Надо Знать

Арсений стоял у окна номерного люкса двадцать второго этажа и смотрел на раскинувшийся внизу ночной мегаполис. Мириады огней сливались в золотые реки, текущие в никуда. Он чувствовал себя предателем, трусом и полнейшим идиотом. Завтра он должен был изменить жене. И самое ужасное было в том, что он вовсе не ликовал от предвкушения. Сердце сжималось в тисках тяжелого, холодного свинца. Но дальше так продолжаться не могло. Лучше уж это греховное падение, чем окончательно сойти с ума от внутреннего раздора.

С самого подросткового возраста в Арсении говорил какой-то древний, необъяснимый инстинкт. Его сердце замирало не от статных красавиц с обложек, а от девочек-дюймовочек. Невысокие, почти невесомые, с тонкими запястьями и хрупкими ключицами, похожие на перелетных птиц, готовых улететь от порыва ветра. Друзья подтрунивали над ним, говоря, что он, как щенок, падок на косточки. Арсений отмахивался, но внутри понимал – они правы. Это была его ахиллесова пята, его слабость, данная ему природой вопреки всякой логике.

Роскошные формы кинодив и фотомоделей оставляли его равнодушным. Но случайно встреченная в толпе девушка, чей рост едва достигал его плеча, в чьих глазах читалась беззащитность, могла заставить его сердце биться чаще. Вот таким «неправильным» он и получился у своих родителей.

Софию он встретил в библиотеке института. Она тянулась за книгой с верхней полки, и он, конечно же, помог. Она обернулась, и он утонул в бездонных серых глазах, оправленных в ореол темных ресниц. Она была точным воплощением его юношеской мечты: миниатюрная, изящная, с тихим, мелодичным голосом. Он женился на ней почти сразу после получения дипломов, испытывая иррациональный страх, что ее, такую прекрасную и хрупкую, у него непременно уведут. Надо ли говорить, что в реальности София, при всей ее миловидности, не имела толп поклонников? Именно из-за той самой хрупкости, что пленила его.

София была моложе его на три года. Высшего образования у нее не было – она окончила техникум пищевой промышленности и работала технологом на кондитерской фабрике. Ее руки всегда пахли ванилью и миндалем, и этот сладкий запах стал для Арсения синонимом дома. Он сам устроился в фирму, торгующую электронными компонентами, и быстро сделал неплохую карьеру.

Их ранний брак был словно сошел со страниц светлого романа. Родители с обеих сторон были молоды и полны сил, они помогли молодым внести первый взнос за уютную двухкомнатную квартиру на окраине города. Ипотека казалась не бременем, а общим делом, планы строились наполеоновские, и будущее виделось безоблачным и радужным.

Они жили душа в душу. Между ними не возникало ссор, все проблемы решались за чашкой чая с пирожными, которые София приносила с работы. Друзья смотрели на них с легкой завистью, называя идеальной парой.

Детей они не планировали, но и не избегали этой мысли. Просто жили и радовались друг другу. И когда на пятый год брака София забеременела, это стало самым счастливым и закономерным событием.

То, как ее хрупкое тело, одетое в сорок второй размер, сумело выносить и родить двух здоровых мальчиков, врачи называли маленьким чудом. Арсений, замирая от страха, смотрел на ее растущий живот, боясь, что она просто сломается под этой тяжестью. Но София оказалась сильнее, чем все думали. Родились Ярик и Лешка, два кричащих комочка счастья, ворвавшихся в их жизнь с циклонами бессонных ночей, памперсов и бесконечной стирки.

Мир сузился до размеров квартиры. Арсений исправно ходил на работу, но все остальное время посвящал семье. Он забыл, что значит встречаться с друзьями, смотреть футбол или просто спать дольше четырех часов подряд. И он был счастлив этой усталостью, этим хаосом, наполненным детским смехом и запахом детского питания.

Именно в этой суматохе он и пропустил момент, самый главный и необратимый. Он не заметил, как исчезла его дюймовочка.

Однажды утром, когда близнецы наконец-то стали спать всю ночь, а солнце заглянуло в спальню под недвусмысленным углом, он проснулся раньше жены и посмотрел на нее. По-настоящему посмотрел впервые за долгие месяцы. И не узнал.

София спала, разметав по подушке густые, темные волосы. Ее плечи, всегда такие узкие, стали шире, округлились. Линия спины плавно изгибалась к упругой, сильной талии и пышным бедрам, о которых он раньше и помыслить не мог. Это не была полнота. Это была женственность в ее самом зрелом, сочном, плодоносном проявлении. Сила материнства, отлитая в плоти.

И с ним случилось то, что всегда случалось при виде женщин, далеких от его юношеского идеала. Стеной выросла внутренняя глухая стена равнодушия. Мужская часть его натуры, примитивная и жестокая, молчала. Он по-прежнему любил Софию – ее ум, ее доброту, ее смех, ее руки, умевшие так нежно гладить его по голове после тяжелого дня. Но то первобытное влечение, что когда-то заставляло его кровь бежать быстрее, исчезло. Испарилось.

Он пытался бороться с собой. Кричал сам себе в мыслях, что он подлец и неблагодарная скотина. Что он имеет семью, любящую жену, прекрасных детей, и его мозги не должны засоряться такой ерундой. Но его тело отказывалось его слушать. Оно тосковало по хрупкости, по беззащитности, по тому самому типу, который был для него наркотиком.

И в этот самый момент на работу, в соседний отдел, пришла новенькая. Лика.

Увидев ее в коридоре, Арсений literally врос в пол. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Она была живым воплощением его прошлого. Тонкая, как тростинка, с острыми локтями и тонкой шеей, она казалась точной копией Софии пятилетней давности. Той самой, которую он так безумно любил.

С этого дня его жизнь превратилась в ад. Он метался между двумя полюсами: дома его ждала реальная, настоящая любовь – его семья, его сыновья, его София, которая начала замечать его холодность и тихо страдала, не понимая причины. А на работе его ждал призрак, наваждение, воплощение его глупого, неистребимого идеала.

Лика быстро все поняла. Она была не слепа и видела его восхищенный, потерянный взгляд. Она знала, что он женат, но, видимо, считала это незначительной деталью. Она ловила его взгляд и улыбалась особой, обещающей улыбкой. Она как будто говорила: «Я знаю, чего ты хочешь. И это возможно».

И вот настал тот самый, страшный и манящий момент. Руководство отправило их вдвоем на трехдневный отраслевой симпозиум в другой город. Все было предрешено. Номера в одном отеле. Коллеги, которые наверняка найдут, чем заняться вечером. И возможность, которой, как шептала ему похоть, нельзя было упускать.

«Виктор из планового будет всю ночь в баре, а я поселюсь с Аней, она точно сбежит к своему молодому человеку. Мы взрослые люди, Арсений, сколько можно прятаться от себя?» — сказала Лика, и ее слова прозвучали как приговор.

Он согласился. Он сказал себе: да, я ужасный человек. Но maybe, совершив это, я выбью эту дурь из головы. Может, это наваждение рассеется, когда я прикоснусь к нему. В конце концов, она же так похожа на ту, прежнюю Софию. Это как бы и не измена вовсе, а возвращение в прошлое.

Симпозиум был мучительно скучным. Арсений не слышал ни слова из докладов. Он видел только ее профиль, ее тонкие пальцы, поправляющие прядь волос. Его сердце колотилось как сумасшедшее.

И вот последнее заседание закончилось. Лика подошла к нему так близко, что он почувствовал запах ее духов – легкий, цветочный, совсем не похожий на сладковатый ванильный дух Софии.
«Пошли сейчас же. Аня уже ушла. У нас мало времени», — прошептала она.

И он пошел. Его ноги были ватными, а в горле стоял ком. Он решился.

Номер был стандартным, безликим: ковер, двое кроватей, прикроватные тумбочки, телевизор. Дверь щелкнула, и Лика сразу же прижалась к нему, обвив его шею руками. Арсений почувствовал паническую неловкость. Его тело напряглось. Чтобы как-то разрядить обстановку, он, по старой домашней привычке, игриво ткнул ее двумя указательными пальцами в бока.

Она взвизгнула не ожидаемо весело, а раздраженно и резко: «Ай! Перестань! Я не выношу щекотки!»

Арсений отпрянул, словно обжегшись. Его София всегда отвечала на такие ласки счастливым, смущенным смешком и ответной атакой. Почему здесь все по-другому?

Лика, недовольно надув губы, отцепилась от него. «Расслабься, я быстро», — бросила она уже более мягко и скрылась в ванной.

Звук льющейся воды казался ему оглушительным. Он снял галстук, чувствуя себя последним подлецом. Руки дрожали. Он пытался представить себе, что делают сейчас его сыновья, о чем думает София… но мысли путались и рвались.

Дверь ванной открылась. Лика вышла в коротком шелковом халатике, из-под которого виднелись стройные ноги. И снова волна желания накатила на него, затмив на мгновение муки совести. Он начал торопливо расстегивать рубашку. Она была дорогой, с массивными запонками – подарок родителей на последний юбилей. Запонки были не простые, а с гравировкой, одна из тех немногих дорогих вещей, что он себе позволял.

И в этот самый момент в дверь постучали.

Лика, нахмурившись, приоткрыла дверь. За дверью послышался голос их начальника, звавший всех в бар «для нетворкинга». Лика, сладко улыбаясь, сослалась на головную боль. Дверь закрылась.

«Чего же ты медлишь?» — с легким укором спросила она, подходя к нему.

Арсений снова вернулся к своим запонкам. Его пальцы, обычно такие ловкие, вдруг одеревенели. Одна запонка выскользнула, звякнула об пол и закатилась куда-то под кровать.

Вот он, кульминационный момент его падения, и он ползает на коленях по гостиничному ковру в поисках дурацкой запонки! Он чувствовал себя унизительно глупо. Наконец, металлический кружок был найден у самой стены.

Он встал, пытаясь сохранить остатки достоинства, и принялся справляться с молнией на брюках. И тут молния заела намертво. Он дергал безнадежно застягнутую собачку, и пот выступил у него на лбу. Лика смотрела на него с странной улыбкой – смесью нетерпения и жалости.

И снова стук в дверь. На этот раз громкий и настойчивый.
«Обслуживание номера!» — прокричал бодрый молодой голос.

Арсений, не думая, рявкнул в ответ: «Мы ничего не заказывали!»

За дверью послышалось смущенное бормотание: «Ой, блин… Это же триста двенадцатый? А я нуждаюсь… нужна… триста двадцать первая! Сорри, парни, второй день на работе!»

Лика нервно рассмеялась. Арсений с новой силой дернул за молнию. Безрезультатно.

И тогда в дверь постучали в третий раз. Но это был уже не стук, а настоящий барабанный бой. Пьяный, заплетающийся голос гудел за дверью:
«Д-даш… Дашка тут? Мне нудна… нужна Дашка! Дарья Селив-селиванова! Где она?»

«Здесь нет никакой Дашки!» — почти завизжала Лика, теряя последнее самообладание.

«К-как нет? А где ж она?» — искренне недоумевал пьяный голос.

«Пошел вон! Оставь нас в покое!» — заорал Арсений, и в его крике была вся накопившаяся злость – на себя, на ситуацию, на эту дурацкую запонку и на злополучную молнию.

За дверью наступила тишина, затем послышались невнятные извинения и удаляющиеся шаги.

Тишина в номере стала звенящей. Арсений стоял, опустив голову, с расстегнутой рубашкой, торчащей из неподдающихся брюк. Он посмотрел на Лику. На ее идеальные, но чужие черты. И не почувствовал ровным счетом ничего. Ни капли того вожделения, что довело его до этой комнаты.

Вместо этого его накрыла волна такой вселенской, оглушающей нелепости происходящего. Он, Арсений, уважаемый специалист, любящий отец, примерный семьянин, стоит в гостиничном номере с чужой женщиной, его молния заела, по полу раскатывается подарок родителей, а у дверей ищут какую-то мифическую Дарью Селиванову.

Это был не рок. Это был самый настоящий фарс. Грубый, пошлый, кричащий знак свыше.

Он медленно, почти автоматически начал заправлять рубашку.
«Прости, Лика. Ничего не выйдет. Я не могу. Я… я не имею права».

Она смотрела на него с холодным любопытством.
«Объясни мне тогда одно. Мне казалось, твой тип – это я. Худенькие, маленькие. Почему же ты тогда женился на Софии? Она же теперь… ну, знаешь… пышка».

Арсений закрыл глаза. Внутри него вспыхнула картина: София в белом свадебном платье, похожая на фарфоровую куколку. А потом другая: София, спящая рядом с ним, сильная, теплая, пахнущая молоком и детским кремом. Его София. Его единственная.
«Наверное, потому, что она – это София. Другой такой нет во всей Вселенной. И я, кажется, только сейчас понял, что меня привлекают вовсе не «дюймовочки». Меня привлекает Любовь. А она имеет единственное имя и единственный образ».

Лика вздохнула. «Жаль. Ты мне нравился. Но, видимо, не судьба».

«Нет, — тихо, но очень четко сказал Арсений. — Это и есть судьба. Та самая, что вовремя подставляет ногу, когда ты идешь прямиком в пропасть».

Он вышел из номера, не оглядываясь. Он дышал полной грудью. Он чувствовал, как с него спадают оковы, как разум проясняется, а сердце, наконец-то, начинает биться в правильном, единственно верном ритме. Он мысленно благодарил кого-то там, наверху, за неопытного портье, за общительного шефа, за врезавшуюся молнию, за юбилейные запонки и за пьяного поклонника неведомой Даши. Вселенная расставила все точки над i самым наглядным образом.

Домой он приехал глубокой ночью. В квартире горел свет. София сидела в гостиной, на диване, поджав под себя ноги. Она смотрела какой-то тихий старый фильм, но по ее лицу он понял – она не спала, ожидая его. В ее глазах читался немой вопрос и тень тревоги.

«Ну как, семинар?» — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Арсений подошел к дивану, опустился перед ней на колени и взял ее руки в свои. Они были теплыми и чуть шершавыми от постоянной работы с тестом.
«Невыносимо скучный. Я соскучился до боли в сердце. Мне не хватало тебя каждую секунду», — сказал он, и каждое слово было чистейшей правдой, идущей из самой глубины его очищенной души.

Он посмотрел на нее – настоящую, живую, свою. На ее пышные волосы, собранные в небрежный пучок, на ее полные, добрые руки, на ее сильное, прекрасное тело, подарившее ему двух сыновей. И его переполнила такая волна нежности, благодарности и страсти, что он не удержался и по-своему, как бывало раньше, игриво ткнул ее пальцами в бок.

София взвизгнула. Но не так, как Лика. Она залилась счастливым, радостным, немного смущенным смехом, каким смеются только дома, только самые близкие люди. И тут же ответила ему тем же.

И в этот миг Арсений понял, что его мурашки по коже, его дрожь восторга и счастья вызывало вовсе не хрупкое изящество. Его истинным наркотиком, его единственным идеалом был этот смех. Ее смех. Смех его жены. И больше ему ничего не было нужно.

Тишина в квартире была гнетущей, густой, как кисель, и такой же липкой. Её нарушал лишь тихий скрежет вилки по краю почти пустой тарелки. За столом сидела маленькая девятилетняя девочка, и взгляд её был прикован к единственной ложке картофельного пюре, размазанной по тарелке тонким, жалким слоем. Это зрелище разрывало сердце на части, ведь ещё несколько часов назад вся кухня была наполнена умопомрачительным ароматом жареных котлет. Девочка сама видела, как её бабушка, Вероника Павловна, стояла у плиты. Но теперь от тех котлет не осталось и следа, лишь этот несчастный след на тарелке.

Вероника Павловна, женщина с тугой седой пучком и холодными, стальными глазами, смотрела на внучку с нескрываемым раздражением. Казалось, само присутствие ребёнка в доме доставляло ей физическую боль.

– Ну что уставилась, как будто тебя никогда не кормили? – её голос прозвучал резко, нарушая тишину, как удар хлыста. – Ешь, что дают. Не ребёнок, а сущее наказание! Вырастишь вся в мамашу, и потом будешь какой-нибудь несчастной женщине трепать нервы, как мамаша твоя мне треплет!

Девочку звали Соня. Ей было уже девять, и её чистое, неиспорченное сердце уже научилось разделять добро и зло, искренность и фальшь. Она прекрасно понимала, что слова Вероники Павловны – это яд, предназначенный и для неё, и для её мамы. Мама, любимая, добрая мама, всегда просила не обращать внимания на ворчание бабушки, говоря, что у старых людей бывает тяжёлый характер. Но как можно не обращать внимания, когда каждое слово ранит, как иголка? Дети – самые честные существа на свете, они не умеют носить маски и притворяться, что не чувствуют боли.

Соня сделала глубокий вдох, собираясь с духом. Её маленький желудок сводило от голода, а перед глазами стояли сочные, румяные котлеты.

– Вероника Павловна, – тихо, почти шёпотом начала она, – а можно мне, пожалуйста, хоть одну котлетку? Или пюре добавить? Вы положили совсем мало, я этим не наемся.

Женщина фыркнула, и её лицо исказилось гримасой брезгливости.

– Мало?! – взвизгнула она. – Ты на себя в зеркало когда-нибудь смотрела? Лишнего веса больше, чем у бегемота! Хватит с тебя и этого! Пора худеть, а не обжираться!

Слёзы выступили на глазах у Сони, но она смахнула их тыльной стороной ладони, вспомнив наказ мамы быть сильной.

– Но мама говорила, что я должна всегда говорить, если мне чего-то не хватает. Мне правда мало, и я очень хочу котлету, – уже смелее проговорила девочка, в её голосе звучала не детская настойчивость, рождённая справедливым чувством голода.

Вероника Павловна вскочила со стула. Её лицо побагровело от злости.

– Котлету захотела? Ах ты неблагодарная! Будет тебе котлета! Вставай из-за стола и марш в свою комнату! Раз есть время болтать, значит, наелась! И вообще, знаешь, на чьи деньги вся эта еда куплена? На деньги моего сына! Я для него старалась, котлеты для него жарила, а не для тебя! Чужого ребёнка кормить мой сын не обязан!

Она резко схватила Соню за тонкое запястье, с такой силой, что у девочки тут же выступили красные следы от её пальцев. Грубо стащив её со стула, она с силой развернула в сторону коридора. Соне показалось, что вот-вот последует подзатыльник или пинок, но женщина лишь с силой подтолкнула её в спину. Испуганная, униженная, с комом обидных слёз в горле, Сона бросилась в свою комнату, захлопнула дверь и забралась на кровать, зарывшись лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания.

Она хотела написать маме, пожаловаться, попросить о помощи, но с ужасом поняла, что оставила телефон на кухонном столе. Возвращаться было страшно, просто до дрожи в коленках. Кто знает, что ещё придёт в голову этой злой, страшной женщине? Она скрипела зубами и метала громовые молнии взглядом в стену. Таких людей Соня никогда раньше не встречала. В эту минуту её сердце сжалось от острой, физической тоски по своей настоящей бабушке, по Галине Сергеевне. Та всегда была добра, всегда с любовью совала в руки пирожки, шутливо ворча, что щёки у внучки стали слишком худыми, и надо это срочно исправить. Вероника Павловна была её полной, ужасающей противоположностью. Оставаться с ней наедине не хотелось категорически.

Весь бесконечно длинный день Соня просидела в комнате, боясь выйти даже в туалет. Она боялась нарваться на новый взрыв ярости. Это напоминало ей сказку про Малышa и Карлсона, где была настоящая домомучительница. Но та фрекен Бок в итоге оказалась доброй, а Вероника Павловна, или «бабушка Вера», как ей было строго-настрого запрещено её называть, вряд ли когда-нибудь оттает. Может, она стала такой из-за своей работы с химикатами, на которую она часто ссылалась? Может, они отравили не только её тело, но и душу?

Вечером, наконец, вернулась с работы мама Сони, Анна. Она была взволнована и встревожена, ведь дочь весь день не отвечала на сообщения. Но не успела она даже снять пальто, как на пороге кухни появилась Вероника Павловна.

– Анна, наконец-то! С твоей Соней всё в порядке, если тебя это хоть сколько-то интересует, – начала она с фальшивым вздохом. – Весь день нервы мне трепала, от еды отказывалась, капризничала, плюнула на мои котлеты и заперлась в комнате. Тебе нужно быть с ней построже! Совсем ребёнка разбаловала, а теперь другие должны отдуваться!

В этот момент с работы вернулся и муж Анны, Артём. Мужчина, уставший, но сразу насторожившийся из-за гнетущей атмосферы в доме, поспешил узнать, в чём дело. И Вероника Павловна тут же начала свой спектакль. Она жаловалась, рыдала, заламывала руки и рассказывала, какое невыносимое наказание – эта девочка, какая она неблагодарная и невоспитанная. Все свои слова она приправляла глубокими, страдальческими вздохами и даже выдавила пару искусственных слёз для большей правдоподобности.

– Странно, мама, – растерянно пожал плечами Артём, – Соня всегда была очень спокойным и послушным ребёнком. Никогда не было с ней таких проблем.

Анна, не слушая больше, постучала в дверь комнаты дочери. Дверь отворилась, и на пороге появилась бледная, с заплаканными глазами Соня. Она молча бросилась матери на шею и разрыдался, прижавшись к самому дорогому человеку на свете. Её желудок предательски и болезненно урчал от голода. Она была измотана морально и физически после дня, проведённого в страхе и одиночестве.

– Милая моя девочка, что случилось? Почему ты отказалась от еды? – тихо, ласково спросила Анна, садясь с дочерью на кровать и обнимая её худенькие плечи.

В этот момент в комнату снова вошла Вероника Павловна. Она встала в позу, подбоченилась, и её взгляд, полный ненависти и угрозы, впился в Соню. Этот взгляд без слов кричал: «Попробуй только нажаловаться, попробуй сказать правду – тебе же хуже будет».

Соне стало страшно. Ужасно страшно. Она не хотела врать маме, самому родному человеку. Но она до ужаса боялась гнева этой женщины. Поверит ли ей мама? Поверит ли Артём? Или все примут сторону «несчастной, больной бабушки»?

– Я… я не отказывалась, – прошептала она дрожащим, прерывающимся от слёз голосом. Но тут же вспомнила слова своей настоящей бабушки, Галины Сергеевны: «Страх – это плохо, солнышко. Никогда не молчи о своей боли. Правда всегда должна быть сказана вслух».

– Вы только посмотрите на неё! – снова заверещала Вероника Павловна. – Врёт и глазом не моргнёт! Что ты ещё успела там нафантазировать про меня? Говорила тебе, что за враньё в старину язык отрезали?

И в этот момент страх внутри Сони куда-то исчез. Его словно сдуло тёплым ветром материнской любви и поддержки, которую она чувствовала в объятиях Анны. Мама верила ей, она чувствовала это каждой клеточкой своего маленького сердца.

– Тогда вы бы давно уже без языка остались! – неожиданно твёрдо и громко выпалила Соня, глядя на Веронику Павловну прямо в глаза. – А мне нечего стыдиться, потому что я говорю правду!

Эффект был мгновенным. Вероника Павловна с театральным воплем схватилась за сердце, закатила глаза и начала сползать на пол, охая и причитая, что у неё сейчас будет приступ, что её доводят до могилы, требуя от сына немедленно помочь ей, спасти её от этого монстра в образе ребёнка.

Артём бросился к матери, подхватил её и повёл на кухню, бросая на Анну и Соню уничтожающие, полные упрёка взгляды. В комнате снова остались только мать и дочь.

– Доченька, милая, – очень осторожно спросила Анна, гладя Соню по волосам, – она правда… правда так с тобой говорила? Так тебя обзывала?

Соня лишь молча кивнула, и снова хлынули слёзы. Она показала матери своё запястье, где уже проступал синеватый след от грубых пальцев Вероники Павловны. Анна вздрогнула, её собственное сердце сжалось от боли и гнева. Она поняла всё. Поняла, что оставлять дочь с этой женщиной больше нельзя ни на секунду.

– Всё, малыш, всё, успокойся. Я поговорю с Артёмом. Завтра мой выходной, я буду с тобой, а потом… потом приедет бабушка Галя. Ты ведь очень её ждёшь?

Лицо Сони озарилось слабой, но самой настоящей улыбкой через слёзы. Она кивнула. Она была уже достаточно взрослой, чтобы оставаться одной, но в последнее время в их районе участились кражи, и Анна сильно переживала. На лето она изначально договорилась с Галиной Сергеевной, но Артём настоял, чтобы помощь предлагала его мать. И вот результат. Его мать не хотела помогать, она хотела властвовать и мучить. И при этом не отказалась от денег, которые им с Артёмом пришлось заплатить, в то время как Галина Сергеевна помогала всегда просто из любви.

Накормив наконец дочь досыта, уложив её спать и долго сидя у её кровати, пока дыхание Сони не стало ровным и спокойным, Анна приняла душ. Она ждала мужа, надеясь на серьёзный разговор. Но он пришёл в спальню очень поздно, его лицо было мрачным и закрытым.

– Маме плохо, очень плохо, – без предисловий начал он. – Еле привели в чувство. Твоя дочь должна будет завтра же извиниться перед ней. Мама бы никогда не сказала таких слов, она же взрослый человек и понимает, что ребёнок всё может пересказать.

– Ты серьёзно, Артём? – Анна не могла поверить своим ушам. – Ты думаешь, моей девятилетней дочери есть резон придумывать такие ужасные вещи? А у твоей матери ни единого повода для этого нет? Посмотри на руку Сони! Посмотри на синяк! Это ненормально!

– А то, что у моей матери из-за этого спектакля чуть сердечный приступ не случился – это нормально? – холодно парировал он.

Анна стиснула зубы. Ей хотелось кричать, что его мать – профессиональная актриса и манипулятор, что это далеко не первый её спектакль. Но все слова застревали комом в горле. Она поняла, что доказывать что-то этому человеку, ослеплённому сыновним долгом и жалостью, бесполезно. В эту секунду она захотела лишь одного – защитить своего ребёнка.

– Артём, пусть твоя мама завтра же уезжает к себе. Они не сошлись характерами. Это факт. За Соней будет присматривать Галина Сергеевна.

– Нет! – отрезал он ледяным тоном, не оставляя пространства для дискуссии. – Чужой человек мне в квартире не нужен. Ты что, до сих пор любишь своего покойного мужа? Поэтому так пляшешь под дудку его матери и мою всячески третируешь? Чтобы и мысли не было! Галина Сергеевна больше не переступит порог этого дома. Это моё окончательное решение. Я буду спать сегодня в гостиной, на диване, чтобы быть рядом с мамой, если ей снова станет плохо.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Анна сидела на кровати и смотрела на закрытую дверь, не в силах понять, что только что произошло. Его ревность к прошлому, его слепая, губительная вера в мать… Какой сердечный приступ? Она же прекрасно видела, что та притворяется! В эту ночь Анна не сомкнула глаз.

Утром Артём, не глядя в глаза жене, подтвердил, что не намерен ничего менять в своём решении. Пусть либо Соня остаётся с его матерью, либо сидит дома одна. С самой Соней он в тот день не сказал ни слова, игнорируя её, и до Анны наконец дошла простая и страшная истина: её дочь здесь лишняя. А раз лишняя её кровинка, то и ей самой в этом доме больше не место.

Но куда идти? Своего жилья у неё не было. После смерти отца всё наследство забрала старшая сестра, оставив Анну ни с чем. С первым мужем они строили планы, мечтали об ипотеке, но не успели… Он трагически погиб. Какое-то время они с Соней жили у Галины Сергеевны, потом снимали маленькую квартирку, а два года назад она встретила Артёма. Поторопилась выйти замуж, испугавшись одиночества, желая дать дочери полноценную семью. И теперь горько в этом раскаивалась. Она поняла, что пора ставить жирную, окончательную точку там, где она годами ставила многоточия, наивно надеясь, что всё как-нибудь само утрясётся и наладится.

– Мамочка, а почему ты складываешь вещи в чемодан? – испуганно спросила Соня, заглядывая в спальню.

– Мы уезжаем отсюда, моя хорошая.

– Куда? – глаза девочки округлились от удивления и непонятной тревоги.

– Пока не знаю. Наверное, к бабушке Гале? А там видно будет. Пора нам, дочка, обзаводиться своим собственным углом.

– А папа Артём? Ты его больше не любишь?

Анна присела перед дочерью и посмотрела ей в глаза. Полюбить ли Артёма? Она уважала его, ценила как опору, испытывала симпатию, но той всепоглощающей, настоящей любви, какую она знала когда-то, здесь не было. И, как оказалось, это было к лучшему. Ведь и он её не любил.

– Он не любит нас, солнышко. А раз так, нам здесь нечего делать.

Вероника Павловна в тот день из своей комнаты не выходила, изображая умирающую жертву. Она пару раз выскакивала на кухню, думая, что её не слышат, и Анне становилось от этого ещё более противно и горько.

Раздался звонок от Артёма. Он требовал, чтобы жена немедленно занялась его матерью, накормила её, прибралась.

– Ты целый день на неё внимания не обращаешь, а у неё даже стакана воды нет! Что это за отношение, Анна? Своей бывшей свекрови ты бы, конечно, прыгала вокруг, как клоун!

Анна ничего не ответила. Она просто сбросила вызов и продолжила собирать вещи. Спорить и что-то доказывать уже не было ни сил, ни желания.

Такси довезло их до знакомого подъезда. Галина Сергеевна, открыв дверь и увидев их с чемоданом, ничего не спросила, просто обняла обеих и впустила в дом.

Выслушав всю историю, она не стала осуждать или давать советы. Она просто покачала головой, а потом обняла Анну ещё раз.

– Доченька моя, ты всё правильно сделала, что приехала. После смерти моего Сереженьки вы с Соней – вся моя семья. Вот и хорошо. Поживёте тут, успокоитесь, всё обдумаете. Если решишь разводиться – мы всегда найдём выход. У нас есть старая дача, отец Сергея её очень любил, но сейчас она пустует. Можно её продать, продать и эту мою квартиру, купить мне маленькую студию, а вам с Соней что-то скромное, но своё. Не дворец, конечно, но крыша над головой будет своя. А я вам всегда помогу. Я так люблю проводить время с моей внучкой.

Анна смотрела на свою бывшую свекровь, и на её глаза снова наворачивались слёзы, но теперь это были слёзы облегчения и благодарности. Говорят, все свекрови – злодейки, но перед ней был живой опровергающий пример. Она даже на мгновение задумалась: а может, это она сама была плоха по отношению к Вере Павловне? Но нет. Та женщина с самого начала была против неё, против её ребёнка, и в итоге просто выжила их из дома.

Артём, узнав, что жена ушла, не стал устраивать сцен. Он холодно согласился на развод, заявив, что его мама была права, называя Анну его главной ошибкой в жизни. Анна не стала спорить. Ей нужно было лишь одно – свобода и покой для себя и своей дочери.

Вероника Павловна с триумфом переехала к сыну, а свою квартиру сдала. Она заявила, что на одну пенсию жить тяжело, и сын просто обязан её содержать. Однако её ждало разочарование. Оказалось, что Артём выплачивал большой кредит за машину и не мог обеспечить ей роскошную жизнь. И если раньше она думала, что это он наполняет холодильник до отказа, то теперь поняла, чьими трудами и экономией это на самом деле делалось.

Галина Сергеевна настаивала на скорейшей продаже имущества, но Анна уговорила её не спешить. Они решили пожить втроём какое-то время: так и за Соней присмотр, и можно копить деньги, не обременяя пожилую женщину. Главное, что сейчас они были вместе. В тишине и безопасности, за закрытой от злобы и непонимания дверью. Анна знала точно, что крест на личной жизни она ставить не будет. Но в следующий раз она будет смотреть не только на мужчину, но и внимательнее всматриваться в его отношения с матерью. Чтобы больше никогда не обжечься. Чтобы тихих слёз за закрытой дверью в их жизни больше никогда не было.

Владимир ощущал, как земля под ногами будто пружинит от счастья. Не от спиртного, нет – от того самого, чистого и светлого чувства, которое переполняло его с самого утра. Сегодня был его день. День, которого он ждал два долгих года, глотая пыль армейских учебок и зачитывая до дыр конверты с заветным деревенским адресом.

Два месяца как он вернулся в родную Озерки, и вот теперь, в этот хрустально-морозный январский день, всё должно было достигнуть своего апогея. Свадьба.

Его невеста, Шурочка, его ненаглядная, его ждала. Каждое её письмо было бесценным сокровищем. Он помнил каждую строчку, каждый клочок бумаги, пахнущий её духами. А в конце – всегда одно и то же: «Жду ответа, как соловей лета». И след – самый дорогой на свете автограф – отпечаток её губ, алый, словно капелька зари, аккуратно поставленный помадой. Он хранил эти письма в армейском снаряжении, как талисман.

В родительском доме Володи царил предпраздничный хаос, пахший пирогами и воском. В большой горнице, выметенной до блеска, стояли составленные буквой «Г» столы, застеленные новенькой, скрипящей клеёнкой с едва уловимым запахом резины. Вдоль них – импровизированные лавки: добротные, отполированные временем доски, уложенные на табуреты и прикрытые домоткаными половиками с традиционным жар-птицами и петухами. Всё дышало уютом, трудолюбием и ожиданием большого торжества.

Вот и сам жених, Владимир, в новом, чуть тесноватом пиджаке, с гвоздикой в петлице, уже в сборе с дружками. Пора – ехать выкупать невесту. А жила-то Шурочка рядом, через дорогу наискосок, в таком же аккуратном домике под резными наличниками. Выкуп прошёл шумно и весело. Подружки невесты, румяные, в нарядных платочках, с хитрой искоркой в глазах, заставили его и спеть, и силушкой богатырской похвастаться, и мелкие монетки с конфетами-подушечками им выложить. Наконец-то порог тёщиной горницы был переступлен.

Тёща, Анна Степановна, женщина кряжистая, с руками, знающими толк и в работе, и в доме, встретила их сияющей улыбкой. Володя, краснея, вручил ей главный тёщин подарок – огромный цветастый платок с длинными, переливающимися шелковистыми кистями. Та ахнула, повертела его в руках, и тут же повязала на плечи, захватив жениха в объятия.

— Садись, зятёк дорогой, садитесь, орлы мои ясные! — засуетилась она, усаживая гостей за стол. — Ну-ка, откушайте матушкиного угощеньица! Сама гнала, ядрёная получилась! Лучше всякой вашей городской!

И она с гордым видом поставила на стол графин с мутноватой жидкостью, от которой в воздухе сразу же поплыл терпкий, сивушный дух.

Шурочка, сидевшая рядом в ослепительно белом платье, похожая на нежнейший цветок, поморщилась.
— Мама, что ты?! — с искренним ужасом в голосе воскликнула она. — Брось ты эту свою вонючку! Вон и водка хорошая есть, и вино портвейн! Гостей позоришь!

— Что ты, дочка, язык-то чешешь? — ничуть не смутившись, парировала Анна Степановна. — Свадьба-то два дня, а то и третий прихватит, успеют они твою водку с вином испить! А моего самогоночку пусть попробуют, чтоб знали, какая на Озерках житьё-бытьё крепкое да хлебосольное!

Нельзя было отказать тёще в такой момент. Под общий одобрительный гул дружков Владимир сделал первый глоток. Напиток обжёг горло, ударил в нос, а его аромат был столь насыщенным и своеобразным, что на мгновение перехватило дыхание. Но крепость его не вызывала сомнений – «крепучая зараза!», — мысленно одобрил Володя, стараясь не скривиться.

Выпили. Сперва – за невесту, её красоту и верность. Потом – за родителей, за их здоровье. Затем – за светлое будущее, за молодых. С каждой новой стопкой внутренний жар разливался по телу, а голова начинала приятно и тревожно кружиться.

Дальше был поход в сельсовет для регистрации брака. Дорога туда запомнилась Владимиру смутно: он шагал, громко оря во всё горло новомодную песню, которую подхватили дружки: «А это свадьба, свадьба пела и плясала…». Ноги уже слегка заплетались, но настроение было поднебесное. Морозный воздух, вроде бы, немного протрезвил его, вернул ясность мысли.

Наконец, они снова дома, за главным свадебным столом. Шурочка, сверкая глазами, сразу же взяла ситуацию под контроль.
— Всё, мой милый, хватит с тебя, — строго сказала она, убирая от Володи стопку. — Теперь ты должен быть красивым и трезвым женихом.

Он и не спорил. Тёщин самогон, который сначала грел, теперь встал внутри тяжёлым, неподвижным колом. От него мутило, во рту стоял стойкий привкус чего-то кисло-хлебного, и самочувствие было, мягко говоря, поганеньким. Он сидел, улыбался во весь рот, пытался есть заливное и пироги с капустой, но еда не лезла.

Гости же, ещё не успевшие как следует захмелеть, активно угощались, шутили, смеялись. И вот один из дядьёв, разгорячённый, ударил кулаком по столу:
— Да что ж это мы притихли? Молодые-то сидят! Разве так можно? Горько!

— Горько! Горько-о-о! — подхватил хор голосов. Стучали ложки о стаканы, требуя традиционного действия.

Владимир и Шурочка поднялись. Она застенчиво опустила глаза, прикрыв лицо фатой – прозрачной дымкой, сквозь которую сияли её счастливые губы. Володя наклонился, чтобы коснуться их своими. Он видел её закрытые ресницы, чувствовал её тёплое дыхание…

И в этот самый, самый пиковый, самый долгожданный миг тёщин самогон, дремавший до поры в глубинах его организма, внезапно проснулся. Могучий, неукротимый вал поднялся из желудка к горлу. Остановить этот естественный, стремительный и абсолютно неподконтрольный процесс очищения организма от ядрёного зелья было решительно невозможно!

Всё произошло мгновенно. Стыд. Ужас. Громкая, неловкая тишина, наступившая вместо криков «Горько!». И… всеобщий, сдержанный сначала, а потом всё более нарастающий хохот. Гости, решив, что жених просто перебрал, отнеслись к казусу с пониманием – бывает.

Но не невеста. Шурочка отпрянула, глядя на пятна на своём ослепительном, только что идеальном платье. В её глазах читался не просто испуг, а настоящая трагедия, вселенское горе. Со слезами на глазах она выскочила из-за стола и убежала в соседнюю комнату.

Началась суета. Две матери – его и её – бросились утешать плачущую невесту, суетились вокруг испорченного платья. Его быстро застирали в тазу и повесили сушиться над горячей печкой, от которой тут же потянуло паром и мыльной пеной. Шурочке предлагали надеть что-то другое, но она была непреклонна, сквозь рыдания твердя: «Только белое! На свадьбе невеста должна быть только в белом! А оно… оно испорчено!»

Тут новоявленная свекровь, Мария Петровна, хлопнула себя по лбу:
— Бабка Фёкла! У неё платье есть! Со свадьбы её Марфуши, белое, гипюровое! Как раз, я знаю, лежит в сундуке!

Послали гонцов. Вскоре платье, пахнущее нафталином и временем, уже было в доме. Оно и правда было красивым: кружевным, с длинными рукавами и высоким воротником, но аромат от него исходил такой, что глаза слезились. Его вытряхнули на морозе, обрызгали всем, что нашлось из парфюма – дешёвым одеколоном «Шипр» и духами «Красная Москва» — и помогли Шурочке облачиться в этот исторический наряд.

Свадьба между тем продолжала греметь. Подвыпившие гости, увлечённые гармошкой дядьки Ивана и заводилой-тамарой, и не заметили отсутствия невесты, а когда она вернулась, лишь одобрительно загудели: «Ах, хороша!». Никто и не подумал, что платье другое. Заиграл перепляс, полились частушки.

Через какое-то время, когда все вновь уселись за столы, какой-то особо несдержанный гость опять, уже изрядно хмельной, завопил: «Да что ж это молчим? Горько же! Горько-о-о!»

Услышав это роковое слово, Владимир побледнел. Внутри всё снова закружилось, знакомый ужас сковал тело. Он попытался сделать над собой усилие, но тщетно. Вторая попытка поцеловать свою ненаглядную Шурочку закончилась с тем же плачевным, абсолютно идентичным результатом.

На этот раз истерика у невесты была настоящей, оглушительной. Она с рыданием сорвала с себя второй, теперь уже тоже испорченный, гипюровый наряд и заперлась в горнице, отказываясь выходить к гостям. Казалось, свадьбе конец. Счастье разбито вдребезги.

К счастью, над печкой к тому времени уже подсохло её родное, первое платье. Усилиями двух матерей и подруг, с уговорами, слезами и обещаниями, Шурочку всё-таки уговорили переодеться и вернуться. Пока она переодевалась, тамада, человек бывалый, взял слово и строго-настрого попросил гостей: «Дорогие гости! У нашего жениха аллергия на слово «горько»! Больше его не произносим! Взамен кричим «Сладко!» и целуем своих половинок!»

И о чудо! Дальше… всё было хорошо. Потому что хуже уже просто некуда. Гости пили и пели, закусывали и веселились от души весь первый день, весь второй, а самые стойкие и истинные ценители застолья прихватили ещё и третий.

А Владимир и Шурочка… Они прожили свою долгую жизнь в любви и согласии. Вырастили троих детей, а те подарили им семерых внуков, которые сейчас fill их дом звонким смехом. Они до сих пор живут в тех самых Озерках, только в новом, просторном доме, и через два года уверены, что отпразднуют свою золотую свадьбу.

Только Владимир Александрович уже сейчас начал мягко намекать будущим организаторам:
— Вы уж там, заранее гостей предупредите… Чтобы «горько»… этого… никто не кричал. А то, мало ли что… История, понимаете ли, может повториться.

Потому что они на собственном опыте поняли простую и великую истину: совсем не важно, как прошла твоя свадьба, и сколько платьев испортил жених. Совсем не от этого зависит счастье. Оно зависит от того, найдешь ли ты того единственного человека, который, увидев тебя в самом нелепом и ужасном виде, не убежит, а останется с тобой. И будет ждать ответа, «как соловей лета».