Надо Знать

Артём стоял у старого, покосившегося забора своего участка, сжимая в мозолистых ладонях черенок лопаты. Хмурый взгляд его был упёрся не в собственный двор, занесённый колким апрельским снегом, а в глухую, двухметровую монолитную преграду, что взгромоздил по соседству новый хозяин жизни. Этого человека, появлявшегося здесь наездами на своём блестящем внедорожнике, в деревне звали не иначе как «новый русский». Местные девчата строили о нём воздушные замки, перешёптываясь на лавочках, а кто-то из отчаянных даже пытался штурмовать неприступную крепость. Слухи о том, как богач отшивает навязчивых поклонниц, давно стали деревенским фольклором.

Сквозь шум ветра и редкий перезвон сосулек до Артёма донеслись обрывки напряжённого разговора. Женский голос, сдавленный рыданиями, умолял о чём-то. Ответ соседа, Виктора, прозвучал резко, цинично и окончательно, словно удар хлыста. «Катись колбаской! Кончай выть! Надоела!» – эхом отозвалось в морозном воздухе. Артём с силой воткнул лопату в сугроб. Одним – любовные драмы, другим – белить снежные заносы, чтобы не замело тропу к колодцу.

Минут через пятнадцать калитка с визгом распахнулась, и на дорогу, спотыкаясь и кутаясь в тонкий платок, выбежала молодая женщина. Артём аж подался вперёд, глазам не веря. Это была Алиса, лучшая подрага его покойной жены. Он уже было открыл рот, чтобы окликнуть её, но язык будто присох к нёбу. Рука сама по себе поднялась, чтобы поправить шапку, а в голове пронеслось: «Неужели это та самая Алиска?..»

С тех самых пор, как ушла из жизни Лика, его солнышко, его боль и его распавшаяся вселенная, Артём не видел Алису. Она приходила пару раз после похорон, её лицо было искажено горем и упрёками, но это было в те чёрные дни, когда он сам был погребён заживо под обломками собственного горя, беспробудно пьянствовал, пытаясь затопить боль в дешёвом самогоне. Те дни слились в один сплошной, мутный и тягучий кошмар. Порой ему казалось, что её визиты, её слёзы и её крики – всего лишь плод больного воображения, порождённый водочными парами и невыносимыми угрызениями совести.

Лика умерла в районной больнице. Вместе с их нерождённой дочуркой. Артём тогда помнил только бесконечную ночь, разорванную на куски криком души, который заглушался лишь горьким пойлом. Спустя год ему приснился сон, от которого он проснулся с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди. Лика стояла перед ним в том самом платье, в котором он впервые привёл её в этот дом. Она смотрела на него печальными, бездонными глазами и тихо сказала: «Как же быстро ты меня забыл, Артёмка. Даже не приходишь. Мне так холодно и одиноко…»

Он не дождался утра. В кромешной тьме, на ощупь, он рванул на кладбище. Первые лучи рассвета застали его стоящим на коленях перед жалким, заброшенным холмиком, заросшим бурьяном, с покосившимся, самодельным крестиком. Горло сдавил ком, слезы катились по щекам и замерзали на ветру. «Прости меня, Ликуша… Прости… Я исправлю…» – выдохнул он, сдирая руками колючие ветки сухой травы.

Он провёл там целый день, не чувствуя ни холода, ни усталости, выпалывая каждую травинку, выравнивая землю дрожащими руками. На следующий день, небритый, с горящими глазами, он вошёл в кабинет к директору хозяйства, Степанычу.
«Дай денег, – голос его звучал хрипло, но неоспоримо твёрдо. – Я буду пахать. Отдам всё до копейки. Всю жизнь, если надо. Хочу оградку крепкую поставить и памятник Лике. Из самого белого мрамора. Она белый любила».

Степаныч долго молча смотрел на него. Он знал Артёма как отличного механизатора, но и как пропащего горького пьяницу, которого ничто не могло вытащить со дна. Но сейчас перед ним стоял другой человек. В его глазах горел тот самый внутренний стержень, который и раньше в нём угадывался. Директор молча кивнул, открыл сейф и отсчитал пачку хрустящих купюр.
«Как всё сделаешь – приходи на работу. Место найдём».

Артём провёл на кладбище почти неделю. Он не просто ставил ограду и памятник. Он разговаривал с ней, каясь, вспоминая, по крупицам возвращая себя к жизни. И с каждым днём туман в его душе и в голове понемногу рассеивался.

С тех пор прошло два года. Артём больше не видел Алису с того дня, как завязал. Он и не искал встреч. Боялся – вдруг он в пьяном угаре наговорил ей тогда такого, что прощения нет. А ещё она была живым напоминанием о Лике, её самым близким отражением. Видеть её – значило снова и снова проживать ту боль. Он слышал, что Алиса уехала в город, искала лучшей доли.

Воткнув лопату в снег, Артём снова покачал головой. Сколько сейчас Алисе? Лике бы исполнилось двадцать пять… Значит, Алисе двадцать шесть. Молодая, красивая, яркая… Что она могла найти в этом Викторе? Мужике под сорок, жёстком и циничном.

Виктор укатил тем же вечером, и больше Алиса на глаза не попадалась – видно, махнула обратно в город.

Первого мая у Артёма был особый, выстраданный день – день рождения Лики. Для него это всегда был светлый праздник памяти, вопреки всем увещеваниям старух о том, что день рождения усопших не отмечают.
«Артёмка! Опьять на погост собрался?» – пронзительный голос бабки Зинаиды, появившейся словно из-под земли, прорезал утреннюю тишину. Она обладала даром возникать именно тогда, когда её меньше всего ждёшь.

«Здравствуй, баб Зина. Погода ладится, думал, проведать, не заросло ли чего», – начал он, пытаясь увести разговор в нейтральное русло.

«Не зубы мне заговаривай! Сколько раз твердить – не дело это! Тревожить её в такой день. Все равно што живому поминки справлять!» – фыркнула старуха.

«Баб Зин, а это не дед Петька вон, к магазину прётся?» – попытался отвлечь её Артём.

Дед Петька, законная половина бабки Зины, был знатен своей беззаветной дружбой с зелёным змием, и старушка бдительно отслеживала его маршруты. Но на этот раз она даже не шелохнулась.
«Не, не он. Третий день в нужнике отсиживается, с пузом мучается. А вы, молодята, всё финтифлюшки да ветер в башке. Вот и Алиска, подружка-то Лики твоей, принца себе искала, а нашла горе да сюрприз под сердцем. Теперь по чужим дворам шляется, а толку-то?» – Баба Зина махнула рукой, бормоча что-то под нос, и заковыляла прочь.

Артём, тяжело вздохнув, двинулся дальше по тропке к кладбищу. Сегодня там должно быть тихо-спокойно. Переступив через низкую оградку, он привычным взглядом окинул ухоженный участок – чисто, красиво, белый мрамор сиял в лучах майского солнца. Он опустился на скамеечку, поставленную тут же.
«С днём рождения, Личок… Вот, пришёл к тебе…» – прошептал он, и горло снова предательски сжалось.

Прошло минут двадцать. Артём сидел, погружённый в воспоминания, где каждая деталь была жива и ясна. Но вдруг по спине пробежал холодок, заставляя его вздрогнуть. Чутьё бывшего охотника, заглушённое годами тоски, вдруг ожило и забило тревогу. Он огляделся – ничего. Тишина и покой. И всё же… Он присмотрелся и увидел: между могилами, пригибаясь к земле, крался человек. От кого тут прятаться? Ни похорон, ни поминок сегодня не было. Кроме него, здесь ни души.

Артём бесшумно соскользнул со скамейки и пригнулся за густыми зарослями сирени. Сердце заколотилось чаще. Он узнал в незнакомце соседа Виктора. Что, казалось бы, могло понадобиться этому чванливому хозяину жизни здесь, среди тишины и памяти? Артём, как тень, начал красться за ним, используя каждую складку местности, каждое надгробие как укрытие. Он знал здесь каждую кочку.

Через несколько минут Виктор остановился у свежевыкопанной могилы на самом краю погоста. Похороны были на днях, старика хоронили. Виктор нервно огляделся, и Артём увидел, как он с силой швырнул в чёрный провал ямы какой-то тёмный, бесформенный свёрток. Раздался глухой, мягкий удар. Виктор торопливо сгрёб лопатой немного земли с края могилы, бросил сверху, а затем быстро, почти бегом, засеменил прочь.

«Вот это да… – мозг Артёма лихорадочно соображал. – Наркотой торгует? Краденое прячет? Но зачем на кладбище?»

Додумать не удалось. Из глубокой ямы донёсся звук. Тихий, слабый, но отчётливый. Не похожий ни на скрип, ни на шорох. Это был стон. Детский, жалобный всхлип. Ледяная рука сжала сердце Артёма. Не помня себя, он сорвался с места и подбежал к краю могилы. В темноте, на дне, шевелился тот самый свёрток.
«Щенка, что ли, подлец выбросил?» – пронеслось в голове адской молнией. Он, не раздумывая, сполз вниз, в липкую, холодную сырость. Руки сами потянулись к узлу.

Развязав свёрток, Артём остолбенел. Весь мир сузился до крохотного, синеватого личика. Из груды окровавленных тряпок на него смотрел живой, новорождённый младенец. Крошечное тельце дёргалось в слабых судорогах, беззвучно шевелились губки. Волосы на голове Артёма зашевелились от первобытного, животного ужаса.

Следующие мгновения стёрлись из памяти. Он помнил только, как выскочил из ямы, как ноги, подкашиваясь, несли его по знакомой тропке, как захлёбывающееся дыхание обжигало горло. Он влетел в калитку бабы Зины и, не стуча, распахнул дверь.
«Баб Зина! Помоги! Срочно! Ребёнок!» – выкрикнул он, не видя её лица, и помчался к себе, оставив старуху в полном недоумении.

Дома, руками, не слушавшимися его, он закутал крошечное тельце в свой самый тёплый, овечий плед, пытаясь согреть заледеневшую кожу. Через несколько минут, запыхавшись, в избу вкатилась баба Зина.
«Ну что у тебя, Артёмка? Какой ребёнок?»

Он молча развернул угол пледа. На его груди, прижимаясь к тёплому фланелевой рубахе, сладко посапывал младенец.
«Его… его покормить надо, наверное…» – растерянно пробормотал Артём.

Баба Зина ахнула, схватилась за сердце и отшатнулась.
«Ох, Господи Царю Небесный! Да ты с ума сошёл! Где ты его взял-то? Артём! Да это же дитё человеческое! Живое!»
«Понимаю, баб Зин, понимаю! Без паники! Надо милицию вызывать!» – устало выдохнул он, сам не веря в реальность происходящего.

Пока Артём, запинаясь, пытался объяснить необъяснимое, баба Зина, на удивление проворно, сварила жиденькой манной кашицы, остудила её и, примостившись на краешке стула, начала осторожно кормить малыша с ложечки. Но вдруг её рука замерла в воздухе. Она резко вздрогнула, глаза её округлились от изумления и ужаса.
«Боже мой… Не может быть… Неужто?..»

Артём замер, глядя на неё. Он наклонился к ребёнку, думая, что с малышом что-то не так, но тот мирно посапывал, наевшись. Баба Зина смотрела не на него.
«Артёмка, садись. Надо тебе кое-что сказать. Может, я и ошибаюсь, старуха, а может, и нет… Чую я, что тут дело-то тёмное».

Артём послушно опустился на табурет, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он понимал, что сейчас услышит что-то важное. Что-то, что перевернёт всё с ног на голову.
«Три дня назад, ночью, сна не было, – начала она, понизив голос. – Дед Петька опять со своим животом маялся. Ну, вышла я на улицу, подышać, звёзды посмотреть. Темень кромешная, часа в одиннадцать было. И слышу – голоса. И плач. Я к калитке, тихонько так… Глядь, а это Алиска твоя. И живот у неё… огроменный, ходуном ходит. И стоит она, плачет, а перед ней – твой сосед, Виктор. Она ему что-то умоляет, а он на неё шипит, зверем смотрит. И слышу я: «Ребёночка… наш…» – вымолвила она. А потом он её как схватит, как потащит к себе за ворота! Я испужалась, думала, кричать, но всё стихло. Я и забыть забыла, старуха, грешным делом…»

«Баб Зина… Ты что хочешь сказать?» – голос Артёма стал хриплым и чужим.

«Да ничего я не хочу сказать! Не свидетель я! Не видела, что дальше-то было! Но вот что видела – видела. Теперь думай сам, что с этим делать».

Баба Зина тяжело вздохнула, уставившись на Артёма. Тот медленно поднялся. В глазах его стояла сталь.
«Пойду к нему. Скажу, что знаю всё. Пусть лучше сознаётся сам. И где Алиса?»

«Уехал твой сосед! Перед самым обедом вещи в свою машину кидал и укатил, пыль столбом!»

Артём с силой швырнул на пол шапку.
«Ладно! Найду его, будь он трижды проклят!»

«Иди, только смотри, осторожней! Он, может, и с стволом ходит, кто его знает, этакого-то», – крикнула ему вдогонку бабка.

Артём осторожно шёл вдоль глухого забора Виктора. В доме было тихо, машины не было. Но что-то, какое-то шестое чувство, не позволяло ему уйти. Он замер, прислушался. И сквозь шум ветра в ушах ему почудился едва слышный, протяжный стон. Сердце упало. Схватив старую, забытую кем-то лестницу, он перемахнул через забор. Звук доносился из кирпичной бани во дворе. Дверь была заперта изнутри. Артём отшатнулся и с размаху ударил по ней плечом. Щеколда с треском поддалась.

В полумраке, на голом бетонном полу, среди окровавленных тряпок и мусора, лежала Алиса. Она была привязана верёвками к ножке старой лавки. Лицо её было бледным, как мел, глаза закрыты, но губы беззвучно шевелились. Воздух был тяжёлым, спёртым, с густым, сладковато-металлическим запахом крови. Когда Артём, осторожно переступив через порог, приблизился, она медленно открыла глаза. Взгляд был мутным, неосознающим. Но, узнав его, она прохрипела что-то едва слышное, и слёзы медленно потекли из её закрытых глаз.

Сознание возвращалось к Алисе медленно, сквозь густой, болезненный туман. Она не чувствовала своего тела, только лёгкость и странную пустоту. Потом память ударила обухом: боль, крики, свет лампы… Ребёнок! Она резко попыталась сесть, но чья-то сильная, но бережная рука мягко прижала её к подушке.
«Тише, тише, Алиска. Куда ты? Лежи», – знакомый голос прозвучал как бальзам.

Она сфокусировала взгляд. Над ней склонилось заросшее, усталое, но бесконечно родное лицо Артёма.
«Артём… Это ты? Как? Где я? Где мой сын? Что с ним?» – слова вырывались пулемётной очередью.

«Не бойся. Всё хорошо. Малыш в детском отделении. Крепкий, здоровый парень. Кушает, спит. Тебя ждёт».

Артём нахмурился, его лицо стало суровым.
«Алис… Полиция уже здесь. Ждут, когда ты сможешь с ними поговорить».

«Где мой сын?» – снова, с животным страхом, спросила она, вцепившись ему в руку.

Артём отвел взгляд и тихо, но чётко проговорил:
«Виктор бросил его. В могилу. Свежую».
Глаза Алисы расширились от ужаса, но слёз не было. Только бесконечная, леденящая пустота. Потом в них зажёгся стальной огонёк.
«Веди их сюда. Я всё расскажу. Всё».

И она рассказала. Всю правду. Как Виктор, красивый, уверенный в себе, предложил ей работу – помогать по дому на его даче. Она, вернувшаяся из города ни с чем, обрадовалась. Деньги он сулил отличные.
«А потом… всё как в тумане… – голос её дрогнул, но она заставила себя говорить. – Он был таким внимательным, дарил подарки, говорил красивые слова. А когда я поняла, что беременна… он превратился в монстра. Выгнал меня, назвал шлюхой. Я пыталась до него достучаться, вернулась… В третий раз я приехала уже перед самыми родами. Он затащил меня во двор, ударил… Я упала… а потом началось… Он сам принял роды. Потом связал меня, забрал ребёнка и ушёл. Я думала, умру…»

Оказалось, Виктор был не просто «новым русским». Он занимал высокий пост в мэрии и готовился к выборам в областную думу. Его репутация была безупречной. Но, к счастью, нынешний мэр оказался человеком чести. Выслушав потрясённого Артёма, он не стал ничего скрывать и покрывать своего сотрудника. Он лишь с силой стукнул кулаком по столу, когда Артём закончил свой рассказ: «Таких людей рядом со мной не будет! Никогда!»

Спустя несколько дней Алиса, ещё слабая, но уже на ногах, вышла на крыльцо больницы. На руках она бережно, как величайшую драгоценность, держала завёрнутого в голубое одеяльце сына. «Ничего, – думала она, глядя на его крошечное личико. – Как-нибудь справлюсь. Переживу. В бабкином доме место есть».

Вдруг тёплая, тяжёлая рука легла ей на плечо.
«Ну что ты его так, аж до синевы тискаешь? Пацану дышать нечем! Давай-ка его сюда, дядя Артём понесёт!» – Артём бережно забрал у неё свёрток и уверенной походкой направился к своей старой, видавшей виды «Ниве».
«А ты чего вросла? Ещё в ЗАГС заскочить надо, по пути. Заявление подать», – бросил он ей через плечо с какой-то смущённой, но твёрдой улыбкой.

Алиса замерла, не понимая.
«Заявление? Какое заявление, Тёма?»

Артём остановился, развернулся и посмотрел на неё прямо, по-мужски серьёзно.
«Ну, как какое? Чтобы нас с тобой побыстрее поженили. Или ты в сожительницах у меня хотела бы числиться?»

Алиса просто остолбенела. Потом из глаз её хлынули слёзы – но это были слёзы облегчения, счастья и какой-то невероятной, неожиданной надежды. Она сделала шаг, потом другой, и кинулась к нему, обнимая его свободной рукой.
«Артём… Да я… Мы…»

«Тише, тише, – перебил он её, но в его глазах светилась неподдельная нежность. – Как жить будем – потом сообразим. А сейчас поехали домой. Там у нас… то есть, у меня… баба Зина накрыла стол на весь мир. Будем нашему новому гражданину пяточки обмывать. И жизнь новую начинать».

В дальнем, самом тёмном углу муниципального приюта для животных, куда даже свет от люминесцентных ламп, казалось, падал нехотя и скудно, лежал, свернувшись калачиком на тонком, истончённом одеяле, пёс. Немецкая овчарка, когда-то, должно быть, сильная и статная, а ныне — призрак былой мощи. Его густая шерсть, некогда гордость породы, была сбита в колтуны, местами прорежена шрамами неизвестного происхождения и выцвела до неопределённого пепельного оттенка. Каждое ребро проступало под кожей жутковатым рельефом, рассказывающим безмолвную сагу о голоде и лишениях. Волонтёры, чьи сердца за долгие годы работы одебелели, но не окаменели до конца, прозвали его Тенью.

Имя это родилось не только из-за его тёмного окраса и привычки забиваться в самый сумрачный угол. Он и вправду был подобен тени — тихий, почти беззвучный, невидимый в своем добровольном затворничестве. Он не бросался на решётку при виде людей, не присоединялся к всеобщему оглушительному лаю, не вилял хвостом в тщетной надежде на минутную ласку. Он лишь приподнимал свою благородную, седую морду и смотрел. Смотрел на проходящие мимо его клетки ноги, вслушивался в чужие голоса, и в его взгляде, потухшем и бездонном, словно осеннее небо, жила одна-единственная, почти угасшая искра — мучительное, выматывающее ожидание.

День за днём в приют врывалась жизнь в виде весёлых семей, с визгом детей и придирчивыми взглядами взрослых, выбирающих себе питомца помоложе, покрасивее, «поразумнее». Но у клетки Тени веселье всегда стихало. Взрослые торопливо проходили мимо, бросая жалостливые или брезгливые взгляды на его тощую фигуру и потухший взор, дети замолкали, инстинктивно чувствуя исходящую от него глубокую, древнюю печаль. Он был живым укором, напоминанием о предательстве, о котором сам уже, казалось, забыл, но которое навсегда врезалось в его душу.

Ночи были самым тяжёлым временем. Когда приют погружался в тревожный, прерывистый сон, наполненный вздохами, поскуливаниями и скрежетом когтей по бетону, Тень опускал голову на лапы и издавал звук, от которого сжималось сердце даже у самых стойких ночных дежурных. Это не было нытьё или вой тоски. Это был протяжный, глубокий, почти человеческий вздох — звук абсолютной, бездонной пустоты, выжженной изнутри души, которая когда-то любила беззаветно и теперь медленно угасала от невыносимой тяжести этой любви. Он ждал. Все в приюте знали это, глядя ему в глаза. Он ждал того, в чьё возвращение уже, казалось, и сам не верил, но остановиться не мог.

В то роковое утро с самого рассвета хлестал холодный, назойливый осенний дождь. Он барабанил по жестяной крыше приюта монотонным, усыпляющим стуком, смывая краски и без того унылого дня. До официального закрытия оставалось меньше часа, когда скрипнула входная дверь, впустив внутрь порыв влажного, промозглого ветра. На пороге стоял мужчина. Высокий, чуть сутулый, в промокшей насквозь старой фланелевой куртке, с которой на потёртый линолеум стекали струйки воды. С лица его капала дождевая вода, смешиваясь с усталыми морщинами у глаз. Он замер в нерешительности, словно боялся нарушить хрупкую, печальную атмосферу этого места.

Его заметила заведующая приютом, женщина по имени Надежда, за годы работы развившая в себе почти сверхъестественную способность с первого взгляда определять, кто пришёл: просто посмотреть, найти утерянного питомца или обрести нового друга.
«Вам помочь?» — спросила она, и её голос прозвучал негромко, почти шёпотом, чтобы не спугнуть тишину.

Мужчина вздрогнул, словно разбуженный ото сна. Он медленно повернулся к ней. Его глаза были красно-охраного цвета усталости и, возможно, невыплаканных слёз.
«Я ищу…» — его голос скрипел, как ржавая петля, голос человека, отвыкшего говорить вслух. Он запнулся, судорожно порылся в кармане и извлёк маленький, потрёпанный временем и влагой, заламинированный кусочек бумаги. Руки его заметно дрожали, когда он развернул её. На пожелтевшей фотографии был запечатлен он, много лет назад — моложе, с прямым взглядом и ещё без морщин у глаз, а рядом — гордая, сияющая немецкая овчарка с умными, преданными глазами. Они оба смеялись, залитые летним солнцем.

«Его звали Джек, — прошептал мужчина, и его пальцы с нежностью, граничащей с болью, провели по изображению собаки. — Я… я потерял его. Много лет назад. Он был… он был всем».

Надежда почувствовала, как у неё внутри что-то сжалось в тугой, болезненный комок. Она кивнула, не доверяя своему голосу, и жестом предложила следовать за собой.

Они пошли вдоль бесконечного, оглушающего лаем коридора. Собаки бросались к решёткам, виляли хвостами, старались привлечь внимание. Но мужчина, представившийся на ходу Александром Петровичем, словно не видел и не слышал их. Его взгляд, острый и напряжённый, сканировал каждую клетку, каждую свернувшуюся в углу фигурку, пока не достиг самого конца зала. Там, в привычном полумраке, лежал Тень.

Александр Петрович замер. Воздух с шипом вырвался из его лёгких. Цвет лица сменился на мертвенно-бледный. Он, не обращая внимания на лужу под ногами и грязь на полу, рухнул на колени. Его пальцы, белые от напряжения, впились в холодные прутья клетки. В приюте воцарилась неестественная, звенящая тишина. Собаки словно затаили дыхание.

Несколько секунд, показавшихся вечностью, ни он, ни пёс не шевелились. Они просто смотрели друг на друга сквозь преграду, словно пытаясь опознать в изменившихся чертах того, кого помнили такими яркими и живыми.

«Джек… — имя сорвалось с губ Александр Петровича шёпотом, сорванным, разбитым, полным такого немого отчаяния и надежды, что у Надежды перехватило дыхание. — Сын мой… Это я…»

Уши пса, давно потерявшие былую подвижность, дрогнули. Медленно, невероятно медленно, словно каждое движение давалось ему неимоверным усилием воли, он поднял голову. Его потухшие глаза, мутные от возрастной катаракты, уставились на мужчину. И в них, в этих глазах, словно сквозь толщу лет и боли, пробился луч узнавания.

Тело Тня-Джека содрогнулось. Кончик его хвоста дёрнулся один раз, неуверенно, словно пытаясь вспомнить забытый за годы отчаяния жест. А потом из его груди вырвался звук. Не лай, не вой, а нечто среднее — пронзительный, высокий, раздирающий душу стон, в котором смешались годы тоски, боль разлуки, сомнение и безумная, ослепляющая радость. Из уголков его глаз по седой шерсти покатились крупные, чистые слёзы.

Надежда зажала ладонью рот, чувствуя, как по её собственным щекам текут горячие струи. К ним из соседних помещений, привлечённые этим неземным, душераздирающим звуком, стали silently сходиться другие сотрудники. Они замирали на месте, не в силах вымолвить ни слова.

Александр Петрович, рыдая, просунул пальцы сквозь прутья, коснулся жёсткой шерсти на шее пса, почесал то самое, давно забытое место за ухом.

«Прости меня, мальчик… — выдохнул он, его голос полностью сел от слёз. — Я искал тебя… каждый день… я никогда не переставал искать…»

Джек, забыв про возраст и боль в костях, придвинулся к решётке, уткнулся мокрым, холодным носом в его ладонь и снова всхлипнул — жалобно, по-детски, будто выпуская на свободу всю накопленную за годы боль одиночества.

И тогда воспоминания обрушились на Александра Петровича стеной огня. Их маленький домик на окраине, скрипучая веранда, залитая солнцем, где они вместе пили утренний кофе. Двор, где молодой, резвый Джек гонялся за бабочками, а потом валился от него в ноги, тяжело и счастливо дыша. И та ночь. Чёрная, дымная, пахнущая гарью и страхом. Огонь, пожирающий всё на своём пути. Крики. Он, Александр, пытающийся пробиться сквозь дым к своему спутнику, к своему другу. Глухой удар по голове, падение. И последнее, что он помнил — сосед, вытаскивающий его беспомощное тело через оконный проём, и отчаянный, прерывающийся лай Джека, который вдруг оборвался… Пёс сорвался с ошейника и исчез в аду. Месяцы отчаянных, бесплодных поисков. Листовки на каждом столбе, бесконечные звонки, обход всех приютов в округе. Ничего. С потерей Джека он потерял не просто собаку. Он потерял часть своей души, своё прошлое, своего единственного семьянина.

Прошли годы. Александр Петрович перебрался в тесную, безликую квартиру, механически жил дальше. Но фотографию носил всегда, как заветную реликвию. И когда знакомый случайно обмолвился о старой немецкой овчарке в городском приюте, он не смел верить. Боялся. Боялся очередного разочарования. Но пришёл.

И теперь он видел. Видел в этих старых, потухших глазах тот самый огонь преданности. И понимал — Джек ждал. Все эти долгие, мучительные годы он ждал именно его.

Надежда, с трудом сдерживая рыдания, тихо подошла и щелкнула замком. Дверь клетки открылась. Джек замер на пороге, не решаясь шагнуть вперёд, словно боясь, что это мираж, который вот-вот рассыплется. Но потом он сделал шаг. Ещё один. И, пошатываясь, бросился вперёд, прижавшись всем своим исхудавшим, дрожащим телом к груди хозяина.

Александр Петрович обхватил его руками, уткнулся лицом в грубую, пахнущую приютом шерсть, и его плечи сотрясали беззвучные рыдания. Джек тяжко вздохнул, по-старчески, протяжно и глубоко, и положил свою седую голову ему на плечо, закрыв глаза. Так они и сидели на грязном, мокром полу, среди воя дождя и притихшего лая сотни других собак, — два старых, израненных жизнью друга, нашедших друг друга после долгой разлуки. Время для них остановилось, растворившись в этом объятии.

Сотрудники стояли молча, не скрывая слёз. Каждый из них видел в этой сцене воплощение самой чистой, самой немыслимой верности, которая только может существовать на свете.

«Возьмите время, сколько нужно, — прошептала Надежда, едва слышно. — А потом мы… мы подготовим бумаги».

Александр Петрович лишь кивнул, не в силах оторваться от Джека. Он слышал под своей ладонью ровное, сильное биение сердца — сердца, которое стучало для него все эти годы. Впереди их ждала та же самая тесная квартира, но теперь она больше не будет пустой. Она будет наполнена теплом, тихим сопением во сне и тем самым взглядом, в котором читается безграничная преданность.

Тем вечером, подписав бумаги дрожащей, но твёрдой рукой, Александр Петрович вышел из приюта. Дождь уже прекратился, и осеннее солнце, пробиваясь сквозь рваные тучи, золотило мокрый асфальт. Джек шёл рядом с ним, не отставая ни на шаг, высоко неся голову и мерно, с достоинством помахивая хвостом. Его поступь была твёрдой, уверенной — поступью пса, который наконец-то нашёл свой дом.

Они шли медленно, эти два седых воина, уходя от прошлого боли и одиночества в новое, общее будущее. Их тени, длинные и узкие, сливались в одну на залитом закатным светом тротуаре. Они снова были вместе. И теперь уже ничто во всём мире не могло бы их разлучить.

Тамара стояла на пороге кабинета, и время словно спрессовалось, сжалось в плотный, тяжелый комок в груди. Она смотрела на Валентина Константиновича, развалившегося в кресле за огромным дубовым столом, и в который раз с леденящей ясностью убеждалась: ее отношение к этому человеку – ни на йоту, ни на атом не изменилось. Оно было высечено в камне, отполировано годами унижений и закалено в горниле несправедливости. Да и он, чего уж там кривить душой, глядел на нее все с тем же, никуда не девшимся, едва приметным неприязненным прищуром, который она научилась читать еще тогда, в другой жизни.

Когда-то, в той, давным-давно канувшей в Лету реальности, еще до того, как она вот так, по-идиотски, по-глупому, загремела в тюрьму, она была его наставницей. Он — только-только начинающий, пахнущий дешевым лосьоном и амбициями юнец, робко жавшийся у стенки на консилиумах. А она — Тамара Николаевна Орлова, хирург от Бога, чье мнение весомо и авторитетно. Но вот беда, исправлять свой, скажем так, «косячный» старт, свой хронический непрофессионализм этот молодой человек ну никак не планировал. Постоянно получал от нее «по шапке» — да-да, бывало и такое! Сурово, без скидок. Но всегда — только за дело, никогда просто так, от скуки или желания самоутвердиться. А сейчас? Она скользнула взглядом по его тучной фигуре. Молодой еще мужик, а пузо — вон, едва за столом-то и умещается! Лоснится щеками, барственно сложил руки на животе. Заведующий отделением! С ума сойти, ей-богу, да и только! Мир сошел с ума.

— Тамара Николаевна… — Протянул он, будто смакуя каждый слог ее полного имени, наслаждаясь моментом. Звук его голоса был похож на скрип несмазанной двери. — Ну что будем ходить вокруг да около? Время-то, знаете ли, деньги. Мы же взрослые, а главное — реалистичные люди. Взял я вас на работу. Да, взял. А знаете, что движет человеком в такой щекотливой ситуации? Да просто желание свое эго потешить! Увидеть вас вот такой… сломленной. И понять, что я — наверху, а вы — там, внизу.

Она грустно, как-то криво, одной стороной губ усмехнулась. Эта усмешка была горькой, как полынь, и оставляла на языке вкус пепла.

— Совершенно верно угадали. Вы всегда были женщиной… э-э… проницательной. И, что важнее, — первоклассным врачом. Понятное дело, по специальности вас сейчас никто не возьмет. Даже в медсестры устроиться — это из области фантастики, сказок для наивных идеалистов. А вот должность санитарки? Это я вам могу предложить. Хоть сегодня, хоть прямо сейчас. Уборка, подача суден, туалеты… По силам?

Валентин расплылся в такой противной, самодовольной улыбке, что у Тамары внутри все сжалось в тугой, болезненный узел.

— Ну, ничего другого я, собственно, и не ждала от этого разговора, — выдавила она, заставляя себя держать спину прямо.

— А как вы хотели? С вашим-то послужным списком! — он с наслаждением ударил по этому больному месту. — Вы и за это, Тамара Николаевна, спасибо сказать должны. Мне. Лично.

— Спасибо… — прошептала она, чувствуя, как горит лицо. — Когда приступать?

— Найдите старшую медсестру, Марию Ивановну. Она вам все расскажет, выдавет халат, определит участок. Всего доброго, Тамара Николаевна. Удачи.

Тома постаралась выйти из кабинета вот так, ровно, с высоко поднятой головой и прямой, как струна, спиной, чтобы не дать ему насладиться зрелищем ее полного унижения. Но за дверью, прислонившись лбом к прохладной стене, она зажмурилась, пытаясь загнать обратно предательские слезы. А ведь он прав, черт возьми, тысячу раз прав! Ее действительно никуда не брали. Ни по специальности, ни вообще — ни продавцом, ни уборщицей в офисе. И все из-за этого клейма, этой черной метки — семь лет тюрьмы за убийство. Семь лет, вычеркнутых из жизни. Семь лет за то, что она… да, убила своего мужа.

История… ну, до банальности типичная. И до тошноты, до физической боли некрасивая. И давно, ой как давно заела ей все внутренности, превратившись в вечно ноющую рану. Тамара безумно любила свою работу. Отдавала ей всего себя, всю энергию, кучу времени, душу. А мужу… мужу это жутко, патологически не нравилось. Ему, видите ли, мало было того, что она обеспечивала его, ему хотелось, чтобы все ее внимание, каждая секунда, каждая мысль, до последней капли, принадлежали только ему. Сначала он травил ее словами. Словами, которые жалили больнее, чем плети, оставляли рубцы на душе. А потом… потом за каждую задержку в операционной, за каждое дежурство, за пятно на халате он начал поднимать на нее руку. С каждым разом — все сильнее, все изощреннее.

Постепенно Тома превращалась в запуганный, дерганый комок нервов. В истеричку, чего уж греха таить, которая вздрагивала от каждого хлопка двери. Однажды, когда он, пьяный и озверевший, совсем уж разошелся, когда его глаза стали стеклянными и пустыми, и она поняла: еще секунда — и он убьет ее, она просто инстинктивно схватила то, что первое попалось под руку. Не глядя. Со всей дури, отчаяния и животного страха огрела его по голове. Это была тяжелая чугунная сковорода. Тамара всегда любила хорошую, качественную посуду — вот такой вот чудовищный, циничный парадокс.

Никто потом, даже ее адвокат, уставший и равнодушный, никто не поверил, что вот такое творилось за стенами их благополучной, на вид, квартиры. Муж ведь был таким уважаемым человеком! Улыбчивым, обаятельным, жертвовал на приюты для животных… А вот о ней к тому времени сложилось совсем иное мнение — уставшая, нервная, нередко — резкая с коллегами.

О том, что муж ее методично избивает, Тома, конечно, никому не рассказывала. Стыдно было. Дико, до судорог в горле. А вот ее нервные срывы на работе… они, конечно, незамеченными не остались и легли в основу образа «неадекватной истерички».

В общем, отсидела. От звонка до звонка, не подавая прошений о помиловании. Вышла. А идти-то некуда. Родственники мужа их квартиру, естественно, быстренько прибрали к рукам по завещанию, которое оказалось очень вовремя оформленным. Спасибо, тетка, сестра отца, старая дева, приютила у себя в маленькой двушке на окраине. Но сразу, без обиняков, честно сказала, чтобы племянница искала себе что-то свое. Прямо так и сказала: долго вместе жить мы не сможем. Потому что она всю жизнь одна прожила, и ее порядки — это ее крепость.

— Ты пойми, Томочка… — Говорила тетка, аккуратно переставляя какую-то хрустальную статуэтку лебедя на полке, точно выверяя сантиметры. — Я к тебе хорошо отношусь, правда. Сердцем болею. Но не привыкла я вот так… к соседям. У меня вот тут это лежит. Вот тут вот так стоит. Чуть сдвинешь — и у меня уже все внутри переворачивается, комок в горле. Мы ж только ругаться с тобой будем. И не потому что есть из-за чего ругаться. А потому что обе вот так, бок о бок, в тесноте, жить просто не сможем. Разные мы.

Тамара понимала, что тетя абсолютно права. И даже благодарна ей была за такую честную, без унизительной жалости, откровенность. Пообещала обязательно что-нибудь придумать. Ей отчаянно нужна была работа. Пока — хоть какая-нибудь. Чтобы не сидеть на шее у единственного родного человека. А дальше… Дальше она будет искать. И обязательно, обязательно что-нибудь найдет. Надежда — это был последний грош, который она берегла на самом дне души.

Из тех, кто раньше работал с ней в этой больнице, почти никого и не осталось. Всех разогнал новый режим. Как ей по секрету, чуть ли не шепотом у помойного бака, поведала баба Нюра, которая вот уже тридцать лет как была здесь санитаркой — и все эти тридцать лет для всех оставалась просто бабой Нюрой, хранительницей больничных тайн и сплетен.

— Из-за этого самодура… и вора! — Баба Нюра аж плюнула от возмущения в ближайший куст. — Из-за него, гада, все порядочные и разбежались! Кого уволил, кто сам не стерпел!

Тамара горько улыбнулась.

— Баб Нюр, уж как-то вы его… очень жестоко. Мне кажется, он просто немного… недалекий. И самовлюбленный.

— Ничего не жестоко! Вот побудешь тут, сама все узнаешь! Господи, Боже мой! Это ж что на свете деется-то?! — Нюра всплеснула руками. — Врача не хватает, а хорошего доктора – в санитарки?! Да я за вас готова порваться! Ужас! Ужас, что творится!

Баба Нюра решительно подхватила свое ведро, швабру и пошла мыть полы, при этом не забывая причитать что-то себе под нос и время от времени истово креститься, как перед иконой.

Тамара Николаевна отработала всего ничего, несколько смен, но очень быстро, с профессиональной зоркостью, поняла, насколько же баба Нюра была права. В больнице царил… не просто бардак. Царил полный, системный разгром. Это был хаос, управляемый из кабинета заведующего. Люди сами, за свои деньги, приносили лекарства своим родственникам, которые лежали тут в палатах. Пациенты ложились в стационар… со своим постельным бельем, ибо казенное было в жутком состоянии.

О том, что давали в столовой под видом еды… Ну, об этом даже говорить не хотелось. Тамара не понимала только одного: это везде сейчас так? По всей стране? Или только у них, в этом отдельно взятом царстве Валентина Константиновича?

Как-то разговорилась с одним из немногих старых докторов, Юрием Сергеевичем. Тот устало, как-то безнадежно махнул рукой, смотря в окно на гаснущее небо.

— А у нас… у нас просто самый пик. Дно.

— А почему, Юрий Сергеевич? Чем мы отличаемся от других? Вот когда я здесь работала… такого беспредела не было! — не удержалась она.

— А потому, Тамарочка Николаевна… — он обернулся к ней, и в его глазах была бесконечная усталость. — Воровать-то нужно с умом! И когда есть из чего! А когда… когда не из чего красть, а очень хочется – вот это вот все и получается. Разворовывают последнее, до нитки.

— Да уж… А вы не первый, кто в этой больнице про воровство говорит. И почему все молчат? — прошептала она.

— Вы что… предлагаете пойти заявление написать? В прокуратуру? — Он горько усмехнулся. — Так это ж самоубийство! Ни у кого никаких реальных, железных доказательств нет! Одни разговоры. А бардак… бардак нынче везде. Я уж не удивлюсь, если наверху, в минздраве, давно не помнят, чего и когда они нам выделяли. Все идет в обход.

Тамара, вращаясь в низшем больничном звене, узнала много нового. Например, что теперь, оказывается, у больниц появились какие-то частные спонсоры. И они выделяют деньги на… всякое разное: на дорогие лекарства, на оборудование. А еще она узнала, что один из таких вот «благодетелей», главный спонсор, сейчас лежит здесь же. В самой-самой лучшей палате, которую срочно отремонтировали именно под него. Готовят ему отдельно, у него личная, самая квалифицированная медсестра… В общем, все по высшему разряду. Лишь бы он, не дай бог, не догадался, что в остальной больнице… ну, все очень, очень плохо и прогнило.

Хотя, как пожимали плечами девчонки-медсестры, ему-то уже, наверное, все равно, что тут вообще происходит. Потому что он… умирал. Врачи, заглядывая в глаза Валентину, боролись как могли. Меняли схемы, одно дорогущее лекарство на другое. Но лучше не становилось. Только хуже. Как сказала баба Нюра, вздыхая: «Жалко его, грешным делом… Хороший мужик, справедливый. Гонял нашего Валентина Почём зря, если что не так! А теперь, вишь ты, и сам лежит, от мира отрекшись…»

Тамара не удержалась, спросила, никак не могла понять:

— Так если у него столько денег… Чего же он не поедет лечиться за границу? В лучшие клиники?

— А он… Алексей Григорьевич, тот самый спонсор, будто рукой на себя махнул. Ничего не хочется ему, Томочка Николаевна. Ничего не интересно. Депрессия у него, говорят. И не старый ведь… точно не знаю, сколько, но пятидесяти-то, наверное, нет. Жалко.

Вечером, когда в отделении наступила мертвая, звенящая тишина после отбоя, Тамара, закончив с влажными уборками, решила сходить к нему в палату. Посмотреть на этого умирающего мецената. Ей было интересно посмотреть не просто на обреченного человека, нет. Дело тут было совсем в другом, глубоко профессиональном.

Еще в институте, а потом и в ординатуре, они с коллегами-энтузиастами ломали головы над экспериментальным протоколом лечения именно от этой редкой, стремительной болезни. Постепенно те, кто увлеченно думал и экспериментировал, как-то потихоньку отсеялись, погрузнев в быте, рутине и гонке за степенями. И к тому времени, когда все уже разлетелись по своим больницам и поликлиникам, эта тема оставалась навязчивой идеей, личной миссией только Тамары.

Конечно, одной, без поддержки института, без grants, продвинуть такое исследование на стадию клинических испытаний… это было из области чистой фантастики. Но она все равно, даже в тюрьме, в уме, возвращалась к своим записям, к этим сложнейшим расчетам. Там ведь не было ничего сверхъестественного, никакой магии. Просто очень-очень точно, ювелирно рассчитывались пропорции и последовательность введения разных, казалось бы, обычных, давно известных препаратов.

Образовывалась такая… уникальная, почти алхимическая гремучая смесь, балансирующая на самой грани допустимого, которая, по всем теоретическим выкладкам, должна была работать именно в том направлении, в каком было нужно. Вот только ни на ком она не апробировалась. Вообще. Поэтому сказать о побочных эффектах, о долгосрочных последствиях… никто ничего не мог. Полная terra incognita.

Она постучала в дверь его палаты едва слышно.

— Можно?

Мужчина на кровати медленно, с усилием повернул к ней голову. Его лицо было испещрено глубокими морщинами страдания, но глаза горели странным, не угасшим еще огнем.

— Да. Входите.

Тамара тихонько вошла, прикрыла за собой дверь и села на стул у кровати. Внимательно, по-врачебному вглядываясь, изучила его лицо, цвет кожи, состояние… Да. Все характерные признаки. Все точно так же, как они тогда, столько лет назад, углубленно изучали по медицинским атласам и статьям.

— Как вы себя чувствуете? — тихо спросила она.

— А вы как думаете? — Он окинул ее взглядом, в котором не было привычной для умирающих апатии. — Судя по халату, вы не мой лечащий врач. И даже не медсестра.

— Ну… формально — сейчас нет.

— Это как «формально»? — в его голосе прозвучал искренний интерес.

Тамара горько улыбнулась. Что ж, терять ей было нечего, кроме цепей унизительной должности.

— Наверное, я расскажу вам свою историю. Целиком. Чтобы вы… ну, не подумали про меня еще хуже, чем я того заслуживаю, и чтобы понять мой дальнейший поступок.

В глазах мужчины вспыхнуло что-то такое… живое, похожее на любопытство.

— Ну… это должно быть интересно. У меня как раз время есть. — Он слабо махнул рукой, указывая на окружающую его пустоту.

И она рассказала. Все. Про свою карьеру, про мужа-тирана, про сковороду, про суд, который не увидел за ее «истеричностью» систематических побоев, про семь лет за решеткой, про тетку и ее хрустальных лебедей, про Валентина и его «милость». Говорила она минут двадцать, может, больше. Закончила и замерла, чувствуя страшную опустошенность.

Мужчина, Алексей Григорьевич, тяжело выдохнул.

— Да уж… История. Достойна пера какого-нибудь писателя-драматурга. Жестко. И как вам… работается под началом этого Валентина? Все так же… плодотворно? — в его голосе прозвучала едкая ирония.

— А вы как думаете? — Она не выдержала, горько вздохнула. — По-хорошему, гнать его надо отсюда поганой метлой! Он уничтожает больницу!

— Но пусть этим занимаются другие? — уловил он ее мысль.

— А почему не вы? Вы же видите, что тут творится? Вы же вкладываете сюда деньги!

— Ну… то, что я вижу из этой палаты, меня, если честно, мало волнует. Я видел другое. И все же… я почти уверен, вы пришли ко мне не только затем, чтобы пожаловаться на начальство? Или чтобы собрать материал для жалобы?

— Нет! Что вы, нет! — она даже всплеснула руками. — Не жаловаться. Я даже не знаю, как… это объяснить, не показавшись сумасшедшей. Но, в общем…

И она изложила ему свою идею. Свой десятилетний труд. Теорию. Расчеты. Рассказала про препараты, которые нужно купить, а не выписывать со склада, чтобы никто не знал. Говорила она долго, технично, снова чувствуя себя не санитаркой, а доктором Орловой на консилиуме. Она даже почувствовала, как пересохло во рту от долгого монолога.

Алексей Григорьевич слушал, не перебивая. Затем кивнул на тумбочку.
— Там вода. Пейте. Вообще… это более чем интересно. Сколько там… мне ваши светила отводят? Месяц? Два?

— Ну… около того. Возможно, меньше. Простите за прямоту…

— Да перестаньте! Я же взрослый, больной, но трезвомыслящий человек. Чего уж там… жить, конечно, хочется. Но лучше уж попробовать, чем так вот просто сдаться. Итак, вопрос: через сколько я умру… если ваше лекарство не сработает?

— Я не знаю… Оно может не помочь. Вероятность есть. Но… убить — не может. Мы так все просчитывали. Теоретически. И… я до сих пор так думаю.

— То есть я ведь… ничего не теряю. Ну… совсем ничего. Правда ведь? Только приобретаю маленький, малюсенький шансик.

— Правда.

— Сколько времени нужно на курс?

— Всего три инъекции. С разрывом ровно в неделю. Это критично.

— Я согласен. Что вам нужно от меня прямо сейчас?

— Деньги. Нужно купить препараты. В аптеке. Они не очень дорогие, но… как вы понимаете… сейчас у меня просто нет на это средств.

— Дайте мне телефон. Мой где-то тут…

Он дрожащей, обессиленной рукой с трудом нажимал на экран, набирая номер своего помощника. Минут через десять телефон у Тамары в кармане тихо пискнул — пришло СМС о зачислении суммы, которой с лихвой хватало.

— Тогда до завтра. Я снова в ночную смену.

— До завтра, доктор Орлова, — сказал он, и в его глазах мелькнула тень надежды.

Вечером следующего дня, когда Тамара пришла на работу, ее на пороге служебного входа ждала не только баба Нюра с испуганным лицом. Ее ждал и сам Валентин Константинович, багровый от ярости, и еще один суровый мужчина в костюме. Ее вызвали в кабинет заведующего сразу, без лишних слов.

— Ну! Вот о чем ты только думала, а?! — Валентин Константинович аж подскочил к ней, тыча пальцем в лицо. Слюна брызгала из уголков его рта. — Я тебя… из жалости, из прошлых заслуг, на работу взял! А ты… Эх! Я дурак! Наивный, слепой идиот! Как же можно… верить человеку, который только что освободился из мест не столь отдаленных?! Я еле-еле уговорил наших уважаемых… спонсоров! Чтобы тебя снова за решетку не упекли! Благодари, что люди добрые! Это ж надо было такому додуматься! Воровать лекарства, на которые нам благотворители деньги выделяют! И, наверное, продавать потом! Вы же больных, нуждающихся в лечении, оставили без помощи! Немедленно вон из больницы! По статье вас уволю! Чтоб нигде больше ноги вашей не было!

Он не дал ей вставить ни единого слова, ни одного оправдания. Просто вытолкал из кабинета, швырнув ей в след ее же потрепанную сумочку. Только сейчас Тамара, словно ледяной водой окаченная, с ужасом поняла: да он ведь ее и нанимал-то только для этого! Чтобы сделать «козлом отпущения», спихнуть все свои махинации с дорогими лекарствами на бывшую сиделицу, на которую и так все смотрят с подозрением.

Слезы позора и бессилия тут же застили глаза. Она ринулась было к своей подсобке, где висел ее белый, уже привычный халат, чтобы переодеться и уйти. Но остановилась, как вкопанная. Алексей… Он-то при чем? Он ведь ждет ее! Сегодня вторая инъекция! А вдруг… вдруг первая уже начала действовать? Тогда он… он единственный, кто сможет навести тут порядок и восстановить справедливость! Она буквально влетела в его палату, нарушая все правила. Вытащила из кармана маленький, холодный сверток со шприцем.

— У нас всего несколько минут! Меня увольняют! — выдохнула она.

— Погодите… Что случилось? Вы… плакали? — он попытался приподняться на локте, и она заметила, что движение далось ему чуть легче, чем вчера.

— Долго рассказывать! Ваш помощник или кто он там… он, видимо, стал задавать вопросы о расходовании средств! И Валентин быстренько все… спихнул на меня! Сделал меня кражей лекарств! Алексей Григорьевич, у нас совсем нет времени! Если меня здесь сейчас увидят, меня просто… вышвырнут силой! Давайте руку! Не бойтесь! Главное – ничего не бойтесь! Доверьтесь мне!

Она быстро, дрожащими руками, обработала кожу, медленно ввела лекарство, молясь про себя, чтобы им никто не помешал. Первое время после укола должно быть немного тяжело, возможна слабость…

И как раз вовремя. Она уже закрывала за собой дверь в свою подсобку, чтобы снять халат и уйти, как из-за угла показалась целая… делегация. Во главе с Валентином и тем самым мужчиной в костюме. Они шли прямиком к палате Алексея. Зашли. Надолго там не задержались. Через несколько минут вышли, и Валентин с нескрываемым злорадством и облегчением бросил своему спутнику:

— Не волнуйтесь, все под контролем. Совсем недолго осталось нашему любимому пациенту. Увы. Болезнь, знаете ли, не щадит никого.

Мужчины что-то пробормотали в ответ и разошлись.

Утром, едва начался рабочий день, Валентин первым делом, потирая руки, направился в палату Алексея Григорьевича. Нужно же все подготовить к печальному исходу. Анализы посмотреть, документы оформить. Смерть ведь скоро придет, так что нужно документально подготовиться, чтобы потом к нему, к заведующему, не было никаких лишних вопросов от спонсоров.

Он вошел в палату, уже начав строить скорбную мину, и… замер на пороге. У него даже челюсть отвисла от изумления. Алексей Григорьевич сидел на кровати! И не просто сидел — он пил чай и смотрел в окно! Уже больше месяца, если не полутора, он не садился самостоятельно. Вообще. Он лежал, угасая.

— Здравствуйте, Валентин Константинович! — произнес Алексей вполне бодрым, уверенным голосом.

— Здравствуйте… — Валентин потер глаза, будто не веря происходящему. — Вы… как?..

— Неплохо. Невероятно неплохо, — улыбнулся Алексей. — Спал, представьте, почти всю ночь. И аппетит появился. Вы не могли бы прислать какую-нибудь санитарку? А лучше — санитара, помощней. Очень хочется принять душ. А самому мне, пока, еще тяжеловато.

Валентин молча, как-то ошарашенно, по-идиотски кивнул и буквально выскочил за дверь, на ходу доставая телефон.

Тамара ходила по маленькой гостиной теткиной квартиры из угла в угол, как тигрица в клетке. Сегодня… Сегодня ровно неделя после того укола. День третьей, заключительной инъекции. А если… Если он не приедет? Значит… Значит, не помогло? Или помогло, но он просто передумал, испугался? А вдруг… вдруг он адрес забыл? Ну как такое возможно, он же бизнесмен!

Тамара несколько раз начинала одевать пальто, потом снимала его и снова принималась мерить комнату шагами. Нервы были натянуты до предела. Наконец, тетка не выдержала.

— Томка! Сядь, успокойся! Не мельтеши ты перед глазами! Ну что ты как шило! Ты же сама говорила – мужчина серьезный, с головой. Если забыл адрес… найдет. В больнице возьмет. Так что сиди и жди! И молись, если умеешь… — она сделала паузу и добавила уже строго: — А вдруг все хуже стало? Вот тогда тебя, дуру, лет на двадцать посадят! За самолечение и нанесение вреда! Зачем ты вообще в эту авантюру ввязалась?!

Тетка только успела договорить свою гневную, но полную тревоги тираду, как прямо у дома, скрипнув тормозами, остановилась большая черная машина. Из-за руля ловко выскочил сам Алексей Григорьевич, обошел машину, открыл пассажирскую дверь… и помог выйти пожилому мужчине с докторским дипломатом в руках.

— Это он! Тетя, смотри, это он! Сам за рулем! И сам ходит, видишь?! — вскрикнула Тамара, вжимаясь в оконное стекло.

Тетка поправила очки и внимательно посмотрела. Хоть и старалась она всегда серьезной и строгой казаться, чтобы Тамарка не думала у нее остаться навечно, но все чаще ловила себя на мысли, что одной… одной жить очень тихо и очень пусто. А с Томой и обнимут, и поговорят, и выслушают, и борщ всегда вкуснее, когда не для одной себя варишь…

— Вижу… — тихо, с облегчением сказала тетка. — Молодец, Томка. Вылечила человека. Настоящий ты доктор.

После второго укола Алексей задержался у них на несколько часов. Пили чай с теткиным яблочным пирогом, разговаривали о жизни, о больнице, о планах. На третий, заключительный укол он приехал с утра. Да так до самого вечера и просидел. Рассказал во всех подробностях, как Валентина «поперли» с работы буквально за два дня, как в больнице все, потихоньку, начало перестраиваться на новый, честный лад, как он лично возглавил попечительский совет.

Вечером, перед уходом, он как-то смущенно, по-мальчишески, потупился и спросил:

— Тамара… а можно мне вас… ну, пригласить куда-нибудь? Не в больницу. В нормальное место. В ресторан, например?

Она посмотрела на него — здорового, сильного, с ясным взглядом. А потом тихо, опустив глаза, спросила:

— Вы ничего не забыли? Я же… судимая. Убийца. У меня пожизненное клеймо. Вам с такой не стыдно будет?

— А я… — Алексей улыбнулся своей новой, здоровой улыбкой. — А я в детстве у одноклассников бутерброды с колбасой из портфелей воровал. Мать одна воспитывала, трудно было. У всех свои скелеты в шкафу, Тамара.

Тома сначала удивленно посмотрела на него, а потом… рассмеялась. Так искренне, так заразительно и светло. Так давно, ой как давно она не смеялась по-настоящему.

— Ну… В таком случае… конечно, да. С огромным удовольствием.

А тетка, услышав это из кухни, отвела глаза к окну, за которым зажигались вечерние огни, и смахнула скупую, радостную слезу.

— Спасибо, Господи… — прошептала она. — Хорошая ты девка, Тома… Заслужила ты свое счастье. Заслужила сполна.