Надо Знать

Марина вытирала тарелку и слушала, как Виктор что-то говорит за спиной. Она не поворачивалась. Просто стояла и смотрела в окно, где темнело.

— Слушай, тридцать первого мама и сестра придут, вот меню — шагай к плите, — бросил он, даже не оборачиваясь от телефона. — Близнецы теперь рыбу не едят, учти. И без майонеза, мама говорит, тяжело.

Марина положила тарелку. Повернулась.

— Это твой юбилей, Витя.

— Ну да, поэтому и хочу, чтобы всё нормально было.

— А я где?

Он наконец поднял глаза.

— Ты? На кухне, как всегда. В смысле?

Она молчала. Пятнадцать лет она молчала каждый раз, когда Нина Сергеевна приезжала со своими указаниями, когда золовка Ольга разваливалась на диване, пока Марина мыла посуду за её орущими близнецами. Пятнадцать раз она была невидимкой на чужих праздниках.

— Ничего, — сказала она и вышла из кухни.

Утром двадцать девятого Марина позвонила матери.

— Мам, можно мы с Давидом к вам приедем?

— Конечно. А Виктор?

— Виктор останется. У него гости.

Пауза.

— Марин…

— Всё нормально, мам.

Она собрала сумку быстро: джинсы, два свитера, документы. Сын вышел из комнаты, посмотрел на сумку.

— Едем?

— Едем.

Он кивнул. В тринадцать лет он уже понимал больше, чем его отец за пятнадцать.

Виктор вернулся в половине седьмого. Прошёл на кухню, открыл холодильник — пусто. Обернулся.

— Маринка!

Тишина.

Он прошёл по квартире. Никого. На столе — листок бумаги.

«Витя. Списки продуктов в холодильнике. Мы с Давидом у моих родителей. Готовь сам. С юбилеем. Ключи у Веры Ивановны».

Виктор перечитал три раза. Набрал номер — сброс. Написал — молчание. Потом посмотрел на список: курица, картошка, селёдка, огурцы. Он понял, что не знает, что с этим делать.

Тридцатого числа он встал в шесть утра и попытался что-то приготовить. К обеду кухня выглядела, будто там взорвалась граната: луковая шелуха, разводы от масла, подгоревшая курица. Картошка развалилась в кашу, селёдка выскальзывала из рук.

Телефон завибрировал. Мать.

— Витенька, мы завтра в одиннадцать. Марина всё готово сделала?

— Мам, Марины нет.

— Как нет?

— Уехала. К своим.

Тишина. Потом голос полез вверх.

— То есть как уехала? На твой день рождения? Она что, совсем?

— Мам, я сам готовлю.

— Ты?! Виктор, это издевательство какое-то!

— Не знаю, мам.

— Ладно, ничего, приедем, разберёмся. Ольга поможет.

Виктор посмотрел на погром вокруг. Внутри что-то сжалось, неприятно и остро.

Тридцать первого к двенадцати на пороге появилась Нина Сергеевна с огромной сумкой. За ней — Ольга и два растрёпанных мальчишки.

— Ну, показывай, что наготовил, — мать прошла на кухню, оглядела стол. — И это всё?

Три тарелки: колбаса, огурцы и месиво непонятного цвета.

— Витя, ты серьёзно? — Ольга скривилась. — Мы ночь ехали ради этого?

— Старался, — сказал он тихо.

Нина Сергеевна открыла холодильник.

— Тут же пусто! Ни мяса, ни рыбы. Виктор, зачем ты нас звал, если не можешь принять?

— Я не звал. Ты сама сказала, что приедешь.

— Вот оно что! Значит, мать тебе в тягость?

Близнецы уже носились по квартире, один опрокинул стул, второй пролил что-то на диван. Ольга даже не обернулась.

— Олька, угомони их хоть, — попросил Виктор.

— Они дети, им надо двигаться. Что, терпеть детей нельзя?

Что-то внутри Виктора щёлкнуло. Он вспомнил, как пятнадцать лет Марина вытирала за этими детьми, готовила, убирала, улыбалась через силу. И никто — никто! — даже спасибо ей не сказал.

— Мам, Оль, я не могу, — он сел на табуретку. — Не умею готовить. Устал. Давайте закажем еду или идите в кафе.

— Как в кафе?! — Нина Сергеевна всплеснула руками.

— На твой юбилей? Виктор, это всё она, твоя Марина. Она тебе голову заморочила.

— Она пятнадцать лет на вас всех пахала! — голос сорвался. — Вы хоть раз ей помогли? Хоть раз сказали спасибо?!

— Мы гости, между прочим!

— Вы не гости. Вы нахлебники.

Нина Сергеевна побледнела. Схватила сумку.

— Ольга, собирай мальчишек. Мы уезжаем. Пусть сидит со своей драгоценной женой. А я сюда больше ноги не ступлю!

Ольга кинула брату взгляд, полный яда.

— Пожалеешь, Витька.

Дверь хлопнула. Виктор остался один на кухне. Смотрел на недоеденную колбасу и вдруг понял: они даже не поздравили. Ни слова. Приехали жрать, а когда кушать нечего — свалили.

Он завёл машину в половине седьмого вечера и поехал за город. Родители Марины жили в старом доме с верандой и покосившимся забором. Виктор остановился у калитки, увидел свет в окнах. Вышел, постучал.

Дверь открыла Марина. Волосы распущены, старый домашний свитер. Без косметики. Он забыл, какая она без всего этого.

— Привет.

— Привет.

— Можно войти?

Она посмотрела долго, потом кивнула. Виктор разулся, прошёл в дом. В зале на диване Давид с планшетом, на кухне мать Марины режет салат.

— Здравствуйте, Виктор, — она не улыбнулась. — Чай будете?

— Не надо, спасибо.

Марина села на подоконник, обняла колени.

— Они уехали?

— Уехали. Поскандалили и уехали.

— Без поздравлений?

— Без.

Пауза. Марина смотрела в окно, где за стеклом кружил снег.

— Маринка, прости меня.

Она не ответила.

— Я правда не понимал. Думал, это же семья, так и должно быть. Но ты права. Им был не нужен я. Им нужен был твой стол и твои руки.

— Не мои руки. Моё молчание, — она повернулась. — Они привыкли, что я терплю. И ты привык.

— Я идиот.

— Ты только сейчас понял?

Виктор сел рядом, не касаясь.

— Можно я останусь? До Нового года?

Марина посмотрела изучающе.

— Можно. Но завтра ты чистишь картошку и моешь посуду. Сам.

— Договорились.

Через месяц Нина Сергеевна позвонила со словами, что соскучилась и хочет приехать на выходные. Виктор ответил спокойно:

— Мама, мы уезжаем в санаторий. Если хочешь — приезжай, ключи у соседки. Готовь и убирай за собой сама.

— Это что ещё такое?!

— Это новые правила, мам.

Она бросила трубку. Виктор усмехнулся. Марина, сидевшая рядом, подняла бровь.

— Думаешь, переварит?

— А если нет — её проблемы.

Нина Сергеевна больше не звонила с требованиями. Она поняла: времена изменились. Можно было диктовать правила и требовать сервиса, но только пока кто-то молчал. А когда молчание закончилось — закончилась и власть.

Марина не стала героиней. Она просто перестала терпеть. И этого оказалось достаточно, чтобы всё изменить.

Григорий услышал музыку ещё на лестнице. Громкую, деревенскую, дурацкую. Он толкнул дверь и замер.

Посреди комнаты стояла Анна, уборщица, и держала Алексея под мышки, приподняв над креслом. Кружила его, притопывая в такт радио. Сын запрокинул голову и хохотал, размахивая руками.

— Стоять! — рявкнул Григорий так, что Анна чуть не выронила мальчика.

Она быстро опустила Алексея в кресло, поправила одеяло. Музыка орала дальше. Григорий шагнул к приёмнику, выдернул шнур из розетки.

— Ты что творишь? Он у меня не игрушка! У него позвоночник повреждён, ты вообще понимаешь?

— Я аккуратно, я его крепко держала…

— Аккуратно?! — Григорий выхватил из кармана деньги, швырнул на стол. — Вот твоя неделя. Собирайся и чтобы духу твоего здесь больше не было.

Анна взяла купюры, сложила, сунула в карман куртки. Посмотрела на Алексея — тот отвернулся к окну, лицо испуганное. Она вышла, не попрощавшись.

Григорий подошёл к сыну, присел рядом.

— Лёшка, ты же сам понимаешь… Она могла уронить тебя, сделать ещё хуже.

Алексей молчал. Смотрел в окно, будто отца в комнате не было.

Вечером сын не притронулся к еде. Сидел, уставившись в одну точку. Григорий пытался заговорить с ним — бесполезно. Алексей молчал, как после того несчастного случая на дороге три года назад, когда его только привезли из больницы.

Григорий ушёл на кухню, налил себе воды, но не выпил. Сел, опустил голову на руки. Три года он тратил всё на врачей, массажистов, клиники. Продал дачу, влез в долги. Работал на износ. А сын всё больше уходил в себя, замыкался, переставал разговаривать.

А сегодня он смеялся. Первый раз за три года. И Григорий это растоптал.

Он поднялся, подошёл к двери комнаты сына. Заглянул. Алексей по-прежнему сидел неподвижно, лицо отвёрнуто.

Григорий вспомнил: неделю назад соседка снизу остановила его в подъезде, сказала что-то странное. «У вас там по утрам так весело, музыка, смех. Я рада, что Лёша повеселел». Тогда он не придал значения. Теперь понял.

Он вернулся в комнату, сел на пол у кресла.

— Она часто с тобой так?

Алексей молчал. Потом тихо, сквозь зубы:

— Каждый день. Она мне рассказывала про море. Что мы туда поедем, когда я встану. Она верила, что я встану.

Горло Григория сжалось.

— Пап, — Алексей повернулся к нему, и в его глазах была такая тоска, что Григорий не выдержал взгляда. — Я первый раз за три года чувствовал себя живым. А ты её выгнал.

Григорий не нашёлся что ответить. Сын снова отвернулся.

Утром Григорий поехал на окраину города, в рабочий посёлок, где жила Анна. Нашёл её дом — старая панелька, облезлая, с покосившимися балконами. Поднялся на четвёртый этаж, постучал.

Анна открыла в домашнем халате, удивилась, увидев его. Не пустила сразу, стояла в дверях.

— Григорий Иванович?

— Можно войти?

Она неохотно отступила. В тесной кухне пахло кашей и старым линолеумом. На подоконнике стоял горшок с геранью. Бедно. Чисто, но очень бедно.

Григорий снял шапку, мял её в руках. Стоял посреди кухни, как школьник перед директором.

— Я был не прав, — выдавил он, глядя в пол. — Совсем не прав. Я испугался, что ты ему навредишь. А ты… ты единственная, кто вернул ему жизнь.

Анна молчала, прислонившись к холодильнику.

— Он вчера весь вечер молчал. Как после той аварии, когда из больницы привезли. Смотрел в стену. — Григорий поднял глаза. — А потом сказал, что ты верила, что он встанет. Что он с тобой чувствовал себя живым. Впервые за три года.

Анна скрестила руки на груди.

— Вы его душите, — сказала она жёстко. — Не болезнь. Вы. Своим страхом.

Это было как пощёчина. Григорий сжал кулаки, но промолчал.

— Он у вас сидит в четырёх стенах, как в клетке. Вы ему врачей нанимаете, мази покупаете, а жить ему не даёте, — она смотрела на него в упор. — Знаете, что самое страшное? Не то, что он в кресле. А то, что он перестал хотеть. Вообще чего-либо.

— Я просто боюсь ему навредить, — голос Григория сорвался. — Я всё делаю, чтобы ему легче было…

— Легче? — Анна качнула головой. — Ему не легче. Ему пусто. Вы его от жизни прячете, а он жить хочет.

Григорий опустился на табуретку, закрыл лицо руками.

— Вернись. Пожалуйста. Я не буду мешать. Делай что считаешь нужным. Только вернись.

Анна долго молчала. Потом вздохнула.

— Хорошо. Но я буду делать по-своему. Без ваших запретов. Договорились?

— Договорились, — кивнул он, не поднимая головы.

Анна вернулась в тот же день. Алексей увидел её в дверях и не сдержался — заплакал, как маленький. Она подошла, обняла его, гладила по голове. Григорий стоял в коридоре, не решаясь войти.

С того дня он перестал контролировать. Анна приходила каждое утро, включала музыку, разговаривала с Алексеем, смеялась вместе с ним. Григорий сидел на кухне, слушал этот смех и понимал, что три года делал всё неправильно. Он пытался купить здоровье сына. Вместо того чтобы дать ему просто жить.

Через неделю он сократил рабочий график, начал приезжать раньше. Нанял меньше водителей на базу, чтобы не гнаться за лишними заказами. Деньги стали приходить меньше. Зато он видел, как Алексей оживает. Снова разговаривает, шутит, спорит даже.

Однажды вечером они сидели втроём за столом. Ужинали, Анна рассказывала какую-то историю про своё детство, Алексей слушал, не отрываясь. Григорий смотрел на них и вдруг понял: это похоже на семью. На настоящую.

— Анна, а можно я тебя кое о чём попрошу? — Григорий отложил вилку.

— Да, конечно.

— Я хочу сделать площадку. В парке. Для таких ребят, как Лёшка. Чтобы они могли гулять, общаться. Ты поможешь мне с этим?

Анна посмотрела на него удивлённо.

— Вы серьёзно?

— Серьёзно, — он кивнул. — Три года я думал только о том, как его вылечить. А надо было думать о том, как ему жить. Ты мне это показала.

Алексей смотрел на отца широко раскрытыми глазами.

— Пап, правда? Там будут другие дети?

— Правда, сын. Обещаю.

Через два месяца площадка была готова. Григорий нашёл подрядчиков, вложил туда всё, что накопил. Широкие дорожки, пандусы, ровное покрытие. Навес от дождя. Скамейки для родителей.

В день открытия они приехали туда втроём. Алексей сидел в кресле и смотрел по сторонам с таким восторгом, будто впервые видел мир. Здесь было несколько таких же ребят в колясках, родители, сопровождающие.

Анна подошла к одной женщине, заговорила, показала на Алексея. Та кивнула, подкатила свою дочку ближе.

— Папа, смотри! — Алексей дёрнул отца за рукав. — Там девочка. Можно я с ней поздороваюсь?

— Конечно, — Григорий сглотнул комок. — Иди.

Анна повезла его к детям. Григорий остался у входа, смотрел, как сын смеётся, машет руками, что-то рассказывает. Живой. Настоящий.

Анна обернулась, посмотрела на него издалека. Он кивнул ей. Она улыбнулась.

А вечером Алексей не замолчал, как раньше. Он рассказывал про девочку Марину, про мальчика Дениса, про то, что Анна обещала водить его туда каждую неделю. Григорий слушал, кивал и впервые за долгое время чувствовал, что всё будет хорошо. Не сразу. Но будет.

Он понял главное: иногда любовь — это не защита от мира. А возможность в этот мир выйти.

— Знаешь, Вера, какой был бы лучший подарок на этот Новый год? — Максим даже не посмотрел в её сторону, когда говорил это. Налил себе игристого, откинулся на спинку стула. — Если б тебя не существовало. Вот правда. Проснулся бы утром — а тебя нет. Совсем.

Вера стояла у плиты. Переворачивала котлеты на сковороде. Одну. Вторую. Третью. Масло шипело. Она не обернулась.

— Ты слышишь меня или опять в своём мире? — голос стал громче.

— Слышу, — сказала она ровно. — Иди, выпей. До курантов десять минут.

Он хмыкнул, поднялся. Вера слышала, как он громыхает бокалами в гостиной. Включил телевизор на полную громкость. Она выключила плиту. Вытерла руки о полотенце. Взяла со стола папку с документами, которую приготовила ещё утром. Поднялась в спальню. Легла поверх одеяла. Руки не дрожали. Внизу Максим что-то кричал, смеялся один.

Когда часы пробили двенадцать, Вера закрыла глаза. Завтра он проснётся в другой жизни. Той, которую она для него готовила семь лет.

Всё началось с гаража. Спустя полгода после того несчастного случая на дороге Вера разбирала вещи отца. Никак не могла заставить себя раньше. Максим всё торопил — надо освободить помещение, сдать кому-нибудь, зачем простаивать. Говорил это каждый вечер, пока ел, пока смотрел телевизор. Говорил, не глядя на неё.

Вера нашла блокнот за верстаком. Потёртый, кожаная обложка потрескалась. Отец записывал туда все документы, которые подписывал. Даты, номера, суммы. Она листала страницы, и пальцы становились холодными. Вот запись — передача бизнеса Максиму. Дата — за неделю до их свадьбы. А рядом пометка отцовским почерком: «Без моего ведома. Проверить».

Вера села на бетонный пол. В гараже было холодно, пахло резиной. Она сидела долго. Потом встала, спрятала блокнот под куртку и поехала домой.

Максим встретил её на пороге.

— Три часа тебя нет. Ужин, я так понимаю, сам себе разогрею? Или ты думаешь, я тебе прислуга?

— Сейчас разогрею, — Вера прошла мимо него на кухню.

— И вообще, хватит копаться в этом гараже. Там нечего искать. Твой отец, царство ему небесное, был хорошим человеком, но бардак у него был страшный.

Вера поставила сковороду на плиту. Молчала. Максим ещё постоял в дверях, потом ушёл. Она слышала, как щёлкнул телевизор. Она достала блокнот, положила на стол. Открыла на нужной странице. Перечитала ещё раз. Потом спрятала в самый дальний ящик, под пакеты с крупой.

Адвокат принял её через неделю. Михаил Борисович выслушал, не перебивая. Записывал. Когда она закончила, посмотрел на неё поверх очков.

— Двадцать лет прошло. Вы понимаете, что это почти невозможно? Нужны не просто ошибки в бумагах. Нужна подделка. Преступный умысел. Доказательства.

— Я найду, — Вера сжала ручки сумки.

— На это могут уйти годы. Может, больше. Никаких гарантий я дать не смогу.

— У меня есть время.

Он кивнул. Кажется, понял что-то. Назвал сумму за работу. Вера достала конверт. Он удивился.

— Вы же не работаете? Муж даёт деньги на такое?

— Отец оставил мне вклад. Небольшой. Максим о нём не знает. Я снимала понемногу. Копила.

Михаил Борисович взял конверт. Убрал в ящик стола.

— Хорошо. Начнём с архивов. Нужна копия устава компании вашего отца. Оригинал. Если Максим действительно подделал документы, там будут расхождения.

Вера устроилась волонтёром в городской архив. Говорила всем, что хочет помочь, занять себя чем-то полезным. Максим посмеялся, когда она сказала.

— Ты? В архиве? Ну иди, развлекайся со своими бумажками. Только ужин чтоб к семи был готов. Я не для того бизнес веду, чтобы жена по благотворительностям шлялась, а меня полуфабрикатами кормила.

Два года она перебирала пыльные коробки. Находила, сверяла, запоминала. Сотрудники архива привыкли к ней, перестали обращать внимание. Вера работала медленно, тщательно. И нашла. Копия устава была в папке дел о регистрации предприятий за тот год. Подпись отца не совпадала с той, что стояла в документах о передаче бизнеса Максиму.

Она позвонила Михаилу Борисовичу прямо из архива. Руки дрожали, когда набирала номер.

— Нашла. Подписи разные.

— Приезжайте. Сегодня. Прямо сейчас.

Эксперт работал неделю. Когда Вера пришла за заключением, он молча протянул папку.

— Подделка. Даже не очень качественная. Двадцать лет назад экспертиза была проще. Сейчас видно сразу — нажим другой, наклон не тот. Это делал не ваш отец.

Вера взяла папку. Села на стул у окна, потому что ноги подкосились. Михаил Борисович налил ей воды.

— Это ещё не всё, — сказал он. — Нужно понять, почему отец не оспорил передачу. Почему молчал. Если мы не найдём этому объяснение, суд может решить, что он согласился постфактум.

— Он не успел, — Вера допила воду. — Через полгода после свадьбы у него случился тот несчастный случай. Тормоза отказали.

Михаил Борисович посмотрел на неё внимательно.

— Вы думаете, это не случайность?

— Думаю, нужно найти того, кто обслуживал машину.

Механика звали Григорий Петрович. Вера помнила его — он работал у отца лет пятнадцать. После несчастного случая уволился и исчез. Соседи говорили, что уехал куда-то. Вера искала его полгода. Нашла в доме престарелых на окраине. Он сидел в общей комнате, смотрел в окно. Когда Вера села рядом, он даже не повернулся.

— Я Вера. Дочь Анатолия Ивановича.

— Знаю. Узнал сразу. Ждал, когда придёте.

— Расскажите мне про тормоза.

Он молчал долго. Потом заговорил. Тихо, не глядя на неё. Максим приехал к нему за день до аварии. Попросил «подрегулировать» машину тестя. Заплатил. Много. У Григория Петровича тогда жена болела. Денег на лечение не было. Он согласился. Сделал так, чтобы тормоза отказали на скорости. После он молчал. Боялся. Жена всё равно ушла через год. А он так и жил с этим.

— Я напишу всё. Под подпись. Только помогите мне. Операция нужна. Без неё до весны не доживу.

— Напишите, — Вера достала блокнот и ручку. — Я оплачу всё.

Он писал медленно. Рука дрожала. Вера сидела рядом, смотрела в окно. На улице шёл дождь. Когда он закончил, она взяла листы. Аккуратно сложила.

— Через два дня вам позвонят из клиники. Операция оплачена.

Он кивнул. Не поднимая глаз.

Вера вернулась домой поздно. Максим сидел за столом, перед ним тарелка с остывшей едой.

— Где тебя носит? Я два часа жду. Еда холодная. Ты вообще понимаешь, что я весь день работаю? Мне нужен нормальный ужин, а не эти твои благотворительности.

— Извини. Сейчас разогрею.

— Не надо. Уже расхотел. — Он встал, прошёл мимо неё. Обернулся у двери. — Слушай, а может, хватит уже этот архив? Толку от него? Денег не платят. Дома бардак. Ты на себя посмотри — как бомжиха стала выглядеть. Мне стыдно на люди с тобой выходить.

Вера молчала. Он ушёл наверх. Хлопнула дверь. Она села за стол. Достала из сумки папку с признанием Григория Петровича. Перечитала. Положила на стол. Сидела так долго. Потом встала, спрятала папку в тайник — за кухонным шкафом, где Максим никогда не лез.

У неё было всё. Заключение эксперта. Признание механика. Копия устава из архива. Блокнот отца. Михаил Борисович сказал, что можно подавать иск. Но Вера попросила подождать. До Нового года. Она хотела, чтобы это случилось именно тогда. Чтобы Максим встретил праздник на пике, довольный собой. А проснулся в аду.

Оставалась последняя деталь. Доверенность. Максим подписал её Вере двенадцать лет назад, ещё когда между ними было что-то похожее на семью. Ему нужно было уехать в долгую командировку, и он дал ей право распоряжаться счетами. Потом забыл. Вера хранила документ в отдельной папке.

В последнюю неделю декабря она перевела все доступные деньги на счёт благотворительного фонда. Открыла его на имя дочери — так было безопаснее. Максим никогда не проверял банковские приложения. Он просто снимал деньги, когда нужны были, и не думал, откуда они берутся.

Тридцать первого декабря Вера встала рано. Накрыла стол. Всё как обычно — салаты, закуски, горячее. Максим пришёл в девять вечера. От него несло табаком и чужими духами. Он даже не скрывал. Сел за стол, налил себе.

— Год удачный был, — сказал он в пустоту. — Прибыль выросла. Склады расширили. Твой отец, царство ему небесное, точно бы гордился. Я из его конторки империю сделал.

Вера резала сыр. Тонкими ломтиками. Ровно.

— Знаешь, Вера, какой был бы лучший подарок на этот Новый год? — он поднял бокал, посмотрел на неё. Глаза пьяные, злые. — Если б тебя не существовало. Вот правда. Проснулся бы утром — а тебя нет. Совсем. Ни голоса твоего, ни лица. Тишина. Свобода.

Она положила нож. Подняла глаза.

— Хорошо. Пусть будет так.

Он не понял. Усмехнулся, отвернулся к телевизору. Включил новогоднее шоу. Вера встала из-за стола. Поднялась в спальню. Легла на кровать. Внизу Максим хохотал над чем-то. Когда пробили куранты, она не пошла чокаться. Просто лежала и ждала утра.

Телефон зазвонил в половине восьмого. Вера была уже на кухне. Слышала, как Максим матерится наверху. Грохот. Быстрые шаги. Он влетел, телефон в руке. Лицо серое.

— Что ты сделала?! — он схватил её за плечо, развернул. — Меня не пускают на склады! Приставы там! Что ты натворила?!

Вера высвободилась. Отошла к окну.

— Вернула то, что моё. По закону.

— Какое твоё?! Я двадцать лет этим бизнесом управлял! Я его поднял! Твой отец мне сам всё отдал!

— Не отдавал. Ты подделал его подпись. Есть экспертиза.

Максим замер. Побледнел.

— Ты… бредишь. Какая экспертиза? Это было двадцать лет назад!

Вера достала из кармана халата сложенный лист. Протянула ему. Он схватил, развернул. Читал. Руки дрожали.

— Это… это подстава. Ты специально…

— Подстава — это когда ты испортил отцу тормоза, — Вера говорила тихо, спокойно. — Григорий Петрович жив. Он всё рассказал. Написал. Подписал. Прокуратура уже возбудила дело.

Максим опустился на стул. Лист выпал из рук.

— Ты не понимаешь, что ты наделала. Это конец. Для тебя тоже. Где ты будешь жить? На что?

— На деньги отца. Которые ты двадцать лет считал своими. Счета заморожены. Склады под арестом. Дом тоже придётся делить — он куплен на средства отца. К обеду все местные каналы будут обсуждать, как ты убил своего тестя ради бизнеса.

Он поднял на неё глаза. Впервые за много лет она увидела в них страх.

— Вера. Подожди. Мы можем договориться. Я отдам тебе половину. Больше половины. Только останови это. Прокуратуру, разбирательства. Я заплачу. Сколько скажешь.

— Чем заплатишь? — Вера подошла ближе. — У тебя больше ничего нет. Даже доверенность, которую ты мне подписал двенадцать лет назад, я использовала. Все деньги переведены. Ты проснулся в том мире, о котором мечтал вчера. Где меня не существует. Только вот исчез не я. Исчез ты.

Она взяла со стола ключи от машины. Надела куртку. Максим сидел неподвижно. Смотрел в пол. Вера вышла за порог. Обернулась.

— С Новым годом, Максим.

Закрыла дверь. Завела машину. Поехала по пустым улицам. Город просыпался медленно, нехотя. Дворники подметали разноцветное конфетти. Где-то играла музыка — кто-то ещё праздновал.

Вера остановилась у набережной. Вышла. Постояла у ограды. Река была тёмная, холодная. Ветер трепал волосы. Она достала телефон. Написала дочери: «С праздником. Сегодня увидимся. Расскажу всё».

Телефон завибрировал. Михаил Борисович: «Всё запущено. Вы молодец. Держитесь».

Вера убрала телефон. Постояла ещё. Потом вернулась к машине. Села. Посмотрела в зеркало заднего вида. Увидела своё лицо — усталое, постаревшее, но впервые за много лет живое.

Она завела мотор. Поехала. Не знала куда. И это было самое лучшее ощущение за последние двадцать лет — не знать, куда едешь. Просто ехать.