Надо Знать

Заметив, что ему звонит мать, Фёдор не спешил отвечать. Он уже знал, о чём она захочет поговорить – наверняка снова нужны деньги младшему брату, Алексею. Больше матери незачем было звонить своему старшему нелюбимому сыну. Каждый раз, когда он отказывался помогать, слышал упрёки в свой адрес:

— Надо было избавиться от тебя, когда была возможность! Говорила мне бабка народный метод, да пожалела я. Ты вообще не должен был появиться на свет. Никогда отца твоего не любила. Он воспользовался моей слабостью, а теперь ты все соки вытягиваешь!

Что Фёдор делал не так – он не понимал. Учился в школе прилежно, сумел поступить в университет на бюджетное место. Уже тогда переехал жить в общежитие, только бы не мозолить матери глаза. Парень хотел получить хоть немного материнской любви. Когда был мальчишкой ещё, он тайком смотрел, как мама прижимала Алексея к груди, как ласково говорила с ним, с особой заботой учила всему. На Фёдора чаще всего кричали. Отчим пытался поначалу вести себя с сыновьями одинаково, но насмотрелся на пример жены и начал копировать поведение матери. Федя в доме был, как груша для битья – случилось что-то плохое и хочется избавиться от негатива – можно накричать на него или надавать тумаков. Жизнь в общежитии была тяжёлой. Наверное, из-за непростого детства Фёдору тяжело было сходиться с одногруппниками. Он только в библиотеке с книгами чувствовал себя хорошо. Книги не могли обидеть, случайно ранить чувства, не могли предать. Окунаясь в тот или иной мир, Фёдор словно проживал жизнь героев вместе с ними. Он чувствовал себя любимым хотя бы так, понарошку.

 

Когда парень окончил университет и устроился на работу, начал снимать квартиру. Возвращаться в дом, где никому не был нужен, ему совсем не хотелось. Однако именно в этот момент в его жизни появился просвет – мать позвонила, попросила о встрече. Она каялась перед сыном, говорила, как неправа была когда-то. Обделённый вниманием и любовью в детстве, Фёдор принял раскаяние матери за чистую монету. Он решил, что она действительно одумалась, что у него появился шанс хотя бы сейчас испытать родительскую любовь. Фёдора начали приглашать на совместные праздники. Мать звонила и спрашивала, как поживает сын. Фёдор радовался, но тогда ещё не понимал, к чему всё.

Сначала мать начала подходить издалека, попросить позаниматься с младшим братом, у которого плохо шли дела с учёбой в университете, а потом… сделать за Алексея реферат… доклад… курсовую. Фёдор помогал, ведь мать просила ласково, хвалила и говорила, что они бы точно не справились без такого умного сына. Парень радовался, как ребёнок. Мать не хвалила его точно так же за золотую медаль, полученную в школе… за поступление на бюджет. Порой женщина шёпотом говорила сыну, что брат его недалёкий, именно поэтому нуждается в помощи. Фёдор радовался. Получил признание, в котором так нуждался. Как только брат с горем пополам окончил университет, начались финансовые трудности. Мать звонила Фёдору и просила перевести денег брату, потому что он попал в неприятности… или залез в долги, а выпутаться не может.

Отец Алексея и отчим Фёдора, Николай Константинович устал от такой семейной жизни, бросил жену и ушёл к другой женщине. Фёдор утешал мать, обещал, что не оставит их с братом, но в последнее время звонки участились. Ужимая себя в расходах, Фёдор почти всё заработанное отдавал матери. Следовало покупать тёплую одежду к зиме… а на это попросту не было денег. Стоило парню сказать матери, что помочь ничем не сможет, сразу же летели обвинения в его адрес. Женщина кричала, какой он плохой. Потом извинялась, конечно, говорила, что она вспылила и сказала всё это на нервах, но осадок оставался.

 

— Федь, ну ты чего на самом деле? Твоя мама ведь пользуется тобой! – как-то сказала школьная подруга, Света.

Со Светой Фёдор общался с седьмого класса. Девушка нравилась ему, но он боялся потерять дружбу — единственное светлое, что было в его жизни, поэтому никогда не признавался ей в чувствах. Только Света и её родители поддерживали его. Порой Фёдору даже казалось, что они любили его больше, чем родная мать. Хотя любила ли она?

Задумавшись над словами подруги, Фёдор понял, что всё это время действительно обманывался. Он так сильно рассчитывал получить крохи материнской любви, что превращался в послушную собачонку, виляющую хвостиком, как только перед носом покрутят аппетитной косточкой.

В этот раз отвечать на звонок матери не было совершенно никакого желания. Фёдор собирался позвонить Свете и пригласить её на прогулку, но она позвонила ему первая. Заплаканная девушка сообщила, что её отец попал в больницу. Срочно требовалась операция на сердце. Сделать такую по полису экстренно не могли, так как очереди, а денег на платную у них не было.

— Федь, я попробую кредит в банке оформить. Можно твой номер укажу? Там просят кого-то из знакомых.

— Конечно, указывай. Спрашиваешь ещё!

Фёдор волновался. Он вдруг задумался, что если бы не отдавал все деньги матери и на развлечения брата, то уже успел бы скопить достаточную сумму.

Нет… больше он не планировал выслуживаться ради фальшивой любви. Если человека любят на самом деле и беспокоятся о нём, то будут появляться не только в те моменты, когда срочно потребовалось что-то от него.

 

В выдаче кредита Светлане отказали. Встретившись с ней, Фёдор решил, что должен помочь. Семья девушки заботилась о нём… Он не мог оставить их в беде. Если отец подруги погибнет, Фёдор никогда не сможет простить себя за бездействие. Парень обратился к своему начальнику, зная, что на работе хорошим сотрудникам могут дать беспроцентную рассрочку. Выслушав его, Илья Васильевич сразу же отправил Фёдора в бухгалтерию, сказал, что будут удерживать двадцать процентов от заработной платы ежемесячно в счёт погашения. Это было настоящим подарком. Даже отдавая пятьдесят, Фёдор мог бы жить, ни в чём не нуждаясь.

— Федька, ты самый лучший! – рыдая, повисла на шее парня Света. – Спасибо, что нашёл деньги. Я отдам всё до последней копеечки.

— Скажешь тоже! Вам ещё на реабилитацию потребуются деньги. Не думай даже об этом сейчас! Молись за своего отца. И я тоже буду.

Во время операции Фёдор сидел рядом со Светой и её матерью. Он волновался не меньше их и с облегчением выдохнул, как только врач вышел и сообщил, что всё прошло успешно. Впервые в жизни Фёдор почувствовал, что сделал что-то правильное. Помогая брату, он ощущал тяжесть на сердце, а сейчас точно знал, что сумел помочь по-настоящему кому-то, что всё это не зря.

— Спасибо тебе, — поблагодарила Фёдора мама Светланы. – Ты нам всегда был как родной. Жаль только, что вы со Светой не вместе. Она ж в тебя с седьмого класса влюблена.

Женщина ахнула и прикрыла рот рукой, понимая, что проговорилась, а Фёдор только обрадовался. Неужели всё это время его чувства были взаимными? Он решил, что переступит через свои страхи и поговорит со Светой, как только всё уляжется, а её отцу действительно станет лучше. Он всё ещё находился в реанимации, многое могло измениться. В такой ситуации не до разговоров о делах сердечных.

Возвращаясь домой, Фёдор увидел сидящую на скамейке у его подъезда мать.

 

— Явился он, не запылился! – вспыхнула женщина. – Как это понимать? На звонки не отвечаешь несколько дней! Дома его нет! Где это ты гуляешь в выходной день?

— Кажется, я достаточно взрослый человек, чтобы оправдываться, — сухо ответил Фёдор.

Парень прекрасно знал, что если скажет матери, чем был занят, она осудит. Ещё поспешит трепать матери Светы нервы и требовать вернуть всю сумму. Он решил, что не должен ничего говорить матери. Да ей ведь и неинтересно на самом деле.

— Ишь, как он заговорил. Мать переживает! Думала, что с тобой случилось что-то, а ты!..

— Я устал сегодня… Ты поезжай домой. У меня всё равно нет желания разговаривать, а деньгами я помочь не могу. У самого сейчас нет.

— Какой же ты всё-таки эгоист! И как я могла упустить тот момент, когда ты вырос самым настоящим эгоистом? Это просто кошмар какой-то!

— Ты приехала, чтобы оскорблять меня? – спокойно спросил Фёдор. – Не получится. Мне не обидно. Поезжай домой. Темнеет уже.

— Стой! – Женщина вцепилась в руку сына. Она дрожала всем телом, а на глаза навернулись слёзы.

На мгновение Фёдор подумал, что мать действительно беспокоилась о нём. Что-то дрогнуло в сердце, но то мгновенно превратилось в камень, как только мать заговорила снова:

 

— Ты должен помочь своему брату! Ситуация ужасная! Феденька, некому помочь кроме тебя. Только на тебя одного вся надежда. Лёша попал в некрасивую ситуацию. На них с Танюшкой, женой его, напали в подворотне… Он сумел отбиться от нападавших, но сильно покалечил одного, и он в суд подал. Твоего брата посадят. Ты пойми, Федя… Он не выживет за решёткой. Он же не привычный к такому. Там из него грушу для битья сделают. Возьми вину брата на себя. Я молю тебя, Феденька. Хочешь, на колени встану перед тобой? Приди с чистосердечным. Скажи, что ты был с ним в тот момент и именно ты поколотил того парня? У брата твоего жена беременная, а ты всё равно один живёшь. Никто горевать не будет.

Фёдору хотелось смеяться в голос. Знал он прекрасно своего брата. Если бы на них действительно напал кто-то, Алексей скорее оставил бы беременную жену разбираться, а сам сбежал, сверкая пятками. Единственными, с кем мог подраться, были его собутыльники… Да как бы то ни было, брать вину брата на себя Фёдор не планировал. Мужчине подумалось, что если Алексея посадят, то его жена выдохнет спокойно. Он не знал, как умная, вроде бы на первый взгляд девушка, вообще выскочила за Алексея, но это был её осознанный выбор. Наверняка она видела своего избранника и знала, на что соглашается пойти.

— Ты права, мама, – ты уж точно горевать не будешь. Всё это время ты пускала мне пыль в глаза, заставляла поверить, что я действительно стал нужен своей семье… Я мечтал о материнской любви, и ты отлично знала это. Приятно было манипулировать мною? Смеялась, наверное, что я как послушный пёс делал всё за порцию лживой лести? Те времена прошли, и я прозрел. Достаточно того, что я дал вам. Что бы там ни случилось на самом деле – если мой брат действительно виноват, то пусть и отвечает.

— Не смей отказываться! Я прокляну тебя! Нет ничего хуже проклятия матери, так и знай!

— Наверное, ты права. Вот только существует одна проблема – у меня нет матери.

Слова давались тяжело. Фёдор едва сдерживал слёзы, наворачивающиеся на глаза в это мгновение. Он любил мать, как бы она ни вела себя. На каждый её пинок он искал оправдания, но теперь настала пора признать суровую правду.

— Женщина, родившая меня, всё это время ненавидела меня. Они никогда не была искренней со мной… Хотя бы сейчас честно признай это. У меня не было и нет матери. Я родился, как побочный эффект твоей слабости перед моим отцом… Ты и его ненавидела, непонятно, зачем тогда было вообще связываться с ним. Но это твоё дело, мама… На этом всё. Хватит уже фальши. Я не стану поддерживать своего брата.

— Ты прав! Каждый раз мне было тяжело выдавливать любовь к тебе, но ради денег и выгоды не на такое можно пойти! Больше у тебя действительно не будет матери! Чтобы тебя накрыло всё плохое, что только есть в этой жизни.

 

Мать ушла, а Фёдор почувствовал, как по его щекам покатились горячие слёзы. Он тяжело вздохнул и вошёл в квартиру. Вот и поставлена точка. Давно пора было признать, что мать никогда не полюбит его по-настоящему.

Вскоре отец Светы поправился. Девушка не переставала благодарить Фёдора и просила, чтобы он не отказывался от денег, которые она будет постепенно отдавать ему.

— Свет, а как ты смотришь на то, чтобы сходить со мной на свидание? Я это не из-за помощи твоему отцу предлагаю, просто я был давно влюблён в тебя… боялся сказать, чтобы не потерять нашу дружбу, но твоя мама случайно проболталась, что ты тоже… если чувства прошли, я пойму.

Света взвизгнула от радости, бросилась в объятия Фёдора и расплакалась. Она ведь тоже боялась разрушить их дружбу, поэтому молчала и скрывала свои чувства, но теперь им предстояло наверстать упущенное.

 

— Я пойду с тобой на свидание, если согласишься, чтобы я вернула тебе деньги, которые дал на операцию моего отца! – строго произнесла Света и вздёрнула подбородок.

— Договорились. Всё равно пойдут в наш общий семейный бюджет, — улыбнулся Фёдор.

— Семейный? – Света шокировано распахнула глаза.

— Ты же меня слишком хорошо знаешь. Я не из тех, кто меняет свой выбор… и если начну встречаться с девушкой, то только для того, чтобы она стала моей женой в будущем.

Света расплакалась ещё сильнее и кивнула. Фёдор понял, что никакие проклятия матери не сбудутся. Ему давно следовало отпустить ситуацию, которая тянула на дно, и стать смелее, но он радовался, что сделал это сейчас.

Дочери моей было три года, когда я её под мостом нашла в грязи. Воспитала как родную, хоть люди и шептались за спиной. Теперь она учительница в городе, а я всё так же живу в своей избушке, перебирая воспоминания как драгоценные бусины.

Скрипнула половица под ногой — в который раз думаю, надо бы починить, да всё руки не доходят. Села за стол, достала свой старый дневник. Пожелтели страницы, как листья по осени, но чернила всё ещё хранят мои мысли. За окном метёт, берёза стучит веткой, будто просится в гости.

— Ты чего расшумелась? — говорю я ей. — Погоди маленько, весна придёт.

 

Смешно, конечно, с деревом разговаривать, но когда одна живёшь, всё вокруг живым кажется. После ужасных времен тех так и осталась вдовой — мой Степан погиб. Последнее письмо от него до сих пор храню, желтое от времени, затёртое на сгибах — столько раз перечитывала. Писал, что скоро вернётся, что любит меня, что заживём мы счастливо… А через неделю узнала.

Детей Бог не дал, может, и к лучшему — в те годы прокормить-то было нечем. Председатель колхоза, Николай Иванович, всё утешал меня:

— Не горюй, Анна. Молодая ещё, замуж выйдешь.

— Не пойду я больше замуж, — отвечала твёрдо. — Один раз любила, хватит.

В колхозе работала от зари до зари. Бригадир Петрович, бывало, кричит:

— Анна Васильевна, ты б домой шла, время-то позднее!

— Успеется, — отвечаю, — пока руки работают, душа не стареет.

Хозяйство у меня небольшое было — коза Манька, такая же упрямая, как я сама. Курочек пяток — они меня по утрам будили лучше всякого петуха. Соседка Клавдия частенько подшучивала:

— Ты часом не индюк? Что ж твои курицы раньше всех горланят?

Огород держала — картошка, морковка, свёкла. Всё своё, с земли. По осени закатки делала — огурцы солёные, помидоры, грибы маринованные. Зимой, бывало, достанешь баночку — и словно лето в дом возвращается.

 

Тот день я как сейчас помню. Март выдался промозглый, сырой. С утра дождь моросил, к вечеру подморозило. Пошла в лес за хворостом — печку топить надо. Валежника после зимних бурь много было, только собирай. Набрала охапку, иду домой мимо старого моста, слышу — плачет кто-то. Думала сначала — показалось, ветер шалит. Но нет, явственно так, по-детски всхлипывает.

Спустилась под мост, гляжу — девчушка маленькая сидит, вся в грязи измазалась, платьишко мокрое, рваное, глаза перепуганные. Как увидела меня — затихла, только дрожит вся, как осиновый лист.

— Ты чья будешь-то, малая? — спрашиваю тихонько, чтоб не напугать ещё больше.

Молчит, только глазёнками хлопает. Губы синие от холода, руки красные, опухшие.

— Замёрзла совсем, — говорю больше себе. — Давай-ка я тебя домой отнесу, отогреешься.

Подняла её на руки — лёгкая, как пёрышко. Закутала в свой платок, прижала к груди. А сама думаю — что ж за мать такая, что дитя под мостом бросила? В голове не укладывается.

Хворост пришлось бросить — не до него было. Всю дорогу до дома девочка молчала, только крепко держалась за мою шею замёрзшими пальчиками.

Принесла домой, соседи тут как тут — новости в деревне быстро разлетаются. Клавдия первая прибежала:

— Господи, Анна, где ж ты её взяла?

— Под мостом нашла, — говорю. — Брошенная, видать.

— Ох, горе-то какое… — всплеснула руками Клавдия. — А что делать-то с ней будешь?

 

— Как что? Оставлю у себя.

— Ты что, Анна, совсем из ума выжила? — это уже бабка Матрёна подоспела. — Куда тебе ребёнка? На что кормить будешь?

— На что Бог пошлёт, на то и прокормлю, — отрезала я.

Первым делом затопила печь пожарче, начала воду греть. Девочка вся в синяках, худенькая такая, рёбрышки торчат. Помыла её тёплой водой, закутала в свою старую кофту — другой одежды детской в доме не было.

— Кушать хочешь? — спрашиваю.

Кивнула несмело.

Налила ей щей вчерашних, хлеба отрезала. Ест жадно, но аккуратно — видно, что не уличная, домашняя девочка была.

— Как звать-то тебя?

Молчит. То ли боится, то ли и правда говорить не умеет.

Спать её уложила на свою кровать, сама на лавке устроилась. Ночью просыпалась несколько раз — проверить, как она там. Спит, свернувшись калачиком, во сне всхлипывает.

Утром первым делом в сельсовет пошла — заявить о находке. Председатель, Иван Степаныч, только руками развёл:

— Не было никаких заявлений о пропаже ребёнка. Может, из города кто подбросил…

— А что теперь делать?

— По закону в детдом надо. Я сегодня же позвоню в район.

Сердце у меня защемило:

 

— Погоди, Степаныч. Дай мне время — может, объявятся родители. А пока я её у себя подержу.

— Анна Васильевна, подумай хорошенько…

— Нечего думать. Решено уже.

Назвала я её Марией — в честь своей матери. Думала, может, объявятся родители, да так никто и не пришёл. И слава Богу — я к ней всей душой привязалась.

Первое время было тяжело — не говорила она совсем, только глазами водила по избе, будто искала что-то. Ночами просыпалась с криком, тряслась вся. Я её к себе прижму, глажу по головке:

— Ничего, доченька, ничего. Теперь всё хорошо будет.

Из старых платьев я ей одёжку перешила. Покрасила в разные цвета — синий, зелёный, красный. Получилось неказисто, но зато весело. Клавдия, как увидела, всплеснула руками:

— Ой, Анна, да у тебя золотые руки! Я-то думала, ты только с лопатой управляться умеешь.

— Жизнь научит и швеёй быть, и нянькой, — отвечаю, а самой радостно, что похвалили.

Но не все в деревне такие понимающие были. Особенно бабка Матрёна — та как увидит нас, так креститься начинает:

— Не к добру это, Анна. Подкидыш в дом взять — беду накликать. Небось, мать-то её непутёвая была, вот и бросила. Яблоко от яблони…

 

— Замолчи, Матрёна! — прервала я её. — Не тебе о чужих грехах судить. А девочка моя теперь, и точка.

Председатель колхоза тоже поначалу хмурился:

— Ты подумай, Анна Васильевна, может в детдом её? Там и накормят, и оденут как положено.

— А любить кто будет? — спрашиваю. — В детдоме-то и без неё сирот хватает.

Махнул рукой председатель, но потом помогать стал — то молока пришлёт, то крупы.

Маша потихоньку оттаивать начала. Сначала слова по одному появились, потом и предложения целые. Помню, как первый раз рассмеялась — я тогда со стремянки навернулась, когда занавески вешала. Сижу на полу, охаю, а она вдруг как зальётся — звонко так, по-детски. У меня и боль вся прошла от этого смеха.

На огороде мне помогать пыталась. Вручу ей маленькую тяпку — она важно так рядом ходит, подражает. Только всё больше сорняки в грядки утаптывала, чем пропалывала. Но я не ругалась — радовалась, что жизнь в ней просыпается.

А потом беда пришла — свалилась Машенька с горячкой. Лежит, вся красная, бредит. Я к фельдшеру нашему, Семёну Петровичу:

— Христом Богом прошу, помоги!

А он только руками разводит:

 

— Какие лекарства, Анна? У меня на весь колхоз три таблетки аспирина. Жди, может, через неделю привезут что.

— Через неделю? — кричу. — Да она до завтра может не дожить!

Побежала я тогда в район, это 9 километров по грязи. Туфли разбились, ноги все в мозолях, но добралась. В больнице молодой врач оказался, Алексей Михайлович, посмотрел на меня — грязную, мокрую:

— Ждите здесь.

Принёс лекарства, объяснил, как давать:

— Денег не надо, — говорит, — только выходите девочку.

Три дня я не отходила от её кровати. Шептала молитвы, какие помнила, меняла компрессы. На четвёртый день жар спал, открыла она глаза и тихо так говорит:

— Мама, пить хочу.

Мама… Первый раз она меня так назвала. Я и заплакала — от счастья, от усталости, от всего разом. А она мне ручонкой слёзы вытирает:

— Мама, ты чего? Больно?

— Нет, — говорю, — не больно. Это я от радости, доченька.

После той болезни она совсем другая стала — ласковая, разговорчивая. А спустя время и в школу пошла — учительница нахвалиться не могла:

— Такая способная девочка, схватывает всё на лету!

А деревенские постепенно привыкли, уже и не шептались за спиной. Даже бабка Матрёна оттаяла — стала нас пирогами угощать. Особенно полюбила Машу после того случая, когда та ей помогла растопить печь в лютый мороз. Старуха тогда слегла с радикулитом, а дров не заготовила. Маша сама вызвалась помочь:

— Мама, давай сходим к бабе Матрёне? Ей же холодно одной.

 

Так и подружились они — старая ворчунья и моя девочка. Матрёна её сказками потчевала, научила вязать, а главное — больше никогда не поминала ни подкидыша, ни дурную кровь.

Шло время. Машеньке уже 9 исполнилось, когда она впервые про мост заговорила. Сидели мы вечером, я носки штопала, она куклу свою укачивала — тряпичную, сама сшила.

— Мам, а помнишь, как ты меня нашла?

У меня сердце ёкнуло, но виду не подала:

— Помню, доченька.

— А я тоже помню… немножко. Холодно было. И страшно. Женщина какая-то плакала, а потом ушла.

Спицы у меня из рук выпали. А она продолжает:

— Я её лица не помню. Только платок синий. И ещё она всё повторяла: «Прости меня, прости…»

— Машенька…

— Ты не думай, мам, я не грущу. Просто иногда вспоминаю. А знаешь что? — она вдруг улыбнулась. — Я рада, что ты меня тогда нашла.

Обняла я её крепко-крепко, а у самой в горле ком. Сколько раз я думала — кто она, та женщина в синем платке? Что заставило её оставить ребёнка под мостом? Может, сама голодала, может, муж пил… Всякое в жизни бывает. Не мне судить.

В тот вечер долго не могла уснуть. Всё думала — вот ведь как судьба поворачивается. Жила-была одна, всё казалось — обделила меня жизнь, наказала одиночеством. А выходит, готовила к главному — чтобы было кому подобрать и отогреть брошенное дитя.

 

С той ночи Маша часто стала расспрашивать про свою прошлую жизнь. Я не скрывала ничего, только старалась объяснить так, чтобы не ранить:

— Знаешь, доченька, иногда люди попадают в такие обстоятельства, что выбора у них почти нет. Может, твоя мама очень страдала, принимая такое решение.

— А ты бы так никогда не сделала? — спрашивала она, заглядывая мне в глаза.

— Никогда, — отвечала я твёрдо. — Ты моё счастье, моя радость.

Годы летели незаметно. Маша в школе первой ученицей была. Бывало, прибегает домой:

— Мама, мама! Я сегодня у доски стихотворение читала, а Мария Петровна сказала, что у меня талант!

Учительница наша, Мария Петровна, часто со мной разговаривала:

— Анна Васильевна, надо девочке дальше учиться. Такие светлые головы редко встречаются. У неё особый дар к языкам, к литературе. Видели бы вы её сочинения!

— Куда ж ей учиться-то? — вздыхала я. — Денег-то у нас…

— А я помогу подготовиться. Бесплатно. Грех такие способности зарывать.

Стала Мария Петровна с Машей дополнительно заниматься. По вечерам они сидели у нас в избе, склонившись над книгами. Я им чай носила с малиновым вареньем, слушала, как они обсуждают Пушкина, Лермонтова, Тургенева. Сердце радовалось — моя девочка всё схватывает, всё понимает.

В девятом классе Маша влюбилась первый раз — в нового мальчика в их классе, что переехал к нам в деревню с родителями. Переживала страшно, стихи писала в тетрадку, которую прятала под подушкой. Я делала вид, что ничего не замечаю, но сердце болело — первая любовь, она всегда такая, неразделённая, горькая.

После выпускного Маша документы в педагогический подала. Я все деньги, что были, ей отдала. Ещё корову продала — жалко было Зорьку, но что поделаешь.

— Не надо, мама, — протестовала Маша. — Как же ты без коровы?

— Ничего, доченька, проживу. Картошка есть, куры несутся. А тебе учиться надо.

Когда пришло письмо о зачислении, вся деревня радовалась. Даже председатель колхоза приходил поздравлять:

— Молодец, Анна! Вырастила дочку, выучила. Теперь у нас в деревне своя студентка будет.

Помню день, когда она уезжала. Стоим на остановке, автобус ждём. Она меня обнимает, а у самой слёзы текут:

— Я буду писать тебе каждую неделю, мама. И приезжать на каникулы.

— Конечно, будешь, — говорю, а у самой сердце разрывается.

Автобус скрылся за поворотом, а я всё стояла и стояла на остановке. Подошла Клавдия, обняла за плечи:

— Пойдём, Анна. Дома дел много.

— Знаешь, Клава, — говорю, — а ведь я счастливая. У других дети родные, а у меня — Богом данная.

Сдержала слово — писала часто. Каждое письмо как праздник был. Читаю и перечитываю, каждую строчку наизусть знаю. Писала про учёбу, про новых подруг, про город. А между строк читалось — скучает, тоскует по дому.

На втором курсе Сергея своего встретила — тоже студент, с исторического факультета. Начала о нём в письмах упоминать как бы между прочим, а я уж материнским сердцем чувствую — влюбилась. На летних каникулах привезла его знакомиться.

Парень оказался серьёзный, работящий. Помог мне крышу перекрыть, забор поправить. С соседями быстро общий язык нашёл. Вечерами на крыльце сидели, он про историю рассказывал — заслушаешься. Видно было — любит мою Машеньку искренне, глаз с неё не сводит.

А когда приезжала на каникулы — вся деревня сбегалась посмотреть, какая красавица выросла. Бабка Матрёна, уже совсем старенькая, всё крестилась:

— Господи, а ведь я против была, когда ты её взяла. Прости меня, дуру старую. Вон какое счастье выросло!

Теперь она сама учительницей стала, в городской школе работает. Своих детишек учит, как когда-то её Мария Петровна учила. Замуж за Сергея вышла, живут душа в душу. Внучку мне подарили — Анечку, в честь меня назвали.

 

Анечка — вылитая Маша в детстве, только характером побойчее. Когда приезжают в гости, от неё покоя нет — всё ей интересно, всё надо потрогать, везде залезть. А я радуюсь — пусть шумит, пусть бегает. Дом без детского смеха — что церковь без колоколов.

Сижу вот, пишу в своём дневнике, а за окном снова метёт. Всё так же скрипит половица, всё так же стучит берёза в окно. Только теперь эта тишина не давит, как раньше. В ней покой и благодарность — за каждый прожитый день, за каждую улыбку моей Машеньки, за судьбу, что привела меня тогда к старому мосту.

На столе фотография стоит — Маша с Сергеем и маленькой Анечкой. А рядом — потрёпанный платок, тот самый, в который я её тогда завернула. Храню как память. Иногда достану, поглажу — и словно тепло тех дней возвращается.

Вчера письмо пришло — Маша пишет, что снова беременна. Мальчика ждут. Сергей уже имя выбрал — Степаном назовут, в честь моего мужа. Значит, будет род продолжаться, будет кому память хранить.

А мост тот старый давно снесли, новый построили — бетонный, крепкий. Я там редко бываю теперь, но каждый раз, проходя мимо, останавливаюсь на минутку. И думаю — сколько всего может изменить один день, один случай, один плач ребёнка в промозглый мартовский вечер…

Говорят, судьба испытывает нас одиночеством, чтобы научить ценить близких. Но я думаю иначе — она готовит нас к встрече с теми, кому мы нужнее всего. И неважно, родная кровь или нет — важно только, что сердце подскажет. А моё сердце тогда, под старым мостом, не ошиблось.

Мама с сестрой хорошо устроились: когда им бабушка в квартире стала мешать, они ее ко мне выселили, а сейчас сестре нужна нянька для ребенка, так требуют обратно ее вернуть. Такое ощущение, что речь не про живого человека идет, а про диван какой-то.

Меня мама родила рано, в восемнадцать лет. Замужем она не была, с отцом моим она после этого не общалась. Через год после моего появления мама нашла себе нового мужа и уехала с ним в другой город.

Меня воспитывала бабушка, отец периодически помогал, приходил, пока не переехал куда-то далеко.

 

Бабушка старалась максимально меня всем обеспечивать, хотя давалось это ей нелегко. Денег на мое содержание мама не присылала, приезжать тоже не считала нужным. Иногда звонила, но в основном, когда ей что-то было надо.

— Сиротинушка ты у меня при живых-то родителях, — плакала бабушка, гладя меня по голове.

Мама вернулась из своего второго брака, когда мне было уже двенадцать лет. Приехала она с дочерью — моей сестрой Маей, ей было шесть лет. С мужем мама развелась, жить ей было негде, поэтому она и вернулась. В бабушкиной двушке стало тесно.

Одну комнату занимали мы с бабушкой, вторая была отдана маме и сестре. Хотя от того, что Майю называли моей сестрой, у меня родственных чувств не прибавлялось. Как, кстати, и к маме. Для меня это была чужая тетя, с которой мы не ладили.

Мама пыталась меня воспитывать, качать права, указывать, что делать, но я не воспринимала ее. Слушала я только бабушку, с матерью же были постоянные скандалы и ссоры.

— Это все твоя вина! Ты ее избаловала, что она родную мать не слушается! — Кричала она на бабушку.

Ты мне не мать! Нормальная мать своих детей не бросает, — отвечала я вместо бабули.

Такие скандалы у нас были регулярно. Бабушка просила меня быть мягче и не ссориться с мамой, но этого мне не удавалось.

Когда я закончила одиннадцатый класс, я покидала родной дом со смешанными чувствами радости, от того, что больше не буду видеть мать и сестру, и горечи, что уезжаю от бабули, единственного родного человека.

После учебы я хоть и вернулась в родной город, но стала жить отдельно. Устроилась на работы, начала снимать квартиру. К бабушке в гости старалась ездить так, чтобы не пересекаться с матерью и сестрой.

Это было несложно. Обе занимались обустройством своей личной жизни и дома появлялись только ночью.

Через два года умер мой отец. Я об этом узнала от бабушки. Ей позвонила какая-то подруга. Хоронили его в нашем городе. Оказалось, что я стала единственной его наследницей, получив в собственность маленькую однокомнатную квартиру.

Какое-то время я жила в ней, а потом продала, взяла ипотеку и купила себе двушку. В двадцать пять лет я переехала в свою двухкомнатную квартиру. В это же время в моей жизни возникла мать с разговором.

 

Оказалось, что моя сестра решила пойти по стопам мамы и в свои девятнадцать лет уже станет мамой. Только отец ее ребенка решил взять ее замуж. Мне кажется, что его просто продавили на это решение, но это уже не мое дело.

Мне же эту историю рассказали, потому что жених сестры своего жилья не имеет, жить со свекровью сестра не хочет, а в квартире бабушки станет очень тесно, если там появится еще два человека. Поэтому мама взывала к моей совести и говорила, чтобы я забрала бабушку к себе.

Я ее послала прямым текстом, потому что не планировала забирать бабушку из ее квартиры в свой недоделанный ремонт только от того, что сестра решила размножиться, и хочет это сделать в максимально комфортных условиях.

Мать наговорила мне гадостей, но и я не осталась в долгу. Перед этой женщиной я не чувствовала никакого трепета, к ней не было никакого уважения.

Но вечером мне позвонила бабуля, и со слезами в голосе попросила ее забрать к себе. Говорит, что ей очень тяжело там жить. Мама с сестрой вечно скандалят, кричат, а скоро еще появится ребенок и непонятный парень. Я, конечно же, сразу же поехала за бабушкой.

Мама и сестра провожали нас ехидными взглядами, но им хватило ума промолчать, иначе бы был грандиозный скандал, возможно даже с побоями. Я была очень зла. Мать воспользовалась бабушкиной добротой и выселила ее из ее же собственной квартиры.

Мы с бабулей постепенно обживались, доделывали ремонт, обзаводились мебелью. Нас не тревожили, мы к ним тоже не лезли. Вообще старались не вспоминать про мать и сестру. Эта тема была неприятна обеим.

 

Но через полгода они сами напомнили о себе. Начали звонить бабушке, говорить, как соскучились, звать посмотреть на правнучку.

Очень мило, если не учитывать, что бабушку даже на выписку не позвали, и о том, что у нее родилась правнучка бабушка узнала после поздравительного звонка соседки.

Бабушка подобралась и на следующий же день поехала смотреть правнучку. Вернулась какая-то задумчивая.

— Меня обратно зовут… Там внучка одна не справляется с ребенком, просит меня помогать.

— А мать там на что?

— Она неделю назад к своему мужчине переехала.

Вот тут все встало на свои места. Сестре нужна помощь, потому мамаша свинтила к очередному мужику. Про бабушку вспомнила сразу, хотя за те полгода даже ни разу не позвонила справиться о ее здоровье. Зато как припекло, так сразу к бабушке.

 

— Отказалась я, не поеду. Буду иногда ездить, помогать, а так, чтобы с вещами обратно — нет. Это я пока им нужна, а потом либо дочь от мужчины вернется и станет тесно, или с зятем не сойдусь, или ребенок подрастет, и меня обратно попросят. У тебя останусь, если ты не выгонишь.

Я не выгоню, это мой родной и близкий человек, который меня вырастил. Не будет она на старости лет как неприкаянная мотаться с сумками. Пусть мать с сестрой сами разбираются со своими делами, а к нам не лезут.