Надо Знать

Год выдался на удивление теплым, бабье лето затянулось, окрашивая листву в огненно-золотые тона. Воздух был прозрачным и сладким, как густой мед, а по нему плыла тонкая паутина предзимья. В такой обстановке весть, принесенная в дом, показалась особенно горькой и несправедливой.

— Варька, Варька, — прозвучал за окном усталый, знакомый с детства голос.

Девушка, стоявшая у печи, вздрогнула, отложила в сторону полотенце и, накинув на плечи выцветшую шаль, поспешила во двор. Отец, сутулый и могучий, с лицом, изборожденным морщинами и заботами, медленно отворял калитку. В его движениях читалась неподдельная усталость, тяжесть, сродни той, что ощущается после долгой и безрезультатной работы.

— Иду, отец.
— Подь суды, поговорить надо бы, — мужчина опустился на грубую деревянную скамью, смотанную когда-то его же руками, и безнадежно похлопал ладонью по свободному месту рядом. — Поговорить? О чем? Отец, что-то случилось?
— Случилось, дочка, случилось… Беду на свою голову принес. Корову загубил, не со зла, так уж вышло. Не то снадобье ей влил, и все, каюк животине.

Сердце девушки сжалось в ледяной ком, а губы сами собой прижали край платка, чтобы не вырвался стон. Это же не просто потеря, это крах. Порча колхозного имущества. Перед глазами мгновенно возник образ Василия-плотника, того самого, что лошадь загнал в овраг, и та ноги переломала. Семь лет ему дали, семь долгих лет, украденных у жизни. Что же теперь ждет ее отца, седовласого труженика, прошедшего сквозь огонь и медные трубы гражданской?

— Отец, что будет? Неужто Тихон Ильич тебя под суд отдаст? Вы же друзья с ним, с самого детства, вы бок о бок в лихолетье стояли!
— Дружба дружбой, а колхозное имущество врозь. Вот кабы родственниками мы были, то тогда совсем другое дело… Совсем иной разговор был бы.
— Но вы не родственники, вы же друзья, вы всю жизнь друг за друга горой!
— Вот он по дружбе этой самой и предложил меня прикрыть. Да вот только хотел он, чтобы и интерес у него какой-то был, не просто так, понимаешь ли…
— А что взамен он хочет, отец?
— Тебя в невестки. Хочет, чтобы ты с его Степаном браком сочеталась.

Мир вокруг поплыл, закачался. Степан… Этот образ всплыл в памяти — высокий, статный, но с глазами, в которых читались надменность и некая хищная готовность. Он по всей деревне девицам подолы задирал, охальник бессовестный, а взгляд его, тяжелый и оценивающий, вызывал неподдельную дрожь.

— Как? Отец, я же не люблю его, не мил он мне вовсе. Он же… Он смотрит так, что аж жуть берет.
— После того как корова издохла и Тихон имел со мной разговор, мы вместе с ним к Степану пошли. Так вот, он всем сердцем желает тебя в жены, обещал, что обижать не будет. Ты что же думаешь, дочка, что я тебе зла желаю? Да если бы я не был уверен в его словах, так не раздумывая под суд пошел бы. Спаси отца, дочка. По гроб жизни обязан тебе буду.

Слезы, горячие и соленые, покатились по щекам, оставляя на пыльной коже влажные дорожки. Выбора не оставалось — либо отец под суд, в мрак и унижение, либо она под венец с человеком, который вызывал лишь холодную дрожь отторжения. Жизнь предлагала ей горькую чашу, и пить из нее предстояло до дна.

— Я согласна. Назначайте свадьбу.
— Так на Покров и сыграем, как наши предки завещали.

На Покров в селе играли две свадьбы — Варвары и Степана, и ее подруги Анны и Григория, тоже, кстати, сына председателя. Золотая осень словно старалась компенсировать горечь одного союза яркостью и радостью другого. Варя с затаенной болью наблюдала, с какой нежностью ее подруга смотрит на своего избранника, как светится ее лицо от счастья. А у нее на душе было так тошно, что, казалось, лучше бы в петлю лезь, чем переступать порог нового дома с нелюбимым.

После свадьбы Степан, уже изрядно под хмелем, повел ее в новый, недавно отстроенный дом. Отец его позаботился о том, чтобы его только что женившиеся сыновья не знали нужды.

Корову, погибшую в результате той злополучной халатности, списали, будто бы травы не той съела на лугу. Никто особо в этом разбираться не стал, все было тихо и гладко улажено. Варя таила в сердце обиду на свекра — он мог бы такое провернуть и по дружбе, без этой ужасной, унизительной сделки.

— Вот здесь мы будем жить, — заводя ее в сени, широко улыбнулся Степан. — Нравится дом? Мать тут неделю все подготавливала, мыла, чистила, чтобы тебе угодить.

Она молча кивнула, сжимая в кармане платок в комок. Страх сковывал ее, делал движения деревянными. Она — мужняя жена, впервые в жизни ей предстояло провести ночь не под родительским кровом, впервые ее коснется мужчина, к которому душа не лежала.

— Теперь ты будешь здесь хозяйкой, — он обвел рукой просторную горницу. — А вот здесь хозяином буду я.

Он подвел ее к комнате, где стояла массивная деревянная кровать, творение рук плотника Архипа. Тот, выпивший, на свадьбе хвастался, что сделал своими руками ложе для новобрачных и подарил по кровати обоим сыновьям Тихона, за что заслужил порцию похвалы и одобрение односельчан. Заодно и выслужился перед начальством.

— Ну что же, проходи, располагайся, я пока воды натаскаю, надо же перед брачной ночью смыть с себя усталость трудного, но такого счастливого для нас дня.

Эту ночь Варвара не забудет никогда. Выпивший Степан не учел, что она не одна из тех легкомысленных девиц, коих он на сеновалах тискал, а целомудренная, невинная девушка. К тому же его законная жена. Его грубость и нетерпение стали для нее настоящим кошмаром, глубокой душевной и физической травмой.

Утром, когда она поднялась с постели, чувствовала себя так, будто ее переехали телегой, а потом обваляли в пыли. Сдерживая подкатывающие к горлу слезы, она начала осматривать дом в поисках провизии. Раз она теперь жена и хозяйка, значит, надо вести себя соответственно. Для начала — приготовить еду. У нее самой в животе урчало от голода, ведь вчера на свадьбе кусок в горло не лез.

— Ну что, женушка моя ненаглядная. Хорош твой муж? — потягиваясь, Степан вышел из комнаты, когда она уже отварила картофель и поставила его на стол, сдобрив сметаной и почистив два отварных яйца.
— Самогона со вчера не осталось? — спросил он, тяжело опускаясь на лавку.
— Не знаю. Могу сходить к родителям и взять капустный рассол, отец всегда его пьет, если лишнего накануне хватит.
— Ничего, отойду. Сядь и поешь со мной. Тебе силы нужны. Ночка-то веселой была! — он громко расхохотался, а Варю передернуло от волны острого, физического отвращения.

Он тонко чувствовал ее холодность, ее неприязнь, и эта нелюбовь раскаляла в нем злость, которую он безжалостно вымещал на ней. За малейшую провинность, за недосоленный суп или не так выглаженную рубаху, он мог и отборной бранью оскорбить, и косу на руку намотать, крича каждый раз, что сделает ее покорной и послушной женой. И в то же время, в его глазах, в их темной глубине, порой мелькало что-то неуловимое, какая-то своя, невысказанная боль, которая, как это ни парадоксально, была даже сильнее той физической боли, что испытывала Варя.

— Не люб я тебе? Не люб.. А чего же замуж шла? — спросил он ее как-то раз, когда в очередной раз она просто молча отвернулась к стене после того, как он супружеские обязанности выполнил.
— Ты прекрасно знаешь почему. А еще мне отец обещал, что ты меня обижать не будешь.
— А если ты помнишь, я изначально к тебе по-хорошему относился. И подарки дарил, и слова нежные говорил, но тебе же все не впрок. Ты лоб нахмуришь, кивнешь и дальше своими делами заниматься. Что люблю, что бью — итог один. Но если ты думаешь, что разведешься со мной, то ошибаешься — я не отпущу тебя. Ты родишь мне детей. Вот их я научу, как уважать своего отца и хозяина этого дома. А мы год живем, а все никак. Может, с тобой что-то не то?
— Все со мной хорошо. Я уже в тягости… — чуть слышно пробормотала Варя.
— Что? — Степан резко поднялся на локте. — Как давно ты об этом знаешь?
— Две недели уже.
— И ты только сейчас мне об этом говоришь? Что же ты за жена такая? — он с силой покачал головой и рухнул на подушки, уставившись в потолок.

С того дня, как узнал о беременности жены, он ее больше не трогал, будто потеряв к ней всякий интерес, и вскоре вернулся к своим прежним полюбовницам.

В мае 1940 года она родила девочку Машеньку, которая, казалось, впитала в себя всю нежность и красоту матери. Это было видно с самого рождения. Степан, несмотря на то что был грубым, невнимательным и черствым мужем, к своему удивлению, безумно и трогательно полюбил свою новорожденную дочь.

В тот же год появился сын Александр и у Анны с Григорием, только на месяц позже. Тихон Ильич расцвел, будто помолодел на двадцать лет, и по всему колхозу хвастался, что он самый счастливый дед, ибо у него почти в одно время родились и внук, и внучка.

Но радовался дед недолго — на смену счастливым и беззаботным дням пришли слезы, тоска, томительное ожидание и хрупкая, как осенний лед, надежда.

Наступил 1941 год.

— Варька, Лидия Никитична требует, чтобы я к ним в дом переселилась, — жаловалась ей подруга Анна, а по совместительству свояченица. — Говорит, что трудно мне одной будет с двумя детьми скоро, а она вроде как помощь предлагает.

Анна гладила свой большой, уже заметно округлившийся живот и умоляюще смотрела на Варю.

— Дело она говорит. Сашке ведь всего чуть больше года, а уже второе дите на подходе. К своим родителям ты же не переедешь?
— Куда? В Захаровку? Они как год назад переехали, так и видеться перестали — то работа, то распутица на дороге, то еще чего мешает. В Захаровке я никого не знаю, а здесь ты… И Гриша. Вдруг скоро все закончится и он вернется, хочу дома его ждать. Да и у родителей семеро по лавкам, куда мне еще с двумя детьми. Помоги, а, Варька. Советом помоги. Не хочу со свекрами жить. Зная характер нашей любимой мамочки, я стану у нее в прислугах, к тому же она и так постоянно сует свой нос. Я понимаю, что у нее большой опыт, но все же я мать, а не нянька собственному ребенку, которой нужно постоянно указывать, как купать, сколько кормить, на какой бок спать укладывать.

Варя невольно рассмеялась, глядя на озабоченное лицо подруги.

— Ты чего так переживаешь? Ну откажи, в чем дело-то?
— Не могу я. Как-то неловко. А вот как тебя пронесло-то? Неужто наша мамочка драгоценная тебя в дом не звала? — спросила Анна.
— Звала, как не звать? Только я ей сказала, что если худо будет, то маму жить с собой позову или сама в отчий дом пойду и буду мужа там ждать.
— Ты все еще злишься на Тихона Ильича? — тихо, почти шепотом, спросила Аня. Она была одной из немногих, кто знал истинную причину этого несчастливого брака.
— А такое можно простить?
— Ну ведь у вас же все хорошо? Разве нет?
Варя молча, с нескрываемой горечью посмотрела на нее.
— Ты никогда ничего не говорила мне. Неужели так все плохо?
— Плохо? Здесь скорее подойдет другое слово — ужасно, невыносимо. Но никак не плохо. Знаешь, вот ушел он три месяца назад, а я по нему даже не скучаю. Бесчеловечно это, но я будто глоток свободы получила.
— А я скучаю по Грише. Хотя знаю, что он по мне особо не тоскует. Прошла его любовь, будто и не было ее вовсе. После свадьбы и полгода не прошло, как я его с девицей застукала. Не говорила никому, стыдно было. Когда вторым забеременела, знаешь, как обрадовалась? Думала, что двое детей — это ведь уже серьезно, что все по-другому будет. Дурочка я, да? А ведь я покорной женой была ему. Ну чего ему не хватало? — Анна всхлипнула, смахивая предательскую слезу.
— Покорной… Знаешь, Анечка, порой, когда я слышу это слово, оно во мне бурю злых чувств пробуждает. Я всегда была покорной дочерью, смотри, к чему это привело… Я старалась быть покорной женой, но и это не дало мне счастья. Знаешь, о чем я сейчас думаю? Вот вернется Степан, так я ему отпор давать буду. Больше не стану никому покоряться. Пусть лучше убьет меня, но я за себя постою.

Анна прижалась к ней, и они так просидели обнявшись, две молодые женщины, заложницы обстоятельств, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи.

— Идти надо. Но так не хочется. Дома одной с маленьким Сашкой тоскливо, а к свекрам ноги не несутся…
— Так оставайся, — Варя посмотрела на подругу с внезапно возникшей решимостью. — А почему бы и нет? Ни у кого никаких вопросов не возникнет: две родственницы живут в одном доме, ждут своих мужей и воспитывают детей. Бери вещи и ко мне!
— А можно? — с загоревшейся в глазах надеждой спросила Анна.
— Нужно. А пойдем, я тебе помогу.

Оставив Сашу и Машу у родителей Варвары, две молодые женщины принялись переносить нехитрые пожитки из одного дома в другой. Лидия Никитична, увидев эту суматоху, возмущенно вышла на крыльцо:

— Дочки, вы чего творите-то? Это что же такое?
— Почему вы возмущаетесь, мама? Все, как вы и хотели — я не останусь одна, Варя мне поможет с детьми, мы будем друг для друга опорой и поддержкой. Вдвоем нам будет веселее. Будем вместе детей растить да мужей с вoйны ждать, — отвечала Анна, чувствуя за спиной несгибаемую поддержку своей подруги.
— Но ведь я имела в виду совсем другое!
— Ну а мы решили так. Варьке одной ведь тоже не сладко. А так мы вдвоем, вместе.

Лидия Никитична от негодования чуть ли не зубами заскрипела, но что она могла поделать? Только потом жаловалась своей закадычной подруге, какие у нее невестки своенравные и непокорные, и возраст не уважают.

А меж тем Варя и Анна жили в одном доме, создав свой маленький, хрупкий мирок. Они помогали друг другу, и обоим так было действительно легче — где-то Аня за всеми детьми присмотрит, где-то Варя приглядит. Они распределили обязанности меж собой: Варя, как более сильная и выносливая, взяла на себя тяжелую работу — дрова, воду, огород, а кропотливую и легкую — готовку, уборку, шитье — взяла на себя Анна.

Оставался месяц до родов, Анна с нетерпением ждала появления ребенка на свет и в тишине долгих вечеров шептала Варваре о своих мечтах.

— Как назовешь?
— Любовью. Любочкой.
— Хорошее имя, — согласилась Варя, с нежностью глядя на подругу.
— Девки, вы дома? — знакомый голос почтальона Потапа раздался за окном, и его костяшки затарабанили по стеклу.
— Дома, дома. Чего, письмо принес? — Писем от их мужей не было уже два месяца, и Анна переживала, в то время когда Варя, к своему стыду, чувствовала лишь пугающее безразличие.
— Принес. Варька, поди сюда.

Варвара, накинув платок, вышла на улицу и последовала за почтальоном, который отошел со двора подальше, вглубь сада.

— Куда ты ведешь меня, Потап?
— Идем, идем. Не хочу чтобы Анна слышала. Варь, тут похоронка на Григория пришла. Надо бы как-то поаккуратнее, поосторожнее..

У Вари сердце сжалось в ледяной тиски. Поаккуратнее? Тут как ни скажи, а для подруги это безразмерное, всепоглощающее горе.

— И родителям Гриши можешь сама сообщить? Или похоронку к ним отнести?
— Отнеси. Я Ане сама все расскажу.

Варя развернулась и открыла калитку, чтобы войти во двор, как вдруг натолкнулась на Анну, стоявшую как вкопанная. Глаза ее были полны бездонного, животного ужаса.

— Похоронка на Гришу, так? Он ведь за этим пришел? Скажи, что мне показалось, скажи! — она начала биться в истерике, голос срывался на визг. Варя крепко обняла ее и прижала к себе, чувствуя, как та вся дрожит.
— Тише, тише, Анечка. Я рядом, я с тобой. Ты только успокойся. Это вoйнa, чего же поделать?
— Почему, почему так несправедливо? Почему Гриша?
— Не один твой Гриша пал от рук врага. Васильевне тоже на сына пришла похоронка неделю назад. Но держится баба, понимает все. И тебе надо о детях подумать. О Сашке, о малыше, что в тебе.

Кое-как успокоив Анну, Варя уложила ее спать, затем искупала детей и убаюкала их. Подумав немного, она направилась к свекрам. Те сидели за столом, обнявшись, как два старых, сломленных бурей дерева. На их лицах было такое немое, всепоглощающее горе, что ее собственное сердце сжалось от внезапной, острой жалости к ним. Забыв все старые обиды, она присела напротив и тихо произнесла:

— Мне очень жаль. Примите мои соболезнования.
— Спасибо, дочка. Как Анечка? — утирая скупую мужскую слезу, спросил Тихон Ильич.
— Успокоилась, спит сейчас. Тихон Ильич, вы в город недавно ездили, нет ли вестей от Степана? Он, как и Гриша, два месяца не писал, а вдруг и с ним что-то произошло?
— Ничего не говорят, мол, времени нет на писульки, вот изыщет возможность и даст о себе знать. Вот так говорят.
— Коли будет вам что-то известно, вы мне скажите. Ладно, пойду я, надо с Аней побыть сейчас.

Войдя в дом, Варя увидела, что подруга и дети спят. Раздевшись, она юркнула под одеяло, но сон не шел. Задремать она смогла только к утру, всю ночь ворочаясь и слыша, как плачет и стонет во сне Анечка. Грешным делом она подумала, что лучше бы Степана бог прибрал. Но потом сама устыдилась своих черных мыслей. Он там, на фронте, родину защищает, а она ему зла желает.

Под эти тяжелые думы она все же смогла уснуть, но вдруг ее разбудил пронзительный, полный боли вопль — это кричала Анна. У нее начались роды.

— Господи, рано же еще, — испугалась Варя, вскакивая с постели.
— Варечка, помоги. Месяц же еще. Что же делать? — подруга, корчась от боли, посмотрела на нее умоляющими, полными страха глазами.
— Ты подожди, я подмогу позову.

Дети проснулись и испуганно метались по горнице. Схватив их обоих на руки, Варя побежала к своим родителям. Быстро заведя детей в дом, она на ходу крикнула матери, что Аня рожает, и помчалась за фельдшером. Сергей Петрович, пожилой и опытный, взялся за дело, но роды были сложными, организм женщины, истощенный горем и тревогой, еще был не готов к ним, а ребенок наружу просился. Тринадцать долгих, мучительных часов Анна боролась за жизнь своего ребенка и в конце концов разродилась девочкой.

— Она не жилец, — тихо произнес фельдшер, выводя Варю в сени. — Что вы такое говорите? Сделайте же что-нибудь!
— Я сделал все, что мог. Остается надеяться на чудо. Она в полубессознательном состоянии пребывает. Я насмотрелся уже на таких. Роды преждевременные, трудные, ребенок крупный, срок больше, чем восемь месяцев. Мне так показалось. Молитвы знаете?
— Одну, бабушка учила. Но при чем здесь…
— Вот и молитесь. Я сделал все что мог, все, что мог… Обезболил, а дальше как все выйдет.

Варе хотелось биться головой о стену от бессилия, она была зла на этого усталого человека. Он видел, что ее подруга умирает, но ничего не мог сделать.

Она вошла в комнату, где лежала ее подруга. Лицо Анны было бледным, почти прозрачным.

— Варечка, я знаю, что умираю.
— Не говори так, — заплакала Варя, опускаясь на колени у постели.
— Я видела глаза Сергея Петровича… Так смотрят на безнадежно больных. В них была жалость и обреченность. Варя, я прошу тебя, ты позаботься о моих детях. Я знаю, ты очень добрая. Я не имею права просить тебя об этом, я не достойна твоей дружбы и любви, но никому больше их не доверю…
— Что ты говоришь? Аня, ты же мне как сестра…
— Я плохой человек, — пересохшими, потрескавшимися губами, по слогам произносила Анна. — Я ужасный человек. Я знаю, что умираю, и если действительно там что-то есть, то я не хочу уносить с собой тайну. Я хочу покаяться перед тобой. Дочь.. Моя дочь от Степана.
— Что? Как же так, Анечка? Ты же Гришу любила, как ты могла от Степана родить? Ты бредишь, это от лекарства. Скоро все пройдет и мы вместе посмеемся.
— Не до смеха мне, Варечка. Григорий загулял, в постель ко мне приходил редко. Я мечтала родить еще одного ребенка, чтобы думать о других ему некогда было. Но видно, мало времени после рождения Саши прошло, да и он редко ко мне в постель заглядывал как муж. А тут Степан. Выпил он и язык развязался. Говорит, что нравлюсь я ему, что я другая, не такая как ты. Что жена я хорошая, ласковая, улыбчивая. На другой день опять повторилась. Сказать Грише не могла, не хотела разлад вносить меж братьями. И тебе сказать не могла о его внимании, подругу потерять боялась. Я же не знала, что ты его ненавидишь. Ты на людях другая… А как зажал он меня, так и не сопротивлялась, подумала, что если от него забеременею, так и никто не узнает, они же братья, похожи. Трижды у нас с ним близость была, а потом я его стала прогонять. Затем узнала, что беременна. Сергею Петровичу не показывалась, наплела ему с три короба. Мне до родов две недели оставалось, а не месяц…
— Мне все равно, Анюта, от кого у тебя ребенок. Это твой грех. Но я отчаянно хочу, чтобы ты выжила. А дальше.. Даю тебе слово — никто ни о чем не узнает.
— Не выживу я, Варечка. И есть еще одна тайна. Услышала я разговор Гришки и Степана. Только застукали они меня и велели молчать. Но теперь мне уже все равно. Та корова действительно что-то на лугу сожрала и отец твой не виноват. Когда он пришел, она уже бездыханная лежала, он даже лекарство ввести не успел. Сговор у них, Варька. У отца твоего и у нашего свекра. Поженить они вас хотели, но знали, что ты будешь против. А тут как увидели ту животину, так на ум им идея пришла…

Спустя несколько часов Анны не стало. В ее холодных пальцах Варя зажала крошечную Любочку, которая, вопреки мрачным прогнозам, чудом выжила.

После похорон подруги Варя долго приходила в себя, погрузившись в пучину молчаливого горя. Она целиком окунулась в заботу о детях, ведь она обещала Ане приглядеть за ее сыном и дочерью.

— Варя, ты здесь? — Лидия Никитична явилась на ее порог через три дня после похорон невестки.
— Здесь.
— Собирай Сашку и Любочку, я их забираю. Тяжко тебе с тремя маленькими детьми, да и тебе они чужие, а мне внуки.
— Ко мне сестра перебралась, разве вы не знаете? — Варя усмехнулась, глядя на свекровь. Интересно, она все знала? — Какая сестра? Аленка, что ли? Она сама ребенок, ей же всего пятнадцать годков.
— Ничего, я в ее возрасте четверых нянчила. Скажите мне лучше вот что — вы все знали?
— Про что? — Лидия Никитична недоуменно уставилась на невестку, но в ее глазах промелькнула тревога.
— Про корову, про то, что мой отец и ваш супруг разыграли весь этот спектакль для меня. Про то, что не светил ему срок, зато Степану вашему жениться нужно было на дочери друга семьи.
— Откуда ты…
— Анна покаялась, а она услышала это от ваших сыновей.
— Я ничего не знала, — Лидия Никитична потупила взгляд, выдавая себя с головой.
— Знали.. Вы все знали. И если не хотите, чтобы я сначала это разнесла на всю округу, а потом не развелась со Степаном, то вы оставите детей у меня. Иначе весь колхоз будет вас осуждать. Надо вам это?

Лидия Никитична, ни слова не сказав, развернулась и ушла, а хлопнувшаяся за ней дверь будто подвела черту под этим тягостным разговором.

Зато скоро явился ее отец. Он сел перед ней за стол и, видя, как она ловко и нежно перепеленывает младенца, спросил глухим голосом:

— Теперь ты меня ненавидишь?
— Отчего же, отец? Ненависти в моем сердце нет. Есть обида, глубокое непонимание, горькое разочарование.. Перечислить, что еще?
— Я хотел как лучше.
— Как лучше? — удивилась Варя, не поднимая на него глаз. — Выдать меня замуж за нелюбимого, обречь на страдания в этом браке, заставить меня мучиться каждую ночь и каждый день.. Это ты называешь лучшей долей?
— Нет. Я думал, что слюбится, что чувства у тебя к мужу возникнут и вроде как все довольны: ты замужем за завидным парнем, мы с Тихоном родственники. Опять же — времена трудные, а такие связи как нельзя кстати.
— Слушать тошно, отец. А видеть тебя еще более невыносимо…

Варя взяла малышку на руки и понесла ее в колыбель, тем самым давая понять отцу, что разговор окончен.

Анатолий Степанович, тяжело вздохнув, поднялся и вышел из дома. Он понимал, что дочь его, возможно, никогда не простит. Стена, возведенная между ними его же руками, оказалась слишком высокой и прочной.

1945 год. Победа. Возвращение.

Прошло три с половиной года с тех пор, как умерла ее подруга Анна, и Варя с помощью своей младшей сестры Аленки воспитывала троих детей. Как бы ни просили, ни умоляли свекры отдать им внуков, она была непреклонна. Варя дала слово Анне взять на себя заботу о ее детях, и она его сдержит. К тому же Любочка — дочь ее мужа, а значит, она должна ждать отца в его доме.

Степан выжил. Буквально через месяц после похорон подруги она получила от него первое письмо. Он писал, что долго лежал в госпитале, подтвердил смерть брата, тем самым окончательно порушив слабую надежду родителей, которые нет-нет, да и уповали на ошибку системы…

Он писал теплые, проникновенные письма, и Варя с изумлением читала каждое послание — будто что-то коренным образом изменилось в нем, будто это был другой, незнакомый человек. Она ничего ему не писала о том, что знает все тайны, все их общее, горькое прошлое.

И вот он пришел. Высокий, по-прежнему статный, но в его взгляде, некогда надменном и жестком, не осталось и следа былой холодности. Увидев жену на пороге, он, ни слова не говоря, крепко, по-солдатски обнял ее и прижал к себе, будто боялся отпустить. Затем опустился на одно колено и взял на руки подбежавшую Машеньку, расцеловал ее в обе щеки.
Пятилетний Саша и трехлетняя Любочка с робким интересом наблюдали за этим взрослым высоким дядькой с блестящими медалями на потрепанной гимнастерке.

— Это мои племянники уже такие большие? — он отпустил дочку и поднял на руки малышку, затем приобнял за плечи мальчика.
— А вы наш дядя? — спросил Саша, с любопытством разглядывая ордена.
— Дядя. Пойдемте в дом, знакомиться будем.

Дети сновали вокруг, Степан ужинал, с аппетитом уплетая домашние щи, которых, казалось, не ел целую вечность. Потом Аленка зашла за детьми и увела их к себе, тонко почувствовав, что сестре и ее мужу необходимо наконец остаться наедине.

Едва дверь закрылась, как Степан подошел к Варе сзади и осторожно, почти с благоговением, обнял ее, крепко прижав к своей еще грубой гимнастерке. Она невольно содрогнулась, и по телу пробежала знакомая, леденящая волна страха. Она вспомнила прошлые ночи, те ужасные ночи до того, как он ушел…

— Ты меня боишься.. — с бездонной грустью в голосе произнес он. Затем развернул ее к себе и нежно, кончиками пальцев, погладил по щеке. — Варя, все будет по-другому. Не так, как раньше. Я изменился, и я прошу тебя, умоляю, дай мне шанс. Всего один шанс.
— Ты веришь, что человек может измениться? Я боюсь другого…
— Чего?
— Что ты стал еще более жестоким, чем раньше… Что вoйнa ожесточила тебя окончательно.

Он взял ее за руку, не сжимая, а просто держа, и повел к кровати.

— Не беспокойся, я не трону тебя против твоей воли. Никогда больше. Можно я просто обниму тебя и расскажу кое-что?

Она молча кивнула, позволив себя обнять. Он уложил ее, лег рядом и начал говорить. Его голос был тихим и монотонным, он рассказывал о госпитале, о товарищах, о страхе и о боли. По мере его рассказа лед в ее душе начал таять, напряжение медленно уходило, она позволила себе успокоиться и перестала дрожать.

— До того как попасть в госпиталь, я кое-что видел. Я видел, как нашу медсестричку, молоденькую, хрупкую, домогается наш комбат. Она отказать ему не могла, а он пользовался ею, сделав своей походно-полевой женой. Я видел, как она плачет по ночам, как страдает, какая пустота в ее глазах. И никто не смел заступиться за нее, мужик он был жесткий и подлый, с положением. А как она смеялась, когда он погиб от шального осколка… Я видел счастье и освобождение в ее глазах. Можешь себе такое представить? Я вдруг посмотрел на нас с тобой со стороны и ужаснулся. Я вдруг понял, что все это время, все эти годы до мобилизации, чувствовала ты. Поздно, черт возьми, понял. А еще задал себе вопрос: вот если бы я погиб, плакала бы ты по мне, или бы, как та медсестра, вздохнула с облегчением? Я понял, каким животным был, какие ужасные, непростительные поступки совершал…
— И что теперь делать? — тихо, в полголоса, спросила она.
— Я прошу дать мне возможность… Я не трону тебя, пока ты сама этого не захочешь. Я хочу завоевать твое сердце, Варя. Не силой, не страхом, а чем-то иным. … А если я по-прежнему буду тебе противен, если в твоем сердце не найдется для меня даже крошечного уголка, я отпущу тебя на волю. Я дам тебе развод, честное слово.
— А ты действительно изменился.. Я будто другого человека вижу перед собой.
— Вoйнa людей меняет. Кого-то в лучшую, кого-то в худшую сторону. Но никто прежним не остается… Никто.
— Я еще в твоих письмах поняла, что ты стал другим. Ты никогда не говорил мне тех слов, тех мыслей, которые изливал на бумаге…

Тут они услышали, как дети за окном звонко смеются, играя с Аленкой.

— Тебе не тяжело с ними? С тремя-то?
— Нет, — Варя впервые за этот вечер искренне улыбнулась. — Они славные. Они — моя отрада.
— Но почему ты племянников не отдала бабушке и дедушке? Они же просили, наверное.
— Потому что я хотела, чтобы дочь ждала отца дома…
— Маша? Но при чем здесь Маша?
— А я не о Маше говорю. Я о Любочке. Она твоя дочь. Я все знаю. И о том, каким образом свадьба наша случилась, и о том, что ты с Анной мне изменил.

Он сглотнул ком, вставший в горле, и его лицо исказила гримаса стыда и боли.

— Откуда? — прошептал он.
— Анна перед смертью сказала. Она каялась.

Он сполз с кровати и опустился на пол, уткнувшись лицом в ее колени, и его могучие плечи задрожали.

— Прости меня, Варя, прости. Сам не знаю, что нашло на меня тогда, какая слепота. И перед братом покойным виноват, и перед Аней, и перед тобой, больше всего перед тобой.
— Степан, мы можем все попробовать с чистого листа. Но ты должен усвоить раз и навсегда — я больше не буду покорной и послушной женой. Я человек, у которого есть свои мысли, свои чувства, свои желания, с которыми тоже нужно считаться…
— Все будет по-другому, Варечка, все будет по-другому. Я обещаю. Я докажу это тебе.

ЭПИЛОГ

Полгода прошло с тех пор, как Степан вернулся домой. Детей они официально записали на себя и вместе их воспитывали, и для всех в селе они были одной большой, дружной семьей. Варя каждый раз с тихим изумлением наблюдала за мужем — он стал внимательным, заботливым, по-настоящему нежным. Он помогал по хозяйству, нянчился с детьми, а по вечерам мог просто сидеть рядом и держать ее за руку, рассказывая о своих планах на их общее будущее.

И вот однажды, отправив всех троих детей к бабушке, она сама пришла к нему в горницу, где он что-то мастерил для Маши.

— Ты.. — он удивленно посмотрел на нее, видя, как она медленно, с легкой улыбкой развязывает тесемки своей кофты.
— Я хочу ребенка. Еще одного сына. Муж ты в конце концов или нет? — сказала она, и в ее глазах плескалось не показное, а самое что ни на есть настоящее счастье.

Он рассмеялся, счастливый, понимающий смех, и, подхватив ее на руки, понял, что наконец-то смог растопить многолетний лед в сердце своей когда-то непокорной, а теперь самой любимой и желанной жены. За окном кружились первые снежинки, предвещая долгую, но на этот раз по-настоящему теплую зиму, а в их общем доме, выстраданном и прощенном, наконец воцарился мир.

Хмурый рассвет окутывал деревню свинцовым покрывалом. Галина стояла у печи, но руки ее не слушались, а мысли витали где-то далеко, пока в дом, сметая с порога апрельскую слякоть, не ворвалась ее старшая сестра. Лицо ее было бледным, а в глазах стоял такой испуг, что у Галины похолодело внутри. Она молча, с немым вопросом во взгляде, смотрела на родного человека, не в силах вымолвить ни слова.

— У меня тяжесть… — выдохнула сестра, опускаясь на лавку и закрывая лицо руками.

— Что значит, «тяжесть»? Это что за шутки такие? — наконец проронила Галина, отодвигая чугунок. Сердце ее бешено заколотилось.

— Да какие уж тут шутки, Галка! Брюхатая я! О горе мне, горькое! Что же теперь делать-то, скажи? Я ведь думала… я не знала… та похоронка оказалась ошибочной. А теперь он вернется, мой Колька, он ведь со свету меня сживет, живого места не оставит!

— А я тебе говорила, Надюша, не зря говорила! Ты все время будто по самому краю пропасти ходишь, балансируешь, не боясь сорваться вниз! Ничего не поделаешь, придется все как есть мужу объяснить. Ну не бросит же он тебя с тремя-то детьми на руках? Поколотит, может, чуток, ну а что поделать? Впредь будешь умней.

— Легко тебе рассуждать, Галя! Тебе некого бояться, ты одна как перст!

— Как тебе не стыдно такие слова говорить? — вспыхнула Галина, и губы ее задрожали от обиды. — Это мне-то хорошо? Да мы с Василием всего-то два месяца побыли мужем и женой, а потом его забрали. Ты же сама помнишь, как я после той похоронки два года в себя прийти не могла, будто полсвета для меня померкло. И это ты называешь хорошей долей?

— Прости, родная, я не то хотела сказать… Вот если бы у тебя был свой ребеночек, так никто бы тебя за это за косы не таскал, не попрекал. А ведь это мысль…

— Какая мысль?

— Галка, милая, у тебя ведь деток нет… Так возьми ты моего! Бог весть, сколько еще эта проклятая война продлится, я еще успею, может, родить своего, законного… А если уж Колька не вернется… так я его и вовсе у себя оставлю.

— Глупости ты говоришь, Надя, несусветные! Как ты себе это представляешь? Ходила брюхатой ты, а родила вдруг я? Люди что, слепые?

— Мы что-нибудь придумаем, — упрямо прошептала сестра, глядя в пол. — Вместе мы горы свернем.

— Лучше бы ты раньше думала, до всего этого, — с горькой усмешкой покачала головой Галина.

Едва старшая сестра скрылась за дверью, Галина опустилась на ту же лавку и провела рукой по лицу. Что за нрав у ее сестры? Откуда в ней столько ветрености и легкомыслия? Вспомнилось, как в юности она тайком бегала на сеновал с тем самым Колей, пока отец однажды не застал их и не приставил вилы к горлу молодому ухажеру, заставив тотчас жениться. В браке том за семь лет родилось трое ребятишек, один за другим упокоились родители, а потом грянул страшный сорок первый…

Сама Галя, выйдя замуж за Василия всего за два месяца до войны, вместе с сестрой провожала мужей на фронт. Она до сих пор помнила, как Наденька, обливаясь горючими слезами, клялась верно ждать супруга. Но не прошло и двух месяцев, как сама Галина застукала ее с председателем колхоза. А год назад в их деревне появился молодой ветеринар, и сердце Надежды вновь не устояло. Именно тогда и пришла похоронка на Николая. И даже оплакивая мужа, сестра не теряла времени даром, устраивая свою личную жизнь, как она сама говорила, «пока других не разобрали».

Но месяц назад случилось невероятное — пришло письмо от Николая. Оказалось, случилась ошибка: он попал в плен, но чудом сумел бежать и теперь возвращался домой. Вот тут-то Надю и осенило страшное предчувствие — а ну как прознает муж о ее «шалостях»? Решила порвать с ветеринаром, но как на грех, от их последней встречи понесла. Теперь же она металась в панике, не зная, куда деться от своего горя.

Галина взяла в руки давно заброшенное вязание; она всегда находила в этом успокоение, когда душа была не на месте. Да и долгие одинокие вечера нужно было как-то скрашивать. Конечно, ребенок стал бы для нее светом в оконце, но разве можно взять на воспитание дитя родной сестры? Как они потом будут жить в одном селе? А Надюша… Какой бы ветреной она ни была, детей своих она любила самозабвенно, и Галина не знала бы покоя, зная, что где-то рядом ее родная кровиночка. Да и правда, как шило в мешке, рано или поздно вышла бы наружу, сметая все на своем пути.

А наутро сестра вновь влетела в дом, словно ураган, с сияющими глазами.

— Галка, я все придумала! Все до мелочей!

— Что такое? — насторожилась младшая.

— Поедем на лесопилку! Поработаем там годик, я рожу, а потом вернемся в село, и все скажем, что это твой ребенок.

— Ага, чтобы все село надо мной потешалось? Мол, в подоле с лесопилки принесла, — горько усмехнулась Галина.

— Галя, милая, да кто сейчас будет смеяться? Все все прекрасно понимают — молодая вдова, детей нет, горя полные глаза, а ребеночек — он как раз для утешения души. Сейчас в такое время некогда осуждать, когда мужиков на десяток баб — раз, два и обчелся.

— Ну, хорошо, допустим. Но как мы уедем? У тебя же дети на руках.

— Насчет детей не беспокойся, я их со свекрами оставлю, они присмотрят. А что до отъезда… Ну, угожу еще разочек председателю, не убудет же с меня. Второй раз, чай, не забеременею, — рассмеялась Надежда, и смех ее прозвучал вызывающе и беззаботно.

Уже через две недели подводы увозили Надежду и Галину прочь от родного села, на лесопилку, затерянную в двухстах километрах среди глухих лесов. Надежду направили туда в качестве поварихи, а Галину — в портнихи, шить рубахи да штопать одежду многочисленным рабочим.

Несколько месяцев пролетели как один миг, наполненные тяжелым трудом с ранней зорьки до самых сумерек. Галина во всем помогала сестре, ведь живот ее рос не по дням, а по часам. И вот настал тот день, когда в конце марта на свет, ворочая крохотными кулачками, появилась здоровая, розовощекая девочка, которую назвали Ульяной.

Однажды, когда Надежда кормила дочь, присев на краешек кровати, Галина подошла к ним и тихо спросила:

— Ты точно уверена в своем решении? Обратной дороги не будет.

— У меня просто нет другого выбора. Представь, если Николай от меня уйдет? Что я буду делать одна с четырьмя детьми? А Ульянушка с тобой будет в безопасности, я смогу видеть ее когда захочу, и тебе я доверяю как самой себе… А когда пора будет возвращаться, я грудь перетяну, молоко уйдет.

— А чем же я ее кормить буду? — с тревогой в голосе спросила Галина.

— Молоком коровьим или козьим. Я все тебе расскажу, все покажу, ничего сложного.

Через два месяца в родное село въезжали две женщины. Галина, прижимая к груди спеленутого ребенка, с затаенным страхом смотрела на знакомые дома, а Надежда бодро шагала рядом. Любопытные взгляды соседок не заставили себя ждать.

— Галка, а ты откуда ребятенка-то взяла? Неужто там, на лесопилке, «заработала»? — ехидно рассмеялась одна из женщин, Зинаида.

— А тебе-то какое дело, Зинка? — тут же вступилась Надежда, выступая вперед словно разъяренная львица. — У моей сестры хоть дитя есть, а вот у тебя ни мужа, ни детей, кому ты такая сварливая нужна? Вернутся мужики с войны, молодух станут в жены брать, а тебя, старую деву, будут стороной обходить.

— Надюша, пойдем, не надо, — тихо сказала Галина, дергая сестру за рукав.

Они пошли к дому Галины, и Надежда на ходу успокаивала младшую сестру:

— Ничего, ничего, почешут языками да забудут. Ты баба одинокая, им быстро надоест тебя обсуждать. А вот кабы я с ребенком на руках вернулась, вот тут бы пир на весь мир был! На сто лет вперед хватило бы!

Оставив Галину с маленькой Ульяной, она направилась к дому свекрови, чтобы забрать своих детей. И вдруг, посреди дороги, застыла как вкопанная, вглядываясь в высокую фигуру мужчины, шагающего ей навстречу. А через мгновение сорвался с ее губ радостный, пронзительный крик: это был ее муж, Николай.

— Колька! Родной ты мой, вернулся!

— Я еще вчера вернулся, ждал тебя, а мать сказала, что ты сегодня должна явиться.

— Пойдем, я только у свекров детей заберу, и сразу домой! Надо собрать народ, надо отпраздновать твое возвращение, такое же чудо!

К вечеру у дома Надежды и Николая собралось полсела. Каждый принес, что мог — кто краюху хлеба, кто соленых огурцов, кто самодельной настойки. Заиграла гармонь, полились задушевные песни. Так встречали каждого солдата, вернувшегося с той страшной войны. А меж делом, шепотом, обсуждали и Галину, «принесшую в подоле ребенка». Сама же Галя в это время качала на руках свою двухмесячную племянницу и осторожно поилa ее теплым козьим молоком, которое принесла добрая соседка Глафира. «Что ж, — думала она, глядя на доверчивое личико девочки, — сама согласилась, и назад дороги теперь нет».

Прошло три месяца. Галина постепенно научилась справляться с маленьким ребенком, и порой ей начинало казаться, что Ульяна — и впрямь ее родная дочь, не только по документам, которые они оформили после лесопилки, но и по зову сердца. Надежда навещала их часто, но в последнее время ее визиты стали реже — то каждый день бегала, то стала появляться раз в два-три дня.

— Надюша, ты ведь понимаешь, что она скоро начнет говорить, и будет звать меня мамой? — как-то раз тихо спросила Галина.

— Понимаю… Я для нее буду всего лишь тетей. Но только мы с тобой будем знать правду. Галя, а чего ты такая печальная?

— Потому что все это — сплошная фальшь, обман. А мне ведь хочется настоящей семьи, своей, честной, понимаешь?

— А чего не понять… Слышала, Лешка вернулся? Зинка болтала, что он вчера вечером пришел, а потом его видели возле твоего окна — стоял, смотрел… Любит, поди, до сих пор.

— Ну и что с того? Да и зачем я ему теперь? Вот узнает про ребенка — и отвернется.

— А ты не думай так плохо… Видела бы ты его глаза, когда ты за Василия замуж выходила. Ты его всегда другом детства считала, а он в тебя по-настоящему, по-мужски, был влюблен.

— Надя, ты пришла с Ульяной повидаться? На, держи ее, а я пока по хозяйству займусь.

— А ты приглядись к Леше, приглядись повнимательней…

Алексей и сам не заставил себя долго ждать. Сперва он пришел к ней под предлогом расспросить о муже, о ее жизни. Потом стал предлагать помощь по хозяйству. И вскоре стал наведываться к ней каждый день, будто на работу — то воды из колодца натаскает, то дрова наколет на зиму, то прохудившуюся крышу подлатает, то покосившийся загородь поправит.

Но ни разу за все это время он не спросил Галину о ребенке, не попытался влезть в душу с расспросами или осуждением. Он просто был рядом, молчаливо и надежно, как скала.

И Галина понемногу стала смотреть на него уже не как на старого друга, а как на человека, чье присутствие согревает душу и рождает в сердце тихую, трепетную надежду.

И вот однажды, закончив чинить калитку, Алексей вытер пот со лба и решительно заговорил:

— Галя, я уезжаю. На север, под Архангельск. Я ведь на механизатора учился, вот и поеду по специальности работать.

— Это же замечательно, Леша! — воскликнула она, но в душе ее шевельнулась червоточина грусти. — На севере и оклады побольше, и жилье дают, а то вы в родительском доме в тесноте живете, брат твой с невесткой опять пополнения ждут? — Она попыталась улыбнуться, но на душе было тяжело. Он уедет, и она снова останется одна, с чужим ребенком на руках, в то время как в ее сердце только-только начал проклевываться робкий росток любви.

— Вот и я так думаю, что пора свою жизнь строить. Галя, выходи за меня замуж. Дочку твою удочерю, воспитаю как родную, а потом, глядишь, и общие детки пойдут. Что тебе в этом селе держит?

— Но здесь моя сестра… я не могу ее бросить… — она не могла объяснить ему истинную причину.

— У сестры своя жизнь, своя семья. А у тебя — своя. И ребенку отец нужен… В селе свободных мужчин почти не осталось, калек и тех вдовы давно пригрели. Выходи, Галчонок, за меня, не пожалеешь.

— Леша, а подумать мне можно? — попросила она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Я не тороплю. У нас есть неделя, пока документы мои готовят.

В тот же вечер, встретив на улице своего старшего племянника, Галя попросила его передать матери, чтобы та зашла к ней.

— Что случилось? С Ульяной что-то? — влетев в дом, испуганно спросила Надежда.

— Нет, с дочкой все в порядке. Я о другом… об Алексее.

— Неужели замуж позвал? — глаза сестры блеснули.

— Позвал, — Галина помолчала, собираясь с мыслями. — И не только. Зовет с собой на север.

— И… что? Поедешь? — в голосе Надежды прозвучала тревога.

— Надюша, я только сейчас поняла, в какой страшный замес попала. Я будто между двух жерновов — с одной стороны ты и Ульяна, а с другой — Леша и мое личное счастье, моя настоящая семья.

— Но ты не можешь так просто взять и уехать! Ты не можешь лишить меня дочери! — голос сестры сорвался на крик.

— А ты раньше об этом думала? Когда кувыркалась с тем ветврачом? Когда беременела и решала отдать мне своего ребенка? Ты думала о том, что я должна буду всю жизнь просидеть подле твоей юбки, воспитывая твою дочь, отказываясь от своей жизни?

— Ты не имеешь права забирать Ульяну от меня!

— Надя, я сделала для тебя больше, чем должна была. Но я не собираюсь рушить свою собственную судьбу. Ты можешь сказать правду мужу… Конечно, и мне будет невыносимо больно отдавать тебе девочку, она ведь стала мне родной…

— Ни за что! Он из-за контузии порой таким злым становится, что за малейшую оплошность голос повышает. А уж если правду узнает… Галя, ну придумай что-нибудь, останься здесь! Уговори Лешу не уезжать!

— Надежда, ты хочешь, чтобы мы все плясали под твою дудку? Ты согрешила, а мы теперь должны вечно расхлебывать, прикрывая тебя? Хватит! Или найди в себе смелость во всем признаться мужу, или смирись с тем, что свою младшую дочь ты будешь видеть лишь изредка.

— Галя, послушай… ты можешь уехать с Лешей и оставить Ульяну мне. Всем скажем, что пока не хочешь брать ребенка с собой, пока не устроишься, а потом… потом что-нибудь придумаем.

— Сначала ты выставила меня гулящей девкой перед всем селом, теперь хочешь сделать матерью-кукушкой, бросающей свое дитя? Не бывать этому! Уходи!

— А ты хорошенько подумай, — бросила на прощание сестра, хлопнув дверью.

На следующий день Алексей пришел за ответом.

— Ну что, надумала, Галчонок?

— Леша, скажи, а ты хранить чужие тайны умеешь? — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Я что, на Зинку-сплетницу похож? А в чем дело-то?

— Я хочу сказать тебе нечто очень важное… Возможно, после этого ты передумаешь и брать меня в жены.

— Ты меня пугаешь…

— Леша, ты никогда не спрашивал меня про дочь… — начала она, но он мягко перебил ее.

— Потому что мне нет никакого дела до того, кто ее отец. Раз ты сейчас не с ним, значит, так и должно было быть.

— Но я… я и не мать ей вовсе.

— Как это? — он смотрел на нее с неподдельным изумлением.

— Вот так… — И Галина, сбиваясь и запинаясь, рассказала ему всю правду о том, как Ульяна стала ее дочерью, и кто ее настоящая мать.

— Вот это дела… — тихо присвистнул он. — И что теперь? Ты не поедешь со мной?

— А ты… ты все еще хочешь, чтобы я поехала? — спросила она, затаив дыхание.

— Больше всего на свете. Мы заберем Ульяну с собой. Если твоя сестра не найдет в себе сил сказать правду, мы не обязаны расплачиваться за ее ошибки. Она моя дочь, я это чувствую здесь, — он прижал руку к сердцу.

Через пять дней в скромной сельской церкви состоялось венчание Алексея и Галины. А спустя еще пару дней все село вышло провожать их в новую жизнь. Надежда плакала навзрыд, и все думали, что рыдает она от разлуки с сестрой, но на самом деле ее сердце разрывалось от боли за дочь, которую увозили за сотни верст.

Прошло четырнадцать лет…

В семье Алексея и Галины подрастали трое детей. Ульяна, теперь уже стройная темноволосая девушка, была старшей и с материнской заботой приглядывала за младшими братьями — озорными Михаилом и Андреем. Алексей души не чаял в своей старшей дочери, а Галя порой ворчала на него за излишнюю снисходительность.

— Галчонок, а знаешь, мне порой кажется, что люблю я ее даже больше, чем родных сыновей… Будто она и впрямь плоть от плоти моей, а не удочеренная когда-то девчушка.

— Надя на днях письмо прислала… — задумчиво произнесла Галя, перебирая в руках исписанный листок.

— И что, опять в гости собирается?

— Сейчас ей не до разъездов. Коля совсем занемог, старая контузия и ранения дают о себе знать. Пишет, что совсем плох, считанные дни остались.

— Да… Нелегкая у него доля.

— Леша, а я вот о чем подумала… А вдруг она, после всего… захочет дочь забрать?

— Это наша дочь, по всем статьям и документам. По какому праву? Я ни за что не отдам! Это мы ее растили, учили, по ночам у кроватки сидели!

— А я все равно боюсь…

Как ни успокаивал Алексей жену, сам он тоже пребывал в тревоге. Три месяца назад Надежда намекала в письме, что если с мужем случится самое страшное, она намерена забрать Ульяну к себе. Он едва сдержался тогда, чтобы не наговорить ей грубостей, не желая устраивать скандал.

И случилось именно то, чего они так боялись. Через три месяца Надежда, облаченная в траурное черное платье, появилась на их пороге и холодно заявила о своем намерении забрать дочь.

— Как ты себе это представляешь? — Галина была в шоке. — Ты считаешь, что ребенка, словно котенка, можно подбросить, а потом, когда он вырос и стал человеком, просто взять и забрать? Ты о девочке подумала? Что она будет делать в твоей деревне?

— А кто подумал обо мне? — с вызовом спросила Надежда. — Я все эти годы молча страдала, глядя на нее со стороны!

— Я не отдам тебе дочь! Она моя! А ты уходи и больше никогда не приходи сюда. Ты свой выбор сделала в сорок пятом, когда тряслась от страха, боясь, что муж узнает о твоих похождениях. Ты подумала, что переживет девочка? А что переживу я? Я люблю ее как родную! Оставь все как есть, умоляю тебя… Пусть она и дальше считает тебя любящей тетушкой.

— Нет, я без нее не уеду, — упрямо повторила старшая сестра.

Галина, не в силах сдержать эмоций, разрыдалась и в отчаянии стала швырять все, что попадалось под руку, крича сестре, чтобы та немедленно убиралась.

— Я еще вернусь, — бросила та на прощание.

А вечером, спускаясь за почтой, Галя нашла в ящике записку, в которой было всего три слова: «Я заберу свою дочь».

— Волнуешься? Аж спицы искры сыплют, — как всегда, муж пытался шуткой разрядить обстановку, но в глазах его читалась та же тревога.

— Тебе скоро будет не до смеха. Сегодня Надя приходила. Требовала отдать ей Ульяну.

— И где она сейчас?

— Не знаю. В гостинице, наверное. Я ее выгнала. А час назад нашла это, — она протянула ему злополучный листок.

— Так… — он взял записку и скомкал ее в кулаке. — Сегодня же я отвезу Ульяну к моему другу и его жене, а завтра, с первым поездом, отправлю ее в Архангельск, к брату. Он уже три года там с семьей живет.

— Это самое разумное. Леша, а может, нам и самим стоит переехать? Она ведь не оставит нас в покое. Сейчас мы ее спрячем, а потом что? Трястись от страха каждый день?

— Где Ульяна? Она уже должна была вернуться из школы.

— Задержалась, наверное…

Но Ульяна так и не вернулась. Едва стемнело, Галина и Алексей бросились в милицию, а затем обошли все гостиницы в их небольшом городке. Выяснилось, что Надежда выписалась из единственной гостиницы сразу после обеда.

На следующий день Алексей отвез сыновей к своему брату, а затем отправился на вокзал. Он интуитивно понимал, где искать пропавшую дочь. Вместе с Галиной они поехали в родное село, в сердце которого таилась старая, незаживающая рана.

— Зачем вы приехали? — встретила их разгневанная Ульяна, стоя на пороге родного дома Надежды. — Вы обманщики! Мне тетя Надя… то есть мама… все рассказала. Она ждала меня у школы, сказала, что вы ее прогнали, не пускали ко мне. Я все знаю! Знаю, что ты уговорила ее отдать тебе меня, потому что в деревне был голод, клялась вернуть, когда жизнь наладится. А сама документы переделала и записала меня на себя! Она рассказывала, как ей было больно все эти годы видеть меня и молчать, не хотела травмировать! Ты хоть представляешь, что она пережила? Зачем ты так поступила? Зачем ты украла у меня настоящую мать?

— Дочка, ты хоть понимаешь, как все это нелепо звучит? — Алексей попытался подойти к ней, но она отпрянула. — Она вбила эту чепуху в твою светлую головушку, и ты, такая доверчивая, поверила.

— Да, дочка, все было совсем не так, — тихо, с мольбой в голосе, начала Галина. — Надя и вправду твоя родная мать, но…

— Ничего я слышать не хочу! — Ульяна заткнула уши руками. — Пришлите мои вещи, я остаюсь здесь, а вы уезжайте и никогда не возвращайтесь!

Она стрелой умчалась в дом, хлопнув дверью. Галина и Алексей остались стоять посреди улицы в полном смятении. На крыльцо вышла Надежда и с холодной усмешкой произнесла:

— Ну что, теперь вы довольны? Убирайтесь! Даже если в милицию пойдете, вам это не поможет. Девочка вас не простила и никогда не простит.

— Какую ложь ты ей наплела? — прошипел Алексей, сжимая кулаки.

— А вы разве хотели по-хорошему? Не захотели — получите по-плохому. А теперь — проваливайте!

Галина и Алексей решили остаться в селе на несколько дней, поселившись в заброшенном родительском доме, в надежде вымолить прощение у дочери.

И их надежда оправдалась. Рано утром следующего дня в дом вошла Ульяна. Лицо ее было заплакано, а в глазах стояла растерянность.

— Я… я ничего не понимаю, — прошептала она, закрывая лицо руками. — Я сегодня проснулась и услышала, как мой старший брат с женой говорят… Они обсуждали, как же я могу быть дочерью Надежды, если родилась в марте сорок пятого, а их отец вернулся только в мае? И они помнят, как именно ты, мама, вернулась в село со мной на руках, и все всегда считали меня твоей дочерью. Ради всего святого, расскажите мне правду! Я не знаю, кому верить.

— Я расскажу тебе все, — тихо начала Галина. — И ты сможешь переспросить любого старожила в этом селе. Надежда и вправду твоя родная мать, а я — твоя тетя. Она забеременела от другого мужчины, пока ее муж, твой отец, был на фронте. Она ужасно боялась его гнева, того, что он бросит ее. У тебя ведь есть трое старших братьев, все они — сыновья дяди Коли. Надя не могла решиться оставить тебя, вот и предложила мне взять тебя после твоего рождения. Мы уехали на лесопилку, а вернулись уже вместе с тобой. Все в селе считали тебя моей дочерью, а дядя Коля так до конца своих дней ничего и не узнал. И знаешь… я ни разу не пожалела о своем решении, потому что обрела в тебе самую любимую и лучшую дочь на свете. Надя осталась со своим мужем. А мы уехали, потому что я не могла оставить тебя, а она не могла признаться. Она постоянно приезжала к нам в гости. И вот, когда дядя Коля умер, она решила, что пришло время сказать правду и забрать тебя. Мы были против, мы боялись, что это травмирует тебя. Тогда она… тогда она решилась на ложь и подстерегла тебя у школы…

— Значит… она отказалась от меня тогда… променяла на свое семейное благополучие с другим мужчиной? — медленно, осмысливая услышанное, проговорила Ульяна, и в голосе ее прозвучала не детская горечь.

— Не суди ее слишком строго, дочка. В деревне в одиночку, с четырьмя детьми, было не выжить.

— Но сейчас… сейчас она поступила так подло, так грязно солгала о вас… Мама… папа… я не знаю, что делать… — она разрыдалась, и слезы текли по ее щекам ручьями.

— Поехали домой, — просто сказал Алексей, обнимая обеих своих женщин — жену и дочь. — Поехали домой, к твоим братьям.

Эпилог

Они уехали из села в тот же день. Ульяна так и не смогла простить Надежде ту ложь, которую та посеяла в ее душе, и те горькие слова, что она, ослепленная обманом, сказала своим настоящим родителям.

Спустя два месяца семья переехала в Архангельск, в светлую квартиру с видом на Северную Двину. Они не оставили Надежде нового адреса. У нее был шанс быть рядом с дочерью, видеть, как она растет, делиться с ней радостями и печалями. Но она сама, своим эгоизмом и страхом, разрушила этот хрупкий мост, перекинутый через пропасть лет и обстоятельств.

А в семье Галины и Алексея царили мир и покой. Прошлое осталось там, далеко behind, в маленьком деревеньке, затерявшейся среди бескрайних русских полей. Оно стало горьким, но поучительным уроком, который лишь укрепил их любовь и доказал одну простую истину: настоящая семья — это не просто кровные узы, это те, кто готов быть рядом в беде и радости, кто любит тебя не за что-то, а вопреки всему, и чье сердце навсегда становится твоим настоящим домом. И под бескрайним северным небом, усыпанным мириадами звезд, их семья, скрепленная настоящей любовью и великой жертвой, обрела, наконец, свое тихое, непреходящее счастье.

Хмурый осенний вечер 1946 года медленно опускался на деревню, окрашивая небо в печальные тона угасающего дня. Маргарита стояла на краю пустыря, уставшись в багровую полосу заката. Воздух, напоенный ароматом прелой листвы и дымом из печных труб, становился все холоднее, назойливый рой комаров вился вокруг ее усталого лица. Но, несмотря на зябкость и докучливых насекомых, ей не хотелось двигаться с места. Ноги, будто налитые свинцом, отказывались нести ее обратно, в тот дом, где ее ждала бесконечная борьба. Как же измотала ее эта жизнь, это постоянное чувство долга, которое тяжким камнем лежало на душе. Особенно тяготила она мыслью о свекрови, Антонине Петровне, чье присутствие в доме напоминало нескончаемый суд. Эта женщина, казалось, питалась ее жизненными соками, высасывая последние силы упреками и придирками.

Но она дала слово Леониду, своему супругу, перед самой его отправкой на фронт. Поклялась, что будет заботиться о его матери, что не оставит ее одну. И слово это было свято. Да и не было у сварливой старухи больше никого. Дочь, Лидия, сбежала в город три года назад, устроилась каким-то чудом в местный театр и, по слухам, плясала там, позоря семью. Сама мысль об этом вызывала у Маргариты горькую усмешку. А она-то сама что делала? Разве ее поступки лучше? Она, замужняя женщина, мать двоих детей, шла на поклон к председателю колхоза, чтобы выменять хоть каплю жалости на кусок хлеба. Иного выхода не было. Чтобы выжить, чтобы ее малыши не опухли от голода, приходилось наступать на горло собственной гордости и заглушать голос совести.

С глубоким, тяжелым вздохом, в котором утонули все ее мысли и терзания, она все же заставила себя сделать первый шаг, затем второй, и медленно, нехотя, поплелась в сторону ненавистного дома.

— И где это ты пропадаешь, окаянная? — встретила ее на пороге Антонина Петровна, ее брови грозно сдвинулись, образуя глубокие морщины на переносице. — Лидочка и Володя уже есть хотят, у самих во рту маковой росинки не было, а ты по свету шляешься!
— Так в чем же дело, мама? Щи в печке стоят, могли бы и разлить по тарелкам…
— Вместо того, чтобы пререкаться, приходила бы вовремя и семью кормила, как положено хозяйке! У меня ноги отказывают, дышать тяжело, каждый шаг дается с мукой, а тебе и дела нет.

«От собственной злобы ты задыхаешься», — промелькнуло в голове у Маргариты. Молча, стараясь не смотреть на свекровь, она взяла с полки тарелки, расставила их на столе, а затем, ловко орудуя ухватом, извлекла из теплой печурки чугунок с дымящимися щами и поставила его на деревянную подставку.

Выйдя во двор, она окликнула детей, и те, услышав мамин голос, тут же примчались с улицы. Несмотря на то, что Маргарита сама была голодна, под пристальным, осуждающим взглядом Антонины Петровны еда вставала в горле комом.

— Опять к Петру Игнатьевичу бегала? Ублажала?
— Нет. На работе была, на ферме.
— Врешь, бесстыжая! Знаю я тебя. Был бы жив мой сынок, он бы тебя вразумлению научил. Стыд да позор.
— Мама, умоляю вас, не при детях! Сколько раз можно говорить!
— А пущай знают, — взвизгнула свекровь, — что мамка-то у них гулящая!

Глупая, сварливая баба. Все ведь знает, понимает, но язык будто помело, мечет слова, не думая о последствиях. В этот раз чаша терпения Маргариты переполнилась.

— Лидочка, Володя, наелись? Идите, покормите козочку, я вас позову, — тихо, но твердо сказала она.

Дети, молча переглянувшись, быстро выскользнули из-за стола. Они уже привыкли к этим ссорам и не хотели быть их свидетелями.

— Послушайте меня, Антонина Петровна. Не вам меня судить, в то время как ваша родная дочь, Лидия, ноги задирает перед чужими людьми на театральных подмостках.
— Это искусство! А то, чем ты занимаешься — грязь и распутство!
— Распутство? — голос Маргариты дрогнул от обиды и гнева. — Благодаря этому «распутству» вы сейчас хлебаете щи не пустые! Благодаря ему вы вчера наелись досыта пирогов с картошкой! Именно благодаря ему у нас на столе есть хлеб! Или вы забыли, как в прошлом году ели лебеду и от голода животы крутило? Или как Володю в больницу пришлось везти, потому что он от голода опухать начал?
— Ах, ты куском хлеба меня попрекаешь? Да как ты смеешь!
— Вы сами начали этот разговор! Вы сами вынудили меня сказать вам правду в лицо! И знаете, я больше не могу. Завтра же попрошу Петра Игнатьевича выделить мне дом покойной Агафьи. Сил моих больше нет.
— Вот Леонид вернется, он с тебя спросит!
— За что спросит, за то и буду держать ответ. Если вернется. Но вы-то прекрасно знаете, что его нет в живых. Похоронка пришла еще в сорок третьем.
— Сердце материнское чует… — всхлипнула Антонина Петровна, отводя глаза.
— Нет у вас сердца! Нет! — Резко встав из-за стола, Маргарита вышла из избы и направилась к бане, куда еще с утра натаскала воды. Привычными движениями сложив поленья, она принялась растапливать печь, чтобы смыть с себя и грязь этого дня, и тяжесть этой беседы.

— Мамочка, — тихо окликнула ее дочь, дотрагиваясь до плеча. — Бабушка тебя не любит? Почему она так злая? Я помню, вы раньше дружили, а теперь все время ругаетесь.
— Лидочка, ты еще маленькая, чтобы это понимать. Вырастешь — сама все узнаешь. Идите с братиком в дом, я вас скоро позову.

Едва дети скрылись за дверью, Маргарита опустилась на грубую лавку в предбаннике и в изнеможении закрыла глаза. В чем-то ее свекровь была права — сегодня она действительно была у Петра Игнатьевича. А потом долго сидела у реки, пытаясь собраться с мыслями и найти в себе силы вернуться домой. Но Антонина Петровна прекрасно понимала, зачем ее невестка наведывается к пожилому вдовцу — явно не по любви и не по своей воле. Она просто хотела выжить. Да, переступив через свою гордость, растоптав нравственные устои. Бабы в селе на нее косились, шептались за спиной, а некоторые молча завидовали, ведь многие за прошлый год познали всю горечь послевоенной нищеты и голода. Семь крестов на местном погосте молчаливо свидетельствовали о той страшной поре. Официальные причины смерти были разными, но все знали истинный диагноз — голод. Только говорить об этом вслух было нельзя.

В прошлом году, когда Антонина Петровна лежала ослабевшая, а Маргарита боролась за жизнь сына, председатель в это время отправлял обозы с картофелем в город. Государственный налог. Отменить его было не в его власти. В отчаянии она пришла к Петру Игнатьевичу, неся за пазухой икону в серебряном окладе — последнюю память о покойной бабушке. Она надеялась выменять ее на ведро картошки.
— Не нужна мне твоя икона, — отрезал он. — Да и отчет у меня сверен.
— Петр Игнатьевичу, умоляю, помогите. Ради детей.
— У Зинки четверо, и ничего, не бегает ко мне с иконами. — Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользнул по ней, и в нем не было ничего доброго.
— Ей посылки из города приходят, а нам помощи ждать неоткуда. У меня ни мужа, ни родителей…
— Что ж… Мог бы я тебе помочь, да вот только взамен… Нет, убери свою икону. Лучше пройди, чайку испей, да будь поласковее.

Она поняла, чего он хотел. С чувством глубочайшего отвращения к себе и к нему, она переступила порог его дома. А через час возвращалась назад, неся в карманах несколько сморщенных клубней картофеля и маленький мешочек с мукой. Увидев его запасы, она осознала, что в отличие от односельчан, он не знал нужды. Но попробуй кому-нибудь пожалуйся — сама же и останешься виноватой.

С тех пор он время от времени вызывал ее к себе. С продовольствием стало немного легче, государство понемногу залечивало раны, но, опасаясь, что голод может вернуться, Маргарита продолжала эти унизительные визиты. А два месяца назад Петр Игнатьевич ночью принес ей козленка. Спрятав животное в сенях, она строго-настрого наказала детям молчать. Те, хоть и малы, уже понимали суровые законы сельской жизни. Слишком рано пришлось им повзрослеть.

Свекровь, увидев козленка, все поняла. И, несмотря на то, что с жадностью уплетала еду, добытую такой ценой, не гнушалась костить невестку, обзывая ее окаянной и грешницей.

Искупав детей и сама ополоснувшись, Маргарита легла спать. Воды в бане хватило бы и для свекрови, но пусть сама позаботится о своих старческих телесах. Хватит с нее! Силы на оскорбления есть, найдет и силы, чтобы умыться. Маргарита подозревала, что та не так уж и больна, как старается показать.

Едва небо на востоке начало светлеть, она поднялась и пошла на ферму, где начинался ее трудовой день с утреннего удоя. Справившись с дойкой, она направилась домой, но вдруг увидела, что навстречу ей бегут запыхавшиеся Лида и Володя.
— Мама, мама! Беги скорее!
— Что случилось? — у нее похолодело внутри.
— У нас гости! — сердце на мгновение замерло. Неужели Леонид? Вернулся, когда уже не было никакой надежды?
— Кто? Папа?
— Нет, тетя Лидия! И она не одна, а с братиком!
— Постойте, не торопитесь… С каким братиком?
— С Игорем. Сама увидишь!

Маргарита вошла во двор и поднялась на крыльцо. Переступив порог, она увидела Лидию, сестру покойного мужа, а на ее руках спал маленький, видимо, полугодовалый ребенок.
— Здравствуй, Лида.
— А вот и наша окаянная пожаловала. Проходи, да чаю нам налей, — высокомерно бросила Антонина Петровна.

Лидия с неодобрением поморщилась и сочувственно посмотрела на невестку. Маргарита едва заметно махнула рукой, давая понять, что все в порядке. В это время ребенок проснулся и громко заплакал. Лидия ушла в соседнюю комнату его кормить, а за ней, не в силах сдержать нетерпение, последовала и бабушка.

Когда Антонина Петровна возилась с внуком, а дети с интересом наблюдали за новым членом семьи, Маргарита позвала Лидию, и они вышли на улицу. Усевшись на заскрипевшую лавочку, она вопросительно посмотрела на золовку:
— Надолго к нам?
— Нет, — покачала головой та.
— Три года назад сбежала, ни разу не появилась, и вдруг сейчас? Что случилось?
— По матери соскучилась. Знаешь, Маргарита, она, кажется, совсем тронулась. Тебя распутницей называет, все твердит, что Леонид вернется и тебе хуже будет…
— Лида, ей так легче. Хоть какая-то надежда в душе теплится.
— А ты? Ты веришь?

Маргарита молча покачала головой и отвернулась. Прошло три года. Если бы была ошибка, он бы дал о себе знать.
— Вот и я не верю… А то, что ты с председателем… Не смотри так, мать уже все мне поведала. Но я не в праве тебя осуждать. Не мне… Я понимаю, ради чего ты это делаешь.
— Лида, а ты как? Где твой муж?
— В городе. Работы много. Я ненадолго, завтра уже уезжаем. Невыносимо мне здесь, в деревне, а с матерью я и дня не уживусь, сама знаешь ее нрав.

— Я подумываю съехать отсюда, — Маргарита устало потерла лицо ладонями. — Больше нет сил.
— Понимаю…

После вечерней дойки две женщины еще долго разговаривали на улице, пока Антонина Петровна, позабыв о своих недугах, нежилась с новым внуком на руках.

А рано утром, еще до рассвета, Маргариту разбудил настойчивый плач малыша. Он не утихал, и она не понимала, почему Лидия не успокаивает его. Дети тоже проснулись, и все вместе они вышли в главную комнату, где увидели перепуганное лицо Антонины Петровны, которая, качая на руках маленького Игоря, сама была в слезах.
— Что происходит? Где Лида?
— Не знаю я! Он кричит, не умолкает. Я весь двор обошла, нигде нет Лидии! Где ее носит в такую рань? Маргарита, ну сделай же что-нибудь!
— Что я могу сделать? Его кормить надо. — Вспомнив, как соседка успокаивала голодного младенца, она быстро смочила мякиш хлеба, завернула его в чистую тряпицу и протянула свекрови. — Дайте ему это, а я поищу Лиду.
— Мама, мама, смотри! — Лидочка подняла с лавки у окна пожелтевший листок бумаги. — Что это?

Маргарита развернула его и стала читать строчки, выведные неровным, торопливым почерком.

«Маргарита, мама, простите меня всем сердцем. Умоляю, позаботьтесь об Игоре. Я соврала, у меня нет мужа. Его отец — человек семейный, ему не нужен ребенок. Он поставил меня перед выбором — либо сцена, либо мы на улице. Все эти три года я пробивалась на сцену, и сейчас не могу все потерять. Маргарита, ты добрая и милосердная, я верю, ты не бросишь моего сына. Не ищите меня, умоляю. А когда он вырастет, скажите ему, что я умерла…»

Она перечитала письмо несколько раз, не веря своим глазам. Антонина Петровна, подглядев в ее лице ответ, разразилась рыданиями, ломая руки.

Взяв ребенка, Маргарита побежала на ферму, где как раз начиналась утренняя дойка.
— Клавдия! Клавдия! Помоги, ребенка покормить надо! — она показала заведующей фермой сверток в одеяле.
— Боже правый! Откуда младенец-то?
— Кукушка подбросила. Голодный, не знаю, что делать.
— Давай сюда. — Клавдия, женщина с добрым, умным лицом, взяла малыша и понесла в соседнее помещение. Вскоре плач стих. Через некоторое время она вернулась одна и пояснила: — Развела молоко с водичкой, из бутылочки для теленочка покормила. Уснул. А теперь рассказывай, в чем дело.

Маргарита вкратце поведала историю появления Игоря. Клавдия лишь качала головой.
— И что теперь будешь делать?
— Мать искать! Попытаюсь вразумить ее, объяснить, что никакой театр не может быть дороже собственного дитя.
— Зря, милая, время потратишь… У таких, как она, материнского инстинкта отродясь не было.
— Я все же должна попробовать.
— Слушай меня… Как домой пойдешь, возьми бутылочку и банку молока, только спрячь подальше. Будем думать, как дальше быть.

Спустя несколько дней Маргарита с малышом на руках отправилась в город. Подойдя к массивному зданию театра, она замерла в нерешительности. Мимо нее проходили нарядные люди. Дождавшись, когда толпа поредеет, она вошла внутрь.
— Женщина, вам кого? — к ней подошла дама в элегантном платье.
— Я ищу Лидию Белову. Она работает в вашем театре.
— Милочка, у нас не работают, а служат искусству, — брезгливо оглядев ее поношенную одежду, произнесла худая женщина в очках.
— Мне все равно. Мне нужна Лидия Белова. Передайте ей, что если она сейчас не выйдет, я такой скандал здесь устрою, — внезапная злость на этот надменный тон придала ей смелости.
— Слышать не хочу об этой особе!
— Кто здесь главный? Я с ним поговорю.
— Милочка, покиньте помещение немедленно!
— Кто здесь шумит? — Маргарита обернулась на спокойный мужской голос. По лестнице спускался высокий мужчина лет тридцати пяти с умными, проницательными глазами.
— Вот, Лидию Белову ищут, — поправила очки служительница. — Константин Викторович, объясните этой простушке, что у нас таких нет. О, за что нам такой позор!
— Не обращайте на нее внимания, — тихо сказал мужчина, подходя ближе. — Она все никак не успокоится после недавних событий. Прошу в мой кабинет.

Они поднялись на второй этаж в кабинет с табличкой «Главный режиссер».
— Как ваше имя?
— Маргарита. Маргарита Николаевна. Какие события?
— Вы ищете Лидию Белову?
— Да. Она оставила у меня сына и скрылась. Я хочу найти ее и вернуть ребенку.
— А кем она вам приходится? — он с интересом смотрел на нее.
— Сестра моего покойного мужа.
— Тогда вынужден вас огорчить. Лидия арестована.
— Как? За что? — у нее похолодело внутри.
— Она лишила жизни моего предшественника, Аркадия Семеновича Орлова. Пока я исполняю его обязанности.
— Я не понимаю… — слабо прошептала Маргарита, опускаясь на стул и прижимая к себе ребенка.
— Расскажу вам, чтобы вы не слушали сплетни… Лидия пришла к нам три года назад. В этой деревенской девчонке был удивительный талант. Сначала ей давали эпизоды, но потом… она раскрылась как танцовщица. К сожалению, Аркадий Семенович был слаб к молодым актрисам. В прошлом году Лидию отстранили от выступлений. Причина — ребенок. Все знали, от кого. Но о разводе не могло быть и речи. Его супруге это было невыгодно. Лидия вела себя тихо, он ей помогал. Но потом появилась новая солистка. Лидия, испугавшись, что дорога в театр для нее закрыта навсегда, уехала к вам. А вернувшись, застала его с той самой актрисой. Произошел скандал, и она в гневе бросила в него тяжелую награду со стола… Ее арестовали в тот же день. Вот такие страсти кипят за нашими кулисами.

Маргарита молча встала и вышла из кабинета. На улице Игорь снова заплакал. Она присела на скамейку, достала бутылочку и стала его кормить.

Константин Викторович наблюдал за ней из окна. Его тронула эта картина: уставшая, бедно одетая женщина, с такой нежностью качающая чужого ребенка и украдкой смахивающая слезы. Что-то щелкнуло в его сердце. Он спустился вниз и подошел к ней.
— Он наелся?
— Да, спасибо. — Она собралась уходить.
— Послушайте… Рядом есть детский дом. Можете обратиться туда.
— И отдать его государству? Никогда! Он ни в чем не виноват, что у него такая мать. У него есть бабушка, есть мы.

Ему вдруг страстно захотелось ей помочь. Возможно, в ней он увидел ту стойкость и жертвенность, которых так не хватало в его мире притворства и масок.
— Маргарита Николаевна… Если я могу чем-то помочь, вы всегда найдете меня здесь. Не стесняйтесь, — он говорил искренне, повинуясь внезапному порыву.
— Спасибо. Нам пора.

Вернувшись домой, она застала непривычно тихую и смирную свекровь.
— Узнала что-нибудь, Маргарита? Неужели не нашла Лиду?

Маргарита удивилась ее жалобному, заискивающему тону. Куда девались ее привычные «окаянная» и «грешница»? Она села и, осторожно подбирая слова, все рассказала. Услышав страшную правду, Антонина Петровна слегла. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, и ее плечи беззвучно сотрясались от рыданий.

Маргарита понимала, что нельзя поддаваться отчаянию. Вечером она отправилась к председателю.
— Петр Игнатьевич, нужно оформить документы на ребенка. Новую метрику.
— Усыновить хочешь? На кой ляд? Не проще ли в дом малютки?
— Я все решила.
— Ну, если настаиваешь… Ладно. Напишу бумагу, завтра в городе заверю. Плату мою ты знаешь.
— Знаю, — безразличным голосом ответила она, чувствуя, как внутри все сжимается от омерзения.

Она вернулась домой затемно, снова помылась в бане, до крови растирая кожу мочалкой, пытаясь смыть с себя всю грязь и унижение этого дня. До чего же она дошла? В какую пропасту толкает ее судьба?

Антонина Петровна сидела на кровати и тихо плакала, прижимая к груди спящего Игоря.

На следующий день председатель вручил ей заветную бумагу.
— Держи. Теперь он твой сын.
— В графе «отец» — прочерк… — с горечью произнесла она.
— А кого мне писать? Себя? — усмехнулся он. — Садись, поговорить надо. Взгляни-ка.

Он протянул ей еще один лист. Вверху крупными буквами было напечатано: «ПРИГОВОР».
«…Высшая мера наказания…»

— Что это? Это Лидии? Так быстро?
— Читай внимательнее.

Дойдя до фамилии, она вскрикнула. Перед глазами поплыли круги. «Леонид Белов… государственная измена… сотрудничество с врагом…»
— Петр Игнатьевич… это что? Как?
— Был сегодня в городе, передали. Твой супруг не пал смертью храбрых. Он работал на немцев. В сорок третьем ошибка вышла. Скрывался, но поймали. Видишь, за что судили? Теперь, сама понимаешь, ни о какой пенсии речи быть не может. Ты жена предателя.

Она шла домой, не чувствуя под собой ног. Как сказать об этом свекрови? Та не переживет этого удара. Председатель обещал помолчать, но тайное всегда становится явным.

— Маргарита, Игоря покорми, мне что-то совсем худо, — слабым голосом позвала ее Антонина Петровна.

Маргарита быстрым движением сунула роковой лист в сундук и занялась ребенком. Свекровь, сломленная горем, стала тихой и покорной, понимая, что невестка — настоящий ангел по сравнению с ее детьми.

Но на следующий день, когда Маргарита была на ферме, к ней примчался Володя.
— Мама! Бабушке плохо! Говорит, помирает!

Она бросила все и побежала к дому.
— Что случилось? — влетая в горницу, задыхаясь, спросила она.

Антонина Петровна лежала без движения, ее рот был перекошен. Маргарита узнала симптомы удара.
— Что произошло? — обернулась она к детям.
— Мама, мы не знаем… Я хотела надеть твои бусы, полезла в сундук и нашла там бумагу… Мы попросили бабушку прочитать, а она вдруг схватилась за голову и упала…

Маргарита выхватила из рук дочери злополучный приговор. В спешке она забыла его надежно спрятать. Дети, сами того не ведая, вручили его матери. Сердце старой женщины не выдержало двойного предательства ее детей.
— Все будет хорошо, вы поправитесь, — склонившись над ней, прошептала Маргарита. — Лида, беги за фельдшером!

Но к утру Антонины Петровны не стало…

Похоронив свекровь, Маргарита собрала детей и объяснила им, что теперь они должны быть еще дружнее и помогать с маленьким Игорем.

Однажды ночью она проснулась от грохота разбитого стекла. В окно влетел камень с привязанной запиской: «Семье предателей здесь не место!»

Едва дождавшись утра, она пошла к председателю.
— Петр Игнатьевич, я же просила! Смотри, что творят!
— Маргарита, прости… Вчера поминки по Нинке справляли, выпил лишнего, проболтался Никитишне… Она, видно, по всему селу разнесла.
— Проболтался… А мне что делать? Мне жизни не дадут…
— Что-нибудь придумаем.

Но к вечеру она уже слышала оскорбительные крики из-за забора. Она боялась засыпать, ожидая, что дом могут поджечь.

Около полуночи в окно снова постучали. Взяв в руки кочергу, она выглянула и увидела председателя.
— Впусти.

Она молча отворила дверь.
— Зачем пришел?
— Держи. Документы, справка. Уезжайте в город. Если не я, так кто-то другой донесет, и жизни вам здесь не будет. Все помнят, что творили фрицы в сорок первом.

Она выхватила из его рук бумаги и, отвернувшись к окну, тихо заплакала.

Едва занялась утренняя заря, Маргарита с тремя детьми навсегда покинула родной дом и направилась к лесу, на станцию. Она не знала, что ждет их впереди, но знала точно — назад дороги нет.

— Здравствуйте, Маргарита Николаевна. Хорошего вам дня.
— И вам того же, Елена Марковна, — ответила она жительнице одного из домов, чьи дворы она убирала.

— Заходите вечерком, у меня для Лидочки платьице есть, моя Катюша из него выросла, а вашей как раз впору.
— Благодарю вас. Очень вам признательна.
— Это я вам благодарна, что всегда выручаете.

Елена Марковна махнула рукой и засеменила к трамвайной остановке, а Маргарита продолжила подметать осеннюю листву.

Она приехала в город прошлой осенью, с тремя детьми и без гроша в кармане. Городская жизнь кипела вокруг, но они были в ней одиноки. Она помнила слова режиссера Константина Викторовича, но гордость и страх снова оказаться в унизительной зависимости не позволили ей к нему обратиться. Нет, она сама должна была выстоять.

Как-то раз, присев на скамейку покормить Игоря, она стала свидетельницей ссоры полной женщины в очках и худощавого мужчины.
— Аркадий, что же мне делать? Кто работать-то будет?
— Не знаю я, Степановна! Ищите кого-нибудь, а я поеду к матери, она одна, прикованная, в деревне!

Маргарита, передав Игоря Лиде, подошла к ним.
— Простите за вмешательство… Возьмите меня на работу.
— А ты кто такая? — смерила ее взглядом Степановна.
— Я из села, в город перебралась. Вот документы.
— И где живешь?
— Пока нигде.

Женщина, Наталья Степановна, свернула документы, посмотрела на Аркадия, затем снова на Маргариту и вздохнула.
— Сегодня можешь начать?
— Могу… Но мне с жильем нужно определиться.
— Тогда ступай за Аркадием. Детей бери. Он сегодня уезжает.

Они прошли через несколько дворов, спустились в подвал одного из домов, где Аркадий показал им маленькую, сырую комнатушку с одной кроватью.
— Вот мой угол. Если сегодня за работу возьмешься, я к вечеру дома буду. Матрас попроси у Степановны, а то на одной кровати вчетвером не уляжетесь.
— Спасибо. На первое время и это сойдет.

Через две недели Наталья Степановна сама нашла ее.
— Собирай вещи. Я вам комнату в общежитии выбила.

Маргарита была бесконечно рада — в подвале стало холодно, Игорь начал кашлять. Комната в общежитии с двумя кроватями, столом и шкафом показалась им дворцом.
— Спасибо вам, Наталья Степановна. Я век не забуду вашей доброты.
— Пустое. Вижу, как ты стараешься. Не пойму я только, что за нужда заставила тебя, молодую да видную, за метлу взяться.

Маргарита промолчала, и та не стала настаивать.

Несколько месяцев она добросовестно трудилась, познакомилась с жильцами. Многие, видя ее честность, оставляли ключи, чтобы поливала цветы или кормила животных. Елена Марковна, которую она встретила утром, часто помогала им с одеждой.

Как-то раз, подметая двор, она услышала вопрос:
— Простите, вы не подскажете, где здесь дом номер семь?

Обернувшись, она указала направление.
— Выйдете со двора и направо.
— Благодарю. — Мужчина сделал шаг, но замер и обернулся. — Мы с вами раньше не встречались?

Она посмотрела на него внимательнее и узнала. Константин Викторович.
— Вспомнил! Вы — Маргарита? Вы приходили в театр…
— Да, это я. Здравствуйте.
— Но что вы здесь делаете? Вы же…
— Я теперь здесь живу и работаю. Простите, мне надо трудиться, — она отвернулась, стараясь скрыть смущение.

— Я спешу на встречу. Вы через час будете здесь?
— Нет, на другом участке.

Она соврала. Ей не хотелось новых унижений.

Вечером, когда они ужинали, в дверь постучали. На пороге стоял он.
— Вы? Как вы нас нашли?
— Это было не сложно. Разрешите войти?
— Проходите. Только я не пойму, зачем?
— Честно? Сам не знаю, — он улыбнулся. — Но у меня сегодня вертелся в голове один вопрос: почему, оказавшись в городе, вы не пришли ко мне?
— Как видите, мы справились сами.
— Это ваши дети?
— Да, Лида и Володя. А Игоря вы знаете. — Она прислонилась к косяку, пропуская его внутрь.
— Значит, вы его оставили.
— Больше того — усыновила.
— Это достойно уважения. — Он сел за стол. — Лида, Володя, в каком вы классе?
— Мы еще не учимся, но в этом году пойдем в первый! — радостно сообщила Лида. — А вы мамин друг?
— Очень на это надеюсь, хоть она, кажется, против. — Он посмотрел на Маргариту, но та отводила глаза. — Нравится вам в городе?
— Я по деревне скучаю, — сказала Лида. — Но здесь тоже хорошо. Вот маме сегодня подарили красивое платье, тетя Оля говорит, что в нем только в театр ходить!

Девочка принесла и показала обновку. Константин Викторович улыбался, глядя на ее восторг. Маргарита молча наблюдала, все еще не понимая цели его визита.
— Константин Викторович, вас, наверное, ждут дома? — наконец спросила она.
— Нет, дома меня никто не ждет. Но идти, пожалуй, пора. До свидания, — он попрощался с детьми.

Через три дня он пришел снова.
— Маргарита, скажите, вы бывали в театре?
— Если не считать того визита, то нет.
— Тогда я приглашаю вас всех на премьеру. — Он вручил ей три билета. — Завтра, в шесть.

— Мы подумаем, — ответила она, не решаясь признаться, что пойти ей не в чем.

Едва он ушел, как в комнату влетела соседка Ольга.
— А это кто такой импозантный к тебе заходит?
— Режиссер из театра. Билеты принес.
— Так это же здорово! А ты чего раскисла?
— Да в чем идти-то, Оль? В своем-то затрапезе?
— Сейчас, мигом! — Ольга исчезла и вернулась с элегантным платьем василькового цвета. — Ну-ка, примеряй!
— Да что ты! Неудобно!
— Говорю, примеряй! — Настояла подруга. — Смотри-ка, как село-то! Твой режиссер глаза проглядит. Глядишь, и замуж выйдешь!
— Перестань, с тремя детьми я ему нужна, как собаке пятая нога.
— Ну уж нет! Глаза-то какие, волосы… Тебе бы только приодеться немного — краше тебя в целом городе не сыскать!

Сдавшись под напором Ольги, она надела платье, привела в порядок детей и пошла в театр.

1960 год. В их уютной городской квартире царило приятное предсвадебное волнение.
— Ну не спешка ли это? Играть две свадьбы в один день! Ладно Лида, ей двадцать один, возраст. Но Володя! Он только-только училище окончил… — Маргарита хлопотала по столу, расставляя тарелки.
— Милая, когда же ты поймешь, что дети выросли? — Подошел к ней Константин и обнял за плечи. — Ты ведь не против Семена, жениха Лиды. И Марина, невеста Володи, тебе нравится. Так в чем же дело?
— Мне кажется, он еще не наигрался, не нагулялся.
— Дай им самим решать свою судьбу. И улыбнись, дорогая, скоро гости. Кстати, где Игорь и Аленка? Пора бы им быть дома.
— Скоро придут. — Она нежно потрепала его по руке. — И не трогай еду, сейчас сядем.

Он привлек ее к себе и поцеловал. Они были женаты уже двенадцать лет, но в его сердце для нее по-прежнему горел огонь первой влюбленности. Она стояла перед ним в темно-синем платье, с элегантной прической, и была неотразима.
— Что? Что-то не так? — она дотронулась до волос.
— Все так. Я просто вспомнил, как ты пришла тогда на премьеру. Я тебя не узнал. И только когда дети подбежали, понял, что это ты. У меня дух захватило. Ты была так прекрасна.
— Была?
— Ты и сейчас прекрасна. Но тогда… а ты стояла и краснела…
— Туфли жали ужасно, — рассмеялась она.
— А я принял это за смущение. А помнишь, как Лида с горящими глазами рассказывала о спектакле? Она тогда сказала, что хочет на сцену.
— И ты дал ей роль. Просто так.
— Не просто так. Я разглядел в ней искру. И… это дало мне повод видеться с тобой чаще. Год… Мне понадобился целый год, чтобы услышать твое «да».

Она улыбнулась. Он и правда целый год ухаживал за ней, прежде чем она сдалась. А перед свадьбой она рассказала ему всю правду об отце Лиды и Володи. И он, не колеблясь, усыновил их, дав им свою фамилию и отчество, чтобы оградить от пересудов.

Лида, увлекшись театром, через три года поняла, что это не ее путь, и поступила в медицинский. Володя бредил небом и пошел в летное училище. Четырнадцатилетний Игорь рос смышленым, хоть и ленивым мальчишкой, обожавшим своих старших сестру и брата. Никто не говорил ему, что он не родной. А семилетняя Аленка, их общая дочь, была всеобщей любимицей.

Сегодня они ждали родителей жениха и невесты, чтобы обсудить предстоящие свадьбы.

Когда гости разошлись, и Марина, невеста Володи, помогала Маргарите убирать со стола, она невременно обмолвилась:
— Все было изумительно, Маргарита Николаевна. А рыба — просто объедение.
— Спасибо, милая.
— Рецептик не запишете? В Хабаровске, говорят, с рыбой проще, чем с мясом, буду баловать Володеньку.
— Конечно, запишу. Постой… — Маргарита остановилась. — Какой Хабаровск?
— Ой… Разве Володя вам не говорил? Мы после свадьбы туда уезжаем. Его уже полгода туда направляют, но посылают только семейных. Вот он мне и сделал предложение. Чем ждать его здесь два года, я лучше рядом буду.

У Маргариты из рук выпала тарелка.
— Сын! Володя! — она вошла в гостиную. — Почему я только сейчас узнаю, что ты в Хабаровск уезжаешь на два года?
— Мама, прости. Мы хотели подготовить тебя…
— Маргарита Николаевна, я думала, он уже сказал… — растерялась Марина.
— Да, мам, мы улетаем. И Семен с Лидой тоже. — Он посмотрел на жениха сестры.
— И вы… все вместе? — Маргарита с тоской посмотрела на дочь. Та кивнула. — И ты, Костя, знал?
— Дорогая, они взрослые люди. Всего на два года.
— Да ну вас всех! — расстроенная, она вышла из комнаты.

Она хотела побыть одна, но в спальне застала Игоря, который рылся в ее комоде.
— Что ты ищешь?
— Документы. Хочу понять, твой я сын или нет.
— Что? Что ты несешь, Игорь?
— Мама… Сегодня ко мне подошла женщина. Я ее раньше видел, она возле школы крутится. Сегодня подошла и сказала, что она… моя мать. Ее зовут Лидия Белова. А твоя девичья фамилия… — он протянул ей ее старое свидетельство о браке. — Мама, кто она?

Сердце Маргариты упало.
— Я не знаю, какое-то недоразумение… Спроси у отца! Костя!

Константин вошел в комнату.
— Гости ушли. Что случилось?
— Игорь говорит, какая-то женщина по имени Лидия Белова назвалась его матерью. Скажи ему, что это неправда!
— Значит, она не сдержала слово… Сын, садись. Пришло время рассказать тебе правду.
— Какую правду? — всплеснула руками Маргарита.
— Дорогая, он все равно узнает. И Таня не успокоится. Лучше пусть услышит это от нас.
— Мама, папа, я не понимаю…
— Хорошо, — тихо начала Маргарита, садясь рядом с ним. — Я все расскажу. Твою настоящую мать действительно зовут Лидия. Она сестра моего первого мужа…

Она собралась с духом и, сдерживая слезы, поведала ему всю историю: как Лидия бросила его, о своем визите в театр, об аресте, об усыновлении, о их переезде в город и о том, как Константин стал ему настоящим отцом.
— Значит, я не ваш… Я чужой…
— Ты наш сын! — твердо сказал Константин, обнимая его. — Ты наш, и никто иной. Мы любим тебя, и это главное.

Игорь обнял их обоих и расплакался. Казалось, буря миновала.

Но на следующее утро, придя за детьми в школу, Маргарита и Константин не нашли Игоря. Классная руководительница сообщила, что он ушел после третьего урока, сославшись на недомогание. Они нашли Аленку, и та, рыдая, протянула им записку, которую брат велел отдать только вечером.

«Вы меня обманывали! Вы украли меня у моей настоящей матери! Теперь я буду жить с ней. Я вас люблю, но она — моя мама. Прощайте. Игорь».

Они помчались к Наталье Степановне, и та указала им адрес в общежитии, где поселилась Лидия. Они успели как раз в тот момент, когда она с Игорем и сумками выходила из подъезда.
— Стойте! — Константин схватил сына за руку. — Куда это вы?
— Отстаньте! Мама мне все рассказала! Как вы ее обманули и украли меня! Мы уезжаем в ее родное село!
— Лидия, что ты ему наговорила? — с ненавистью посмотрела на нее Маргарита. — Почему не сказала правду? Что ты его бросила? Что сидела в тюрьме за убийство его отца?
— А зачем? Чтобы он меня возненавидел? Это мой сын! А ты, я смотрю, хорошо устроилась! Мужа себе нашла, детей на него записала. А он знает, что ты жена предателя?
— Знает. Все знает. А теперь уходи. И если ты еще раз попытаешься его увести, я обращусь в милицию. Тебя осудит за похищение.

Они увели сопротивляющегося, но растерянного Игоря. Оказавшись дома, Константин повел его в театр, в свой архив, и показал ему старые газетные вырезки с фотографией Лидии и отчетом о суде. Увидев доказательства, мальчик сломался и попросил прощения.

Маргарита же вернулась к общежитию. Лидия стояла там же, у подъезда.
— Оставь мою семью в покое! — тихо, но с ледяной твердостью сказала Маргарита. — Ты отказалась от него четырнадцать лет назад. Я его растила, я учила его ходить и говорить. Я не спала ночами, когда он болел. Ты хотела сиять на сцене, а вместо этого блистала на нарах! Неужели там ты поняла, что он тебе нужен?
— Да что ты понимаешь! — зашипела Лидия. — В лагере жизнь — не сахар! Он был единственным, кто у меня остался!
— У тебя его нет. Забудь. — Маргарита шагнула вперед, Лидия отступила назад. — Если я еще раз увижу тебя рядом с ним, пеняй на себя.

Вдруг Лидия, пятясь, оступилась, упала и ударилась головой о бордюр. Из раны на виске сочилась кровь. Подбежавшая комендант стала свидетелем происшедшего.
— Это не я… Она сама…
— Видела, родная, видела. Окаянная, сама наказание нашла. Дышит еще. Позвоню в скорую.

Слово «окаянная» эхом отозвалось в душе Маргариты. Когда-то так ее называла Антонина Петровна. Но по-настоящему окаянной была ее дочь.

Лида и Володя после свадьбы уехали в Хабаровск и вернулись оттуда лишь через пять лет, уже с детьми. Оба сделали прекрасную карьеру.
Лидия после падения осталась инвалидом, ее поместили в дом престарелых, где она доживала свой век, никого не узнавая. Никто из семьи ее не навещал.
Игорь, получив прощение и любовь родителей, больше никогда не вспоминал о той, что родила его. Он пошел по стопам отца и стал театральным режиссером.
Аленка выучилась на педагога.
Маргарита и Константин прожили долгую и счастливую жизнь, в любви и согласии, вырастив детей, девять внуков и четырнадцать правнуков. Их дом всегда был полон смеха, а в сердце Маргариты наконец воцарился покой, который она заслужила своей добротой, жертвенностью и неизменной верой в то, что даже после самых долгих и мрачных закатов непременно наступает новый, светлый рассвет.