочувствием.

— Выручите, тетя Матрена, вот сейчас утречком уезжаем в Колязино, а дочку не с кем оставить. До вечера можно? Уж очень прошу!

Тетя Матрена, добрая душа, всегда готовая прийти на помощь, лишь кивнула, приглашая внутрь. Они с дедом Тихоном частенько баловали малышку то свежим печеньем, то яркой карамелькой.

— Приводи дитё, посидим, чего нам делать-то, лишь бы здоровенька была.

— Вот ведь ты, пройдоха, спихнула Леночку соседям, — ворчал Никита, уже садясь в повозку, — можно было и с собой взять, небось.

— Да маленькая она еще, зачем по такому холоду возить, простудиться недолго, — оправдывалась жена, укутываясь в старый, но теплый платок.

В Колязино решили поехать, чтобы поздравить кума Сергея с днем его рождения. Серёга был давним товарищем Никиты, их дружба тянулась еще со школьной скамьи. Ну и, конечно, планировалось посидеть за столом, «по маленькой» пропустить стаканчик-другой, похвалиться друг перед другом, кто и как живет, у кого что новенького.

Автобус уже должен был вот-вот отойти, а Никита с досадой обнаружил, что забыл дома деньги. Хлопнул себя по карманам, чертыхнулся.
— Беги, в дом, там, в комоде, лежат, принеси! — скомандовал он жене.

— Так есть у меня с собой, — timidly ответила она, — хватит, поди.

— А если не хватит? Возьми, говорю тебе! — голос его зазвенел сталью, не предвещающей ничего хорошего.

Женщина торопливо побежала обратно в дом, сердце колотилось, как птица в клетке. Всё пересмотрела в первом столике, ничего не нашла. Торопилась, переживала, боялась опоздать… и вдруг догадалась заглянуть в старую потертую куртку мужа, висевшую в сенях. Вот там-то и нашла пачку денег, его получку, видно, еще не успел в комод убрать.

— Ну где ты там провалилась? — оглушил ее крик, едва она показалась на пороге. — Спишь что ли на ходу! Ничего поручить нельзя, все сама, все сама!

Они бросились бежать к остановке, запыхавшиеся, но… автобус, оставляя за собой облако выхлопного дыма, как раз отъезжал, медленно удаляясь по проселочной дороге.

Разразился Никита градом ругательств, обрушив весь свой гнев на безответную супругу: — Из-за тебя, рохля, опоздали! Из-за твоих проволочек!

А она плакала, тихо, беззвучно, предлагая, может, не поедем вовсе…

Но нет же, Никита был упрям. Ему удалось поймать попутку — молоковоз как раз направлялся в райцентр и согласился их подвезти.

— Только я в Колязино не заезжаю, — предупредил водитель, суровый мужчина в телогрейке.

— Ничего, возле своротка высадишь нас, — бодро сказал Никита, — а там уж дойдем пешком, не впервой.

— Далековато будет, километров десять до Колязино, да и лес там, считай, тайга начинается, холодно, не сезон для прогулок.

— А то я дороги не знаю! — самоуверенно похвастался Никита, махнув рукой.

Дорога, короткая, как он утверждал, как раз и шла через густой, дремучий лес. Вот по этой самой дороге они и пошли. Землю уже припорошил первый снежок, и на горизонте, над темной щетиной тайги, белели заснеженные вершины далеких гор, словно огромные сахарные головы.

Было зябко и неуютно. И шагать по размокшей, местами подмерзшей земле, было нелегко. — Брусничник, — тихо сказала женщина, заметив перезревшие, уже тронутые инеем, рубиновые ягоды у самого края тропы.

Никита остановился. — Эх, добро пропадает, — с сожалением произнес он и стал срывать ягоды, отправляя их в рот целыми горстями.

— Никита, пойдем, куда ты в сторону ушел, время-то идет, пока дойдем, обед уж будет на столе, — мягко попыталась вернуть его к реальности жена.

Но Никита уже набрёл на небольшой кедрач. Стоял и смотрел на шишки, полные орехов, и жалко ему стало, что раньше не приехал сюда шишку бить, столь добра осталось в лесу нетронутого.

Женщина чувствовала, как холод все глубже пробирается под одежду, она переминалась с ноги на ногу, терпеливо дожидаясь, когда муж насытится лесными дарами.

Пошли дальше. Только вскоре стало ясно, что дороги той, на которую они так рассчитывали, нет и в помине. Оглянулись — лес стеной стоял кругом, темный, безмолвный и, казалось, бесконечный. Шли, как изначально сказал Никита, все прямо, надеясь на его чутье.

Время было уже обеденное, солнце стояло низко, отбрасывая длинные косые тени, а они все никак не могли найти выход. Никита ворчал беспрестанно, сыпля упреками, а его спутница молчала и покорно брела за ним по пятам, чувствуя, как страх сковывает ее все сильнее.

Усталость окончательно одолела их, и они присели на валежник, чтобы перевести дух.

— Вот, если бы не ты, успели бы на автобус и не плутали тут, как слепые котята, — с раздражением бросил Никита, снимая шапку и проводя рукой по волосам.

Потом он резко поднялся и, не сказав ни слова, пошел в другую сторону, уверенный в своей правоте.

— Не туда, мне кажется, что не туда идём, — осмелилась наконец заметить она, голос ее дрожал.

Но Никита, не удостоив ее возражений даже взглядом, уверенно зашагал вперед, и ей ничего не оставалось, как послушно последовать за ним.

Как появился этот крутой, почти обрывистый спуск, ведущий к небольшой, но быстрой речушке, он не заметил и полетел вниз кубарем, с грохотом и треском ломая сухие ветки. Женщина, цепляясь за стволы молодых березок и хватаясь за колючие ветки елей, кое-как спустилась за ним, в ужасе глядя на свалившегося мужа.

— Никита, Никита, что с тобой? Ты ушибся? — голос ее сорвался на шепот.

— А-ааа, — застонал он, как подстреленный зверь, — нога-ааа, ох, нога!

— Дай гляну! — Она осторожно закатала ему штанину и увидела, как на глазах распухает огромный, багровый синяк.

— Зашиб ты ногу, сильно, — констатировала она, стараясь говорить спокойно. — Попробуй встать. — Она подставила свое плечо, чтобы поддержать его.

— Ну вот, не сломал, уже хорошо. Стоишь на ногах, значит, идти сможешь, — ободрила она его, сама не веря в свои слова.

— Куда идти? — зарычал он, стиснув зубы от боли. — Некуда идти! Заблудились мы, пропали!

— К людям, Никита, идти надо. Вот вдоль речки и пойдем, вода всегда к жилью ведет.

— А разве там Колязино? — спросил он, и в голосе его впервые прозвучала неуверенность.

— А это теперь уже все равно, главное, к людям выйти. Рядом с речкой всегда какая-нибудь деревенька найдется, так уж заведено испокон веков, ближе к воде селится народ.

— Много ты знаешь, — пробурчал он в ответ, но, морщась от пронзительной боли, попытался сделать шаг, опираясь на ее хрупкое плечо.

Час, наверное, они брели так, медленно, мучительно. И хотя она изо всех сил помогала ему, нести его вес было невыносимо тяжело. Каждый шаг давался с огромным трудом.

— Всё, больше не могу, — наконец выдохнул он и грузно опустился на подмороженную траву, прислонившись к тонкому стволу молоденькой сосенки.

— Ну отдохни, немного, а потом дальше пойдем, нельзя останавливаться, — сказала она, с тревогой глядя на потемневшее небо.

Но Никита подниматься не собирался. Уставший, измученный болью и злостью, он прикрыл глаза, будто сон сразу сморил его, свалил с ног.

— Вставай, а то замерзнем, холодно стало, совсем стемнеет скоро, — тормошила она его, но в ответ слышала лишь бессвязное бормотание.

Он повалился на бок на колючую траву, будто в глубокий сон его клонило, сон, из которого не хотелось возвращаться.

— Вставай, слышишь, вставай! — она снова попыталась усадить его, тряся за плечи. — Идти надо, вставай же!

Но Никита не реагировал, был как пень. Сильный, казалось бы, на вид мужчина, он вдруг обмяк и повис на ее руках, как безвольный мешок с крупой.

Отчаяние, острое и леденящее, охватило женщину. Она подняла глаза к серому, низкому, как потолок, небу, понимая, что вот-вот пойдет снег, настоящий, крупный, и тогда шансов выбраться отсюда не останется вовсе. Вспомнилась дочка, Леночка, такая же сероглазая, как она сама, и боль пронзила сердце острой иглой. Не хотела она даже допускать мысли, что крошка может остаться одна на этом свете, сиротой.

Она наклонилась к мужу снова, вцепилась в его телогрейку и с невероятным усилием усадила его, прислонив к дереву.
— Вставай! Слышишь ты, тряпка, ну вставай же! — Голос ее, обычно тихий, звенел теперь отчаянной металлической ноткой. Она стала тормошить его, хлестать по щекам ладонями, сначала несмело, потом все сильнее. Остановилась, испугавшись самой себя. Потом снова и снова, уже не в силах остановиться. — Ну чего ты как размазня? Вставай, говорю тебе! Вставай! — В полном отчаянии, срываясь на крик, она пыталась расшевелить эту неподъемную глыбу, вернуть его к жизни.

Он открыл глаза и смотрел на нее с немым ужасом и непониманием: — Ты чего это? Ошалела совсем? Да я… я тебя… — бормотал он заплетающимся языком.

Женщина отшатнулась от него на шаг. Платок слетел на плечи, ее светлые, льняные волосы растрепались и выбились из скромной косы, да и сама она была в этот миг похожа на взъерошенного, отчаянного воробья, готового защищать свое гнездо до последнего.

— А ты встань и поддай мне! Ну?! — требовала она, и в глазах ее горел совсем новый, незнакомый ему огонь. — Ударь, если дотянешься, если силы остались! Ну, давай же, ну чего ты как тряпка, как пустое место…

И он, хватаясь за ветки, цепляясь за корни, медленно, с стоном, стал подниматься. Она, не раздумывая, протянула руку и помогла ему встать во весь рост, снова закинув его тяжелую, непослушную руку себе на плечо.

— А теперь пойдем, немного осталось, я чувствую. — Твердо сказала она, глядя вперед, в чащу, где чудился ей просвет.

На речке уже появилась первая шуга — верный признак того, что скоро все покроется прочным льдом. Не отходя от берега, они медленно, мучительно двигались вперед, спотыкаясь, падая… и она (откуда только силы брались в ее хрупком теле) снова и снова поднимала его, поддерживала, тянула за собой.

— Устал, не могу больше, — хрипло признался Никита, — нога ноет, горит. — Он закашлялся, прислонившись к шершавой коре старой сосны.

— Вечереет, — констатировала женщина, чувствуя, что идти дальше так же тяжело, будто к ногам привязали гири, — как бы заночевать не пришлось тут, среди сугробов.

— Замерзнем, — безнадежно прошептал он, — пропали мы.

— У тебя спички в кармане, — вдруг вспомнила она, — костер разведем, согреемся, переждем ночь.

— Нет спичек, — обречённо признался Никита, — потерял я их где-то, когда падал… всё к одному, все напасти враз.

— Ладно, если что, веток наломаю, сделаем подобие шалаша, авось, продержимся до утра. — Она снова потянула его за собой, вперед, вдоль темнеющей воды. — Пойдем, идти надо. Идти до конца.

Деревенька, на которую они чудом наткнулись, уже в полной темноте, идя вдоль речки, была маленькой, затерянной в глуши. Сюда и автобус никогда не заходил. Чтобы уехать, люди километра три по лесу шли пешком, или на мотоцикле кто подвозил по бездорожью. Им и телефон-то провели только в конце семидесятых, а нынче уже восемьдесят второй на календаре тикал, но время здесь, казалось, остановилось.

Никиту, когда они добрались до районной больницы, оставили подлечиться. Нога сильно болела, да и простудился он основательно, пока они брели по лесу.

Женщина осталась с ним только на сутки, а потом стала отпрашиваться домой, к дочке, рвалась к ней всем сердцем.

Вернувшись в родное село, она первым делом зашла к тете Матрене и деду Тихону. Уткнулась старшей женщине в плечо и зарыдала так, как никогда не плакала раньше — глухо, надрывно, выворачивая душу.

— Ну что ты, голубка, горемычная, не реви так, хорошо всё с дочкой, вон, наигралась, нагулялась и спит, ангелочек, — успокаивала ее тетя Матрена, ласково похлопывая по спине.

Женщина вытерла слёзы рукавом, умылась тут же, у соседей, ледяной водой из ковшика, взяла осторожно, чтобы не разбудить, Леночку на руки, тепло и от всей души сказала тете Матрене спасибо и вышла в наступающие сумерки.

За те две недели, что Никита лежал в больнице, она ни разу к нему не съездила. Ушла она от Никиты-то. На другой же день после возвращения и ушла. Собрала нехитрые пожитки, дочку и уехала в другой район, где ее никто не знал, оставив прошлую жизнь позади, как страшный, тяжелый сон.

Галина Петровна, мать Никиты, навещала сына, пока его лечили. И на другой день, как его выписали, пошла проведать, как он там один справляется.

У самых ворот своего бывшего дома она встретила Ларису Звягину, ту самую, что частенько заглядывала к Никите.

— Доброго здоровьичка, Галина Петровна, — Лариса даже слегка услужливо поклонилась, и в глазах ее читалось неподдельное любопытство. — Иду вот и думаю, какая же неблагодарная эта жена ему досталась. Взяли сиротинку, можно сказать, обогрели, приютили, на ноги поставили, а она даже в больницу не наведалась, оставила Никиту, считай, на больничной койке одного.

— Да уж… сама не ожидала от нее такого, — с раздражением и обидой ответила Галина. — Совести в ней, видно, нет, ни капельки.

Войдя в дом, женщины застали Никиту со стаканом в руке — горе свое он явно заливал. Только какое горе — непонятно было пока.

— Вот так, сынок, пригрел змейку на своей груди, отблагодарила она тебя, — запричитала Галина, и сердце ее, материнское, наполнилось жгучей жалостью к сыну.

— Никита, не печалься ты так, ты ее, считай, спас тогда в лесу… если бы не ты, замёрзла бы она там, пропала, — затараторила Лариса, подливая масла в огонь.

— Вывел эту курицу беспамятную к людям, сам заболел, еле живой остался, а она даже в больницу ни разу не явилась, бессовестная! — Всё сильней распалялась Галина, находя отклик в словах Ларисы.

Никита смотрел на них мутными, уставшими глазами… и вдруг с грохотом поставил стакан на стол, так что содержимое его расплескалось.

— Да что вы знаете?! — внезапно зарычал он, и голос его прозвучал хрипло и грозно. — Что вы вообще понимаете? А?

— Никита, успокойся, — засуетилась Лариса, — вот ведь довела она тебя, бедного, аж побледнел весь, трясешься весь.

Никита встал и, пошатываясь, двинулся на них. — Да что вы вообще можете знать? Не я это, не я ее вывел… а она… она меня тащила, она меня, слышите, на себе волокла! Она меня, размазню такую, с того света вернула! Тьфу, слушать вас противно! — Он со злостью отшвырнул стул, и тот с оглушительным грохотом полетел на пол. — Шли бы вы отсюда, а то сам выведу, ей-богу!

Галина, схватив за руку перепуганную Ларису, потащила ее к двери. — Пошли, пошли, видишь, не в себе он, не время сейчас.

Они вышли на морозный, колючий воздух. Лариса поправила шаль, закутавшись в нее теплее.
— Галина Петровна, а я всё равно приду, на днях, это он сегодня такой, с перепою, это ведь она, уходя, так его настроила, отравила ему душу.

— Придёшь, придёшь, — поспешно пообещала Галина, — а сейчас ступай домой, от греха подальше.

Сама же она, подождав, вернулась в дом и застала уже успокоившегося, обессилевшего сына. Она довела его до постели, уложила, накрыла старым, но чистым одеялом.

Вернулась к столу и молча помыла грязную посуду.

Увидев, что Никита уснул тяжелым, беспокойным сном, оделась. И уже у двери, окинув взглядом осиротевший, неуютный домик, с горечью в голосе пробормотала: — Придет Лариска-то, кому же ещё приходить, больше некому теперь. Не к кому.

Всё она поняла из того короткого, но такого искреннего признания сына, и от этого осознания на душе стало еще горше, еще печальнее.

В районной столовой, что в центре поселка, всегда было многолюдно и шумно. Сюда заходил всякий люд. Вот и весной, когда снег только начал таять, обосновались в райцентре геологи. Временно, конечно, на пару месяцев. Ну и в столовую ходили обедать, были завсегдатаями.

А ещё у них просто рабочие были, из местных, помогали по хозяйству, по обустройству. И среди них — несколько мужиков из окрестных деревень.

— Вероничка, гляди в оба, не упусти своего счастья, ты у нас женщина свободная теперь, замуж можно снова выходить. — Подшучивали над ней другие работницы, поварихи постарше. — Поменьше на тарелки смотри, успевай в глаза глядеть мужикам, присматривайся.

А Вероника (как она теперь назвалась в новом месте) на шутки не обижалась, лишь улыбалась в ответ. Рада она была безмерно, что уже почти полгода как живет одна с дочкой, снимает маленькую, но чистенькую времянку на окраине, работает в столовой посудомойкой, а Леночку водит в местный садик. Жизнь налаживалась, потихоньку, но верно.

— Верунчик, обрати внимание, вон тот, крепкий такой, кареглазый, на тебя смотрит, как огнем обжигает, не упусти, золото, а не мужик, — советовала ей повариха Лидия, подруга и соседка.

— Лида, да ты знаешь, мне как-то по душе Николай Малютин, что среди геологов…

— Ой, ну и нашла, подумаешь, тихоня, крутится возле тебя! Вот Геннадий, про которого говорю, вот это настоящий мужчина! Косая сажень в плечах, слово скажет — как отрежет, решительный, за таким, как за каменной стеной будешь…

Вероника и бровью не повела, а только тихо, но очень четко сказала: — Был у меня такой «камень»… спасибо, нажилась. Хватит с меня.

Лидия удивилась такой твердости в ее голосе, но спорить не стала, только покачала головой.

Допоздна в тот день возились они в столовой, готовились к приезду какой-то комиссии. А когда, наконец, вышли, усталые, но довольные, то под раскидистой старой сосной, что росла напротив, Вероника увидела Николая Малютина. Он стеснительно топтался на месте, поглядывая на дверь столовой, и в руках у него был маленький, скромный букетик первых весенних цветов.

И она, улыбнувшись ему своей новой, светлой и спокойной улыбкой, сама к нему подошла. Лидия не могла уже расслышать их тихого разговора, только со стороны заметила, как вся осветилась, расцвела ее подруга, будто заново на свет родилась, сбросив с плеч тяжелую, мокрую шинель прошлого. А в воздухе уже уверенно пахло весной, талым снегом и надеждой.

—

И под кроной старой сосны, где ветви были усыпаны новыми, липкими почками, два одиноких сердца, наконец, нашли тихий приют друг в друге. Он протянул ей скромные цветы, и в этом жесте не было ни властности, ни требования — лишь вопрошающая нежность и обещание. Она взяла их, и ее пальцы, привыкшие к грубости и холоду, впервые ощутили хрупкую теплоту настоящего внимания. Они не спешили, подходя друг к другу, будто боясь спугнуть чудо этой внезапной, выстраданной весны. И в тишине, нарушаемой лишь капелью с крыш, рождалась новая мелодия — медленная, осторожная и бесконечно светлая, как первый луч солнца после долгой и суровой зимы. Ее душа, годами сжимавшаяся от страха, наконец, расправила плечи и сделала timid шаг навстречу ветру, который уже не ломал, а лишь ласково трепал ее волосы, унося с собой последние горькие воспоминания.

— Алина, ну ты же понимаешь… это общая семья, — процедила Людмила Петровна, словно выплёвывала слова, и разложила на кухонном столе веер долговых бумаг. — Какие могут быть личные кредиты в браке? Это теперь всё груз твоих забот.

— Твоих забот, мама, — промямлил Сергей, виновато шмыгнув носом, будто оправдывался не перед женой, а перед похмельем.

Алина вцепилась в кружку с остывшим чаем, словно это был единственный островок реальности в тонущем мире. Сердце колотилось набатом в висках.

— Погодите… — она подняла глаза, пытаясь сохранить подобие спокойствия, но голос дрогнул, как тонкий лёд под сапогом. — Вы серьёзно хотите, чтобы я расплачивалась за то, что Сергей натворил ещё до нашей свадьбы?

— Натворил! — взвилась свекровь, брезгливо скривив губы. — Как ты разговариваешь? У него тогда были планы, перспективы! Молодой, энергичный! Все мужчины берут кредиты – машины, техника, бизнес. Это нормально! А вот жена обязана поддерживать мужа в его начинаниях. Ты же клялась в верности, Алина? Или ты думала, семья – это только романтические прогулки под луной и походы в кино?

Сергей заёрзал на стуле, избегая её взгляда, словно провинившийся школьник.

— Лин, ну не начинай… Я ведь не для себя старался, всё ради нашего будущего…

— Ради будущего? — Алина усмехнулась, и в её голосе зазвенел металл. Даже кошка на подоконнике прервала свой туалет, настороженно прислушиваясь. — Это ради будущего ты влез в долги, чтобы купить телевизор с диагональю во всю стену?

— Так это ж… — Сергей попытался выдавить подобие улыбки, но получилось лишь жалкое подобие гримасы. — Чтобы нам вместе было уютно вечерами.

— Уютно?! — её голос сорвался на крик. — Когда я пашу как лошадь, а вы с мамой сидите и учите меня, на каких помидорах экономить?

— Ой, ну вот опять, — Людмила Петровна закатила глаза, демонстративно поправляя массивный золотой браслет на запястье. — Помидоры! Умная нашлась. Вот я в твои годы…

— Только не надо сейчас про ваши годы, пожалуйста, — резко оборвала её Алина. — В ваши годы квартиры давали бесплатно, а кредиты были под смешные проценты. Не сравнивайте.

— Неблагодарная! — свекровь с силой хлопнула ладонью по столу, так что зазвенела посуда. — Я ради вас тут ночами не сплю, переживаю, как вы с долгами расплатитесь, а ты мне в ответ дерзишь!

Алина поставила кружку на стол и поднялась. Руки дрожали, но в глазах отражалась решимость, которой раньше не было.

— Людмила Петровна, с долгами должен разбираться ваш сын. Это его кредиты. Я не ставила свою подпись ни под одним договором.

— Но ты же жена! — свекровь сорвалась на визг, и её щёки покрылись багровыми пятнами. — Жена обязана разделять всё: и радость, и горе. Твои деньги – это деньги семьи!

Сергей, почувствовав, что запахло грозой, поспешил вставить своё слово:

— Лин, ну… ты же знаешь, у меня сейчас с работой не всё гладко. Ты стабильнее. У тебя зарплата нормальная. Просто помоги немного, а потом я всё верну. Честно.

— Когда «потом», Серёж? — Алина посмотрела на него так, что он невольно втянул голову в плечи. — Ты уже три года мне это обещаешь. Три!

— Ну, скоро всё наладится, я договорюсь, — затянул он свою привычную пластинку.

— С кем? — она истерически рассмеялась. — С банком? С мамой? Или с собственной совестью?

В комнате повисла тягостная тишина. Слышно было лишь тиканье старых часов на стене, отсчитывающих бег времени.

Алина глубоко вдохнула.

— Знаете, что самое мерзкое? Вы даже не спрашиваете, хочу ли я помогать. Вы просто ставите меня перед фактом. Словно я – ходячий кошелёк.

— А кем ты себя возомнила? — ледяным тоном парировала свекровь. — Принцессой на горошине? В нашей семье так не принято. Женщина – хранительница очага.

— Ага, и спонсор в придачу, — огрызнулась Алина. — Вы называете это очагом, а я называю – выжигателем жизни.

Сергей дёрнулся, словно хотел что-то возразить, но лишь смущенно почесал затылок.

— Лин, ты драматизируешь. Мама права: надо немного потерпеть. Мы же семья.

Алина вдруг разразилась громким, истерическим смехом, от которого кошка шарахнулась с подоконника, как от выстрела.

— Семья?! Да у вас «семья» только тогда, когда нужно залатать дыры в вашем бюджете за мой счёт! А стоит мне захотеть чего-то для себя – так сразу «эгоизм».

— Потому что это и есть эгоизм! — вскричала свекровь, теряя остатки самообладания. — Я таких, как ты, насквозь вижу!

— Поздравляю, Людмила Петровна, — Алина приблизилась к ней и прошипела, словно змея. — Только знаете что? Я тоже вас теперь вижу насквозь.

Она схватила стопку кредитных документов и швырнула их в воздух. Листы, словно осенние листья, закружились в воздухе и опустились на пол, под стол, в кошачью миску.

— Платите сами.

И, не оборачиваясь, вышла из кухни.

Сергей бросился за ней:

— Лин, ну подожди! Мы же всё уладим!

— Улаживайте с мамой, — бросила она через плечо, захлопнув за собой дверь спальни.

За дверью раздался визгливый, полный яда голос свекрови:

— Ты ещё пожалеешь! Таких, как ты, судьба быстро ставит на место!

Алина, дрожа, опустилась на кровать и закрыла лицо руками. Гнев клокотал в груди, а глаза жгли слезы. Но впервые за долгое время она ощутила, что больше не боится.

— Ты куда это намылилась? — Сергей застыл в дверях, словно лунатик, бледный, с отпечатком подушки на щеке. Воскресное утро дышало ленью, и он, очевидно, планировал провести его в привычном анабиозе: с телефоном, вросшим в ладонь, и мамиными наставлениями, звучащими в унисон будильнику.

Алина, не оборачиваясь, с усилием застегнула молнию на непокорном чемодане.

— К себе.

— В смысле — к себе? — он моргал, будто впервые узрел в супруге отдельную сущность, способную на самостоятельное существование. — У нас же тут квартира. Наша!

— «Наша»? — усмешка искривила ее губы, как трещина на старом фарфоре. Она выпрямилась, чувствуя, как внутри нарастает ледяное спокойствие. — Это квартира твоей мамы, Серёж. Даже тапочки в прихожей — её личная собственность. А я тут… всего лишь квартирантка без права голоса и собственной жилплощади.

— Ну, Лин, не надо драматизировать, — Сергей сделал робкий шаг, словно крадущийся кот, и попытался прикоснуться к ее руке. — Все можно обсудить. Давай поговорим…

— Обсуждали, Серёж, — она отдернула руку, словно от раскаленного металла. — Целых три года, если ты не заметил.

Тяжелые шаги за стеной возвестили о приближении урагана. В дверях, как из жерла вулкана, возникла Людмила Петровна, триумфально водрузив в руках пакет, источающий удушающий аромат пережаренных котлет.

— Вот, принесла вам… — она осеклась, словно налетела на невидимую стену, уставившись на чемодан. — А это что за балаган?

— Это не балаган, Людмила Петровна, — ровно ответила Алина, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Я ухожу.

— Ах, вот как? – Свекровь с грохотом поставила пакет на пол, котлеты жалобно булькнули в маслянистой жиже. Она скрестила руки на груди, словно пират, охраняющий сокровища. — Ты не смеешь! Куда ты пойдешь? У тебя же ничего нет за душой, кроме дырки от бублика!

— Найду, — Алина гордо вскинула голову, отчего на шее проступила тонкая сеть вен. — Сниму квартиру.

— Снимет она… – Людмила Петровна презрительно фыркнула, словно выплюнула гнилую косточку. – Да ты одна и месяца не протянешь! Мужа бросить, семью растоптать – что ты за женщина после этого?

— Настоящая, – отрезала Алина, вкладывая в каждое слово всю боль и отчаяние последних лет. – Потому что наконец-то выбираю… себя.

Сергей, словно марионетка, лишенная воли, беспомощно переводил взгляд с матери на жену, то и дело бегая глазами туда-сюда.

— Лин, ну давай без этих крайностей. У нас же с тобой столько всего было…

— Столько всего? – она резко обернулась к нему, в глазах плескалась обида, словно горькое вино. — Ты хоть помнишь, что у нас годовщина через неделю?

— Конечно, помню, – Сергей суетливо закивал, словно китайский болванчик. – Я собирался тебе цветы…

— Цветы? – перебила она с горечью, в голосе слышался плач по несбывшемуся счастью. – Ты собирался, а купила бы опять я. Сама себе.

Он покраснел, словно школьник, пойманный на списывании, и понуро отвернулся.

— Ну, прости… Я не специально… Как всегда…

— Вот именно, – Алина торжественно подняла палец вверх, словно зачитывала приговор. – Ты никогда не специально. Ни долги, ни обещания, ни вечные мамины визиты. Все у тебя «само собой разумеется».

Людмила Петровна, словно коршун, подскочила к ней вплотную:

— Девка неблагодарная! Да мы тебе жизнь устроили, пригрели змею на груди, а ты чем платишь?

— Кредитами вашего сына, – огрызнулась Алина, вкладывая ненависть в каждое слово. – Но с меня хватит. Я заплатила сполна.

С этими словами она рывком схватила чемодан. Свекровь, словно бультерьер, вцепилась в ручку мертвой хваткой.

— Стоять! Никто отсюда не уйдет, пока мы не решим, как платить банку! Ты останешься здесь, пока долги не выплатишь!

Алина, собрав последние крохи воли, резко дернула чемодан на себя. Тот, словно раненый зверь, с глухим стуком ударился о косяк двери.

— Решайте сами! Я – не банк, не благотворительный фонд и не ваш личный кошелек! С меня хватит!

— Ты разрушишь ему жизнь! – завопила свекровь, выплевывая слова, словно яд. – Он без тебя пропадет! Он же как ребенок!

– А может, без меня он наконец-то научится жить, – холодно ответила Алина, глядя прямо в глаза Сергею, пытаясь увидеть хоть искру мужества. – Если захочешь – найдёшь выход. Но не за мой счет. Хватит.

Сергей открыл рот, словно выброшенная на берег рыба, потом бессильно закрыл… И не произнес ни слова. Только виновато опустил глаза, словно провинившийся мальчишка.

Алина глубоко вдохнула, развернулась и, не оглядываясь, вышла, с силой захлопнув за собой дверь, словно захлопнула дверь в свою прошлую жизнь.

Квартиру она сняла на удивление быстро. Помогла знакомая девочка с работы: однушка на пятом этаже без лифта, зато с обшарпанными стенами, видом на парк и с тишиной, о которой Алина грезила последние три года, как о глотке свежего воздуха.

Первое утро в новой квартире было странным, словно сон. Никто не читал занудные нотации про «экономь газ», никто не спрашивал «зачем тебе две кофточки, ты что, графиня?». Никто не шуршал пакетами с вонючими котлетами и не зудел о том, что «в наше время так не жировали».

Алина сварила себе крепкий кофе, забралась с ногами на широкий подоконник и смотрела, как во дворе, матерясь на чем свет стоит, дворник с утра пораньше гоняет метлой наглых воробьев. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему легко и смешно.

Вот оно, счастье – когда твоя единственная проблема утром в воскресенье – это воробьи и недовольный дворник.

Телефон в сумке вибрировал почти без остановки, словно взбесился. Сначала звонил Сергей – настойчиво, раз за разом, с маниакальным упорством. Потом пришла злобная смс от свекрови: «Ты предательница», «Ты еще пожалеешь, тварь», «Жизнь тебя накажет, лицемерка». Потом снова звонки. Будто на похоронах.

Алина, не глядя, выключила звук, достала телефон из сумки и с наслаждением выключила его. Она улыбнулась.

— А пусть попробуют пожить без меня, – сказала она вслух, наслаждаясь обволакивающей тишиной, словно целебным бальзамом.

И впервые за много лет кофе показался ей по-настоящему вкусным, терпким и желанным.

Через неделю ей на работу принесли письмо. Обычный белый конверт, на нем знакомый, аккуратный почерк Сергея. Она долго не решалась его открыть, словно боялась выпустить на волю дремлющих демонов прошлого, но любопытство, как всегда, оказалось сильнее. С дрожью в руках она разорвала конверт.

Внутри – листок, вырванный из школьной тетради в клетку.

«Лин, прости меня, пожалуйста. Я понял, что мы с мамой перегнули палку. Беру все долги на себя, буду платить сам. Хочу попробовать жить без ее подсказок и манипуляций. Если ты когда-нибудь сможешь меня простить… Может быть, дашь нам еще один шанс? Если нет… Я все равно буду всегда благодарен тебе за эти годы. Спасибо тебе за все. Твой Сергей».

Алина перечитала пожеванный листок дважды. В груди кольнуло болезненное воспоминание. Нахлынули обрывки счастливых моментов: первая встреча на институтской вечеринке, первое робкое свидание под дождем, его смущенная, мальчишеская улыбка, от которой таяло сердце. Но тут же, словно ядовитые змеи, всплыли другие картины: холодная, неуютная кухня, гора кредитных договоров, словно надгробные плиты, свекровь с ее вечным «в наше время бабы не жаловались».

С тяжелым вздохом она аккуратно сложила письмо и, задвинув подальше, положила в ящик стола.

— Второго шанса не будет, Сергей, – тихо сказала она сама себе, глядя в окно. – Никогда.

И снова сделала глоток остывшего кофе.

На этот раз – еще более горького и вместе с тем еще более сладкого, словно в нем растворилась вся боль и вся надежда.

Финал.