Надо Знать

Холодный ноябрьский ветер 1941 года свистел заскорузлыми ветлами, цепляясь за оголенные сучья и вытягивая последние силы из замерзшей земли. Дорога, больше похожая на грязевое месиво, нехотя поддавалась старым колесам телеги, вязнувшим в глубоких колеях, заполненных ледяной водой.

— Никак не довезем мы ее, смотри-ка, какая распутица на дороге поднялась! — всхлипывая, причитала Марфа Степановна, утирая краешком платка покрасневшие, мокрые от слез глаза.

— Довезем, Машенька, непременно довезем! Вот, погляди, я тут в сторонку, влево, возьму, проедем эту гиблую колею. Эх, вот угораздило же тетку Прасковью ногу сломать, ну что ж теперь поделаешь! — ее супруг, Тихон Петрович, из последних сил подгонял уставшую лошадь, и его пальцы, заскорузлые от работы и холода, судорожно сжимали вожжи.

Молодая женщина, лежавшая в телеге на разостланном сене, лишь тихо стонала, закрыв глаза. Ей было не до разговоров; всю ее, от поясницы до колен, сковала тупая, изматывающая боль, и единственным ее желанием было поскорее разрешиться от бремени, чтобы прекратились эти бесконечные муки. Сама судьба, казалось, ополчилась против них: их повивальная бабка, единственная, кому они доверяли, сломала ногу, а фельдшер из соседней деревни уехал к тяжело заболевшему мальчонке. И вышло так, что в самый ответственный час оказаться рядом с роженицей было попросту некому.

— Думай о ребеночке, о Леониде, о муже своем думай, — шептала мать, нежно поглаживая вздымающийся живот дочери.

— Я всегда о них думаю, мама, всегда.

— А как, милая, назовешь малыша? — старалась отвлечь ее Марфа Степановна, пытаясь скрыть дрожь в собственном голосе.

— Леонид говорил, коли на свет появится девочка, то пусть будет Лидочкой, а если мальчик, то Васенькой.

— Славно, сердечная, славно. Довезет тебя батя, непременно довезет. Вон, гляди-ка, уж заводские трубы виднеются, а коли завод, значит, и городской порог близок…

Едва они, наконец, добрались до больничных ворот, как у роженицы начались схватки, и вскоре на свет, огласив палату пронзительным криком, появилась маленькая, совсем еще хрупкая девочка. Держа на руках сверток с дочерью, молодая мать, по имени Клавдия, улыбалась сквозь слезы усталости и счастья, и все пережитые муки мгновенно отступили, уступив место всепоглощающей нежности.

— Лидочка. Отец твой так велел тебя назвать. Ради тебя он всех врагов одолеет и вернется к нам живым-здоровым. Ты наша надежда…

Ей нестерпимо захотелось тут же, сию минуту, написать мужу долгожданное письмо, и, едва ребенка забрали для осмотра, она направилась к постовой медсестре, вежливо попросив листок бумаги и карандаш.

— Подождите, Никитина, я принесу вам в палату все необходимое.

Медсестра, однако, была явно не в духе; она резко двигалась, швыряла папки и без конца качала головой, тяжело и раздраженно вздыхая.

— Что-то случилось? — осмелилась спросить Клавдия.

— Идите, идите, не до вас сейчас, — отрезала та, даже не взглянув на нее.

Пожав плечами, молодая женщина вернулась в палату. Там как раз собирала свои нехитрые пожитки другая роженица, совсем юная девушка по имени Зоенька.

— Вас уж выписывают? — удивилась Клавдия.

— Да, выписываюсь, — тихо, почти неслышно ответила та.

В глазах Зоеньки стояла такая бездонная печаль и растерянность, что становилось не по себе. Она медленно, словно нехотя, покидала вещи в старую авоську и вышла из палаты, ступая неуверенным, замедленным шагом. Спустя минут десять в палату вошла медсестра, сунула Клавдии бумагу и карандаш и, неодобрительно бросив взгляд на соседнюю, теперь уже пустующую кровать, фыркнула:

— Вот пройдоха, накажет ее судьба, ох, как накажет! — И, покачав головой, вышла, громко хлопнув дверью.

— Ее так рано выписали, а мне сказали дня три-четыре полежать, — заметила Клавдия.

— Так сама ушла. А ребеночка здесь оставила. Говорит, некуда его забирать. Знаем мы таких, нагуляют не пойми от кого, а потом и расплачиваться не хотят.

— А кто у нее? — вздрогнула Клавдия. Она не могла даже представить, как можно отказаться от частички себя, от своей родной кровинушки.

— Дочка. Крепенькая, хорошенькая, ну что еще надо-то? — медсестра наконец удалилась, а вскоре пришла другая, задала例行чные вопросы, затем явился врач на обход, и Клавдия все никак не могла собраться с мыслями, чтобы взять в руки карандаш и написать мужу благую весть.

Снова принесли Лидочку на кормление, потом забрали, позвали Клавдию на ужин. Проходя по длинному коридору мимо двери, за которой слышался тихий плач, она замедлила шаг. Ей показалось, что плачет именно ее дочка. Забежав внутрь, она увидела свою Лидоньку, безмятежно посапывающую в люльке, а плакал другой младенец.

— Вам чего тут нужно? — высокая, худая нянечка предпенсионного возраста поджала тонкие губы и сердито уставилась на нее.

— Подумала, моя дочка плачет, а это, выходит, другой ребенок. Может, матери его сказать, она возьмет на руки, успокоит.

— Нету у него матери. Это твоя соседка по палате ту девчонку родила, да бросила. А плачет она потому, что тепла материнского не хватает, грудь не покормит никто. Иди давай, иди… Нечего тебе тут делать без надобности, когда положено — сама принесу дочку на кормление.

Клавдия вышла, отправилась в столовую, а затем вернулась в свою палату и наконец принялась за письмо. Но буквы не хотели складываться в слова, все мысли были лишь о той, брошенной девочке. С трудом закончив нестройные строки, она легла спать, но сон не шел.

Ранним утром, направляясь на завтрак, она вновь услышала тот же самый, теперь уже знакомый, жалобный плач.

— Можно я ее покормлю? — робко спросила Клавдия у той же нянечки.

— Еще чего не хватало! Ты ее сейчас покормишь, приласкаешь, а как потом дитя в детский дом отправлять будет? Оно привыкнет, а там – чужие руки, холодные!

— В детский дом? — отшатнулась Клавдия, словно от удара.

— А ты как думала? Куда же нам ее девать-то? — словно неразумной ребенку, растолковывала нянечка.

Резко развернувшись, Клавдия быстрым шагом, насколько позволяло ее состояние, направилась в ординаторскую. Там за столом сидел тот самый врач, что принимал у нее роды.

— Дмитрий Фомич, можно вас на минуточку?

— Что тебе, Никитина? Очень занят я. — он устало вздохнул и поправил сползшие на нос очки.

— Я ненадолго… В детской лежит девочка, от которой мать отказалась. Позвольте мне забрать ее к себе. Где один ребенок, там и второй не помеха.

— Чего-о? — от неожиданности он снял очки и уставился на нее во все глаза.

— Девочку, говорю, позвольте забрать к себе. Молоко у меня есть, на двоих хватит. Баба я деревенская, крепкая, выдюжу, подниму на ноги. Ну что ее там ждет? Детский дом? И вам хлопот меньше будет.

— Насчет хлопот ты верно подметила. Но скажи-ка, ты и впрямь решилась?

— Решилась.

Он помолчал с минуту, внимательно глядя на нее, потом просто кивнул. Обрадованная Клавдия вышла из ординаторской и почти бегом направилась в детскую. Ее Лидонька спала крепким сном, а та, брошенная, тихо постанывала, и каждый ее вздох отзывался в сердце молодой женщины острой болью.

— И опять ты тут? Велено же было не приходить! — Нянечка уже собиралась ее прогнать, но Клавдия, уперев руки в бока, решительно заявила:

— Отдайте мне ребенка, я ее покормлю. Доктор разрешил мне забрать ее.

— Как забрать? — недоуменно округлила глаза нянечка.

— Вот так, теперь и она моей дочкой будет. — Подойдя к люльке, Клавдия бережно взяла на руки легкую, почти невесомую крошку и тут же приложила к груди. Девочка жадно ухватилась за спасительное тепло, и Клавдия почувствовала, как по ее телу разливается огромный, всепоглощающий прилив нежности к этому несчастному существу.

Она нежно гладила ладонью мягкий пушок на головке младенца и едва сдерживала навернувшиеся слезы.

— Все у нас с тобой будет хорошо, милая. Все наладится. Теперь мы с тобой будем неразлучны. Назову я тебя Любочкой. Люба и Лида… То, чего сейчас на свете больше всего не хватает…

— Матерь Пресвятая Богородица! — всплеснула руками Марфа Степановна, когда телега подкатила к родному дому. — Это как же так, двойню, говоришь, нарожала?

— Да, мама, две дочки — Люба и Лида.

— А чегой-то они друг на дружку вовсе не похожи? Вон, у соседей сноха двоих принесла, так те, как две капли, один в один.

— У них близнецы, а у нас двойня, — соврала Клавдия, опустив глаза.

— Ну и ладно, хоть отличать их будем без труда! Отец, бери внучку на руки, познакомься.

Тихон Петрович бережно взял на руки Любочку и радостно ей улыбался, его шершавый, привыкший к тяжелому труду палец нежно поглаживал крошечную щечку.

— Баловать буду, вот как баловать!

— Я те побалую, — пригрозила ему Марфа Степановна. — Девок баловать нельзя, вырастут ветреными да легкомысленными!

— Что ты мелешь, Марфуша? Вон какая у нас Клавка выросла, плохая что ли?

— А это оттого, что я не баловала. Все, дед, поехали домой, будет стоять на одном месте.

Усевшись в телегу, мать прижала к себе Лидоньку, а Клавдия забрала Любу из рук отца… По дороге они специально остановились у почтового отделения, и Клавдия опустила в синий ящик письмо, которое переписала заново. В нем она сообщала мужу на фронт, что дочка у них родилась, и что сиротку домой забрала, а родителям ничего не сказала, чтобы любили одинаково, от всей души. Она знала, что ее супруг — человек добрый и понимающий, он не станет противиться. А правду скрывать не стала, считая это единственно верным решением. А вот родители… Она знала свою мать, первое, что та скажет: «Самым-то жрать нечего, а ты еще один рот в дом привела». Широтой души мать никогда не отличалась, не то что отец… Но и ему лучше было пока не знать…

Пять лет пролетели незаметно. Девочкам шел уже пятый год, и обе они росли настоящими красавицами, веселыми и здоровыми. Ни разу у Клавдии не возникло и тени мысли делить их на родную и чужую. Для нее они были плотью от плоти, обеими любимыми дочерями. Она даже стала забывать о том, что Любу не рожала. Главное было в том, что она вскормила ее своим молоком, она одинаково переживала, когда они болели, не спала ночами у их кроваток, и ни разу не пожалела о своем решении. Да и родители помогали ей как могли. Оставалось дождаться с фронта Леонида, которого судьба, к счастью, уберегла для нее и для дочерей. Вот уже и август на дворе, а его все нет, писал, что задерживается по службе в Берлине. Но главное — жив и здоров.

И вот настал тот самый, вымоленный день. По улице, поднимая облачко пыли, бежал босоногий мальчишка Степка и на весь мир кричал:

— Солдат! Солдат идет!

Он постоянно рыбачил на берегу реки у старого моста и, едва завидев вдали человека в военной форме, пулей несся в село с радостной вестью. Так он встречал всех, кто возвращался домой. Местные шутили, прозвав его «живым радио». Вот и сейчас из окон выглядывали любопытные лица, а Клавдия в это время была во дворе и стирала в большом корыте детские платьица. Увидев Степку, она бросила мокрую вещицу и подбежала к калитке. Из-за поворота, что вел к мосту, вышел высокий, худой человек в форме. Она едва узнала его — но твердая, уверенная походка выдавала в нем ее мужа.

— Леонид! Леонка! — она бросилась ему навстречу, спотыкаясь и не чувствуя под собой ног, и он едва успел развести руки, как она упала в его объятия. — Родной мой!

— Клавдия, милая, родная, — он сжал ее так сильно, что у нее захватило дух.

— Леонид, голубчик, вернулся, наконец-то вернулся…

— Вернулся. Я дома, Клава, дома. Пойдем, негоже нам тут на всеобщем виду стоять.

— Пусть смотрят, пусть все видят, что ты вернулся!

Он легко подхватил ее на руки и понес к дому, а она, уткнувшись лицом в его грудь, не сдерживала слез и плакала от счастья все то короткое время, пока он нес ее через весь двор.

Тут вышла и Марфа Степановна, затем подошла мать Леонида и его сестры. Все обнимались, смеялись и плакали одновременно, окружив его плотным кольцом, а он лишь крутил головой, разыскивая глазами самое главное.

— А где же мои дочки?

— С отцом, в рябиновом саду, — махнула рукой Марфа Степановна. — Этому саду он больше времени уделяет, чем мне, старой.

— Тихон Петрович не меняется, — рассмеялся Леонид. — Я сам к ним схожу. Всю войну мечтал вернуться домой к жене и пройтись по нашему рябиновому саду.

Они с Клавдией обошли дом и прошли по всему земельному участку, затем перешли по старому настилу через мелководье ручья, и вот перед ними открылся рябиновый сад, пылающий оранжевыми гроздьями ягод. Этот сад посадил еще дед Тихона Петровича и ухаживал за ним, как за малым дитем, а потом и сам Тихон Петрович унаследовал его и продолжил дело отца. Он варил из рябины густые компоты, делал настойки, сушил ягоды, а зимой заваривал ароматный отвар и пил его от простуды. Теперь же он водил сюда внучек, говоря, что взращивает в них с младых ногтей любовь к этой земле и к этому саду.

— Сынок! — Увидев зятя, Тихон Петрович, прихрамывая, пошел к нему навстречу. — Вернулся, родимый.

— Здравствуй, папа. — Леонид крепко обнял тестя. — Это ты чего прихрамываешь?

— Да возраст, колени уже не те, чай, не молодой. Но поскриплю еще, поскриплю… Любка, Лидка! — окликнул он девочек, и из-за кустов показались две чумазые, загорелые мордашки. — А вот и дочки твои, одна другой краше. Ну идите к отцу, робята, вот он, отец ваш вернулся!

Леонид присел на корточки и раскрыл объятия. Девочки, немного стесняясь, подошли к нему и с большим интересом разглядывали этого высокого незнакомого дядю.

— Ну, давайте знакомиться! — Он поднял их обеих на руки и стал улыбаться то одной, то другой. А Клавдия, глядя, как они обе обвили своими тонкими ручонками его шею, прижала ладони к груди и счастливо выдохнула. Все было хорошо. Все было как надо.

Пятнадцать лет пролетели как один миг. Многое изменилось в семье Никитиных. Родители Клавдии ушли из жизни один за другим, сначала отец, потом и мать. Леонид работал в сельском совете, Клавдия трудилась на местном складе, куда устроилась сразу после училища. Девочки выросли, им было уже по восемнадцать лет. Окончив школу, они остались работать в родном колхозе, не желая покидать деревню и уезжать в город, ведь дед завещал им свой любимый рябиновый сад.

Клавдия частенько поглядывала на них с мыслью, что пора бы и замуж выдавать, но Леонид всякий раз упрямился.

— Малы они еще замуж-то.

— Леонид, да они уже совсем взрослые, невесты. Что же ты к ним как к маленьким относишься?

— Малы, говорю, и все тут.

Клавдия лишь качала головой. Что с ним поделаешь? Слишком уж сильно любил он своих дочерей, так же, как и она, никогда не деля их на родную и неродную. Они были для него равны. И понять не мог, что пришла пора им свои гнезда вить. За Лидой ухаживал парень по имени Владимир, и он ей явно нравился, а на Любу засматривался молодой тракторист Геннадий. Так чего же медлить?

Клавдия отлично понимала — Леонид боялся, что в доме станет пусто и тихо без дочерей. Больше детей у них не было, вот он и переживал, что Люба и Лида уйдут в семьи мужей, и останутся они одни.

— Отец, мы в сад, — девушки прошли мимо родительского стола и направились к выходу.

— А чего вам в саду делать? — нахмурился Леонид.

— Ну как же, раз дедушки не стало, мы теперь за садом ухаживаем. Не бросать же его?

— Помешались вы на этом саду, — проворчал он в ответ, а Клавдия, улыбаясь, опустила глаза. Она-то знала, что девушки там с парнями встречаются, гуляют вдали от отцовских строгих глаз, зная, что тот редко туда заглядывает.

— Лидка, сбегай-ка к тете Агриппине, отнеси ей кадку, — попросила Клавдия.

— Хорошо, мама.

Клавдия отдала ей глиняную кадку, в которой солила капусту, и отправила дочь к свекрови. Люба, улыбнувшись матери, помахала ей рукой в окошко и быстрым шагом направилась к рябиновому саду, где ее уже, должно быть, ждал Геннадий.

Но спустя примерно полчаса во дворе раздался шум, топот и взволнованные голоса.

— Мама! Мама! — она услышала испуганный голос Лиды.

— Что такое, дочь, чего кричишь? — Клавдия высунулась в окно.

— Выйди, мама, и отца позови!

Леонид и Клавдия выскочили из дома, охваченные внезапной тревогой, уж слишком взволнованным и громким был голос дочери.

— Что случилось, чего орешь как потерпевшая? — сердито спросил Леонид.

— Гости у нас, — указала рукой на калитку Лида, и в этот момент та распахнулась, и во двор вошла женщина лет тридцати пяти. Она была одета по-городскому изящно и дорого: на голове элегантная шляпка, платье из тонкой ткани струилось по стройной фигуре, а ноги были обуты в туфельки на каблучке, какие в деревне никто и никогда бы не надел.

— Здравствуйте! — Клавдия вглядывалась в лицо незнакомки; в ее чертах было что-то неуловимо знакомое, но что именно — понять не могла.

— Клавдия Тихоновна Никитина?

— Да, это я. А вы кто будете?

— Нина Савельева.

— Простите, не припоминаю вас, — Клавдия тщетно пыталась вспомнить, где слышала эту фамилию, но память молчала.

— Вы позволите войти в дом? У нас разговор предстоит серьезный.

— Лида, иди по своим делам, — Клавдия махнула рукой, приглашая гостью в дом. Она лихорадочно соображала, где же могла слышать эту фамилию, но в глубине души уже догадывалась, и от этой догадки у нее похолодело внутри.

— Так по какому же делу вы к нам пожаловали? — смахивая невидимые крошки со стола, Клавдия села напротив незваной гостьи, а рядом пристроился нахмуренный Леонид.

— Вы вспомнили меня, не так ли? Я та самая Нина, что лежала с вами в одной палате роддома. Помните, ноябрь сорок первого?

— Помню, — Клавдию охватила ледяная паника. — Но не пойму, зачем вам понадобилось нас навещать?

— Я хочу увидеть свою дочь!

— Что? — Леонид подскочил, словно его ужалили, и его взгляд стал свирепым.

— А разве ваша супруга не рассказывала вам, что одна из ваших дочерей вовсе вам не родная?

— Говорила, моя жена — честнейший человек, не то что некоторые…

— Правда? В таком случае, одна из ваших дочерей должна знать, что Клавдия Тихоновна ей не мать.

— Пошла вон отсюда, слышишь? — Клавдия не смогла сдержать слезу, скатившуюся по ее щеке от злости и отчаяния. — Ты бросила свою дочь, ушла из роддома, не оглянувшись. Я ее забрала, выкормила грудью, растила, ночей не спала, учила ходить и говорить. И вот теперь, когда ей восемнадцать лет, ты являешься и заявляешь, что хочешь ее видеть?

— Я не могла тогда ее забрать, — еле слышно прошептала Нина. — Я была простой деревенской девчонкой, уехала в город учиться, встретила парня… была любовь, а потом… Его арестовали, он оказался вором. А я узнала, что беременна. Не могла я вернуться в село с ребенком на руках, отец бы нас с позором выгнал, он у меня строгий до жестокости. У меня не было ни помощи, ни поддержки, мне самой-то было всего семнадцать! Вот я и отказалась от дочери, о чем потом горько пожалела. Осталась в городе, через год встретила хорошего человека, он помог мне, женился на мне. Карьера его пошла в гору, жили мы в достатке. Но детей Бог нам не давал, видимо, так наказывал за мой грех. А признаться мужу боялась… В конце концов, он нашел себе другую, которая родила ему сына. А я… я решила найти свою дочь. У меня были связи, и мне не составило труда выяснить, кто тогда забрал мою девочку.

— И что? Ты думаешь, что, явившись сюда, ты сможешь просто так ее забрать? Что она кинется тебе на шею? Убирайся отсюда! — Леонид вскочил и с такой силой швырнул стул о стену, что тот треснул.

— Папа! Мама! — они не заметили, как распахнулась дверь и на пороге застыла бледная, как полотно, Лида. — Что это она сказала?

— Лида! — Клавдия бессильно опустилась на лавку. — Ты что, подслушивала?

Лида молчала, ее широко раскрытые глаза были прикованы к незнакомке, и Клавдия поняла — дочь слышала все. Лида с детства была любопытной и упрямой, и тут уж точно не удержалась бы. И они с Леонидом хороши — надо было окна закрыть…

— Кто? Кто, мама? Кто из нас ее дочь?

— Лидочка, послушай, все не так, как она говорит, — Леонид попытался подойти к дочери, но та отшатнулась.

— А как, отец? Я ведь все слышала… Так кто же?

— Люба… — выдохнула Клавдия, и в комнате повисла гробовая тишина.

— Я не уеду, пока не поговорю с дочерью, — заявила Нина, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Она уже взрослая, она все поймет…

— Лидка, а Люба где? — послышался с порога веселый голос, и в дом впорхнула сама Люба. Увидев всех собравшихся и напряженные лица, она замерла. Клавдия бессильно опустила голову на сложенные на столе руки.

То, что произошло дальше, Клавдия вспоминала потом с содроганием. Люба кричала, обвиняя родителей во лжи и предательстве, рыдала и не желала ничего слушать. Лида, потрясенная, выбежала из дома и до глубокой ночи не возвращалась. Нина уехала, оставив за собой шлейф разрухи и горя, разбив их мир на осколки.

А на следующее утро исчезла и Люба, оставив на столе короткую записку, в которой были лишь горькие слова о том, что она не может больше жить с людьми, которые всю ее жизнь ее обманывали.

— Я не могу без нее, слышишь? Тоска заедает по самые кости, — Клавдия тихо плакала, сидя на старой лавочке, которую ее дед когда-то установил в самой глубине рябинового сада. — Месяц уже прошел, а от нее ни весточки, ни словечка.

— Вернется она, вот увидишь. Не по ней городская-то жизнь. И любит она нас, и без Лиды ей худо. Они же с пеленок все вместе. Переболеет душой и вернется, — утешал ее Леонид, но и сам ходил мрачный и похудевший от тоски.

Геннадий, парень Любы, тоже ходил как потерянный, и Леонид, глядя на его страдания, мысленно дал себе слово: если дочь вернется, он даст свое отцовское благословение на их брак.

— Мама. — Клавдия подняла голову и увидела, что из-за рябиновых кустов к ней медленно идет Люба. — Я вернулась, мама.

— Дочка, родная моя! — Клавдия вскочила и бросилась к ней.

— Простите меня, простите, пожалуйста! — Люба опустилась на лавку между отцом и матерью. — Я не знаю, что на меня нашло, будто бес какой в меня вселился. А как приехала к ней… к той женщине… Я видела, как она старается, пытается быть матерью, но у нее ничего не получается, это фальшь и наигранность. Уже через неделю я готова была выть от тоски по вам, по Лидке, по Геннадию, по этому саду… Не зря дед говаривал, что здесь душа человека находит умиротворение, а сердце — покой. Я смеялась тогда над его словами, а зря… Каждый куст рябины в городе, каждая алая гроздь напоминала мне о доме…

— Доченька, — Леонид обнял ее за плечи. — Я так рад, что ты дома. Вот теперь и о свадьбе твоей подумать можно. Сходи к Геннадию, парень совсем извелся…

Эпилог

Спустя неделю в рябиновом саду, под сенью ветвей, усыпанных рубиновыми ягодами, играли сразу две свадьбы — Лиды и Владимира, и Любы с Геннадием. Белоснежные платья невест изящно и торжественно выделялись на фоне багряной листвы и ярких гроздьев, словно сама природа благословляла их на долгую и счастливую жизнь. Нина Савельева больше никогда не появлялась в селе, а Люба постаралась стереть из памяти ту горькую встречу. Ведь настоящая мать — не та, что родила, а та, что не спала ночей, лечила ссадины, отдавала последний кусок и чье сердце болело и радовалось за тебя всю жизнь. И этот простой урок любви и верности навсегда остался в ее сердце, таком же теплом и щедром, как и у женщины, что стала для нее самой главной в жизни.

Лучезарное осеннее солнце заливало золотом деревенский двор, где молодая девушка, запыхавшись, прислонилась к теплому от дневного света деревянному забору. Ее грудь высоко вздымалась от быстрого бега, а в глазах плескалось такое счастье, что, казалось, вот-вот выплеснется наружу и осветит все вокруг. Сегодня произошло то, о чем она мечтала последние полгода — Дмитрий наконец-то попросил ее стать его женой. Сказал, что завтра пришлет сватов, чтобы обсудить день свадьбы. Полгода томительного ожидания, тревожных мыслей и сомнений — и вот сегодня, набрав целый охапок полевых цветов, он постучал в ее окно и влез на завалинку, утопая в багряно-золотых листьях винограда.

Прыгнув с подоконника в прохладную комнату, она тут же оказалась в крепких объятиях любимого. Его руки, пахнущие осенней листвой и чем-то неуловимо мужским, надежно обхватили ее, прижав к груди, где сильно стучало сердце.

— Сегодня буду ждать тебя на нашем месте после работы. Приходи обязательно, моя радость.

— Приду, Дима, обязательно приду, — прошептала она, уткнувшись лицом в его рабочую рубаху.

Он нежно поцеловал ее — сначала в лоб, потом в щеку, и наконец в губы — легкое, трепетное прикосновение, обещающее тысячи будущих поцелуев. Затем на цыпочках подкрался к калитке и юркнул на улицу, обернувшись на прощание. Девушка смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, и только тогда, обернувшись, увидела мать, стоявшую на пороге дома с притворно-строгим выражением лица. Щеки девушки залил румянец.

— И как это называется, а? — спросила мать, скрестив руки на груди, но в уголках ее глаз играли лукавые искорки.

— Любовь, мама. Это называется любовью, — с достоинством ответила дочь, поднимая подбородок.

— Смотри, как бы плоды этой любви ты в подоле не принесла раньше времени…

— Ну мама… — протянула девушка, снова покраснев.

— Что? Неверно говорю, что ли? Какая наглость с его стороны — ни свет ни заря притащиться к тебе в дом, как вор какой-то. А ты чем лучше? В одной сорочке выскочила к нему и ну давай обжиматься. Тьфу, стыдобища.

— Мамочка, не ты ли мне на днях рассказывала, как папа в окна к тебе лазил, когда вы были молодыми? — хитрро улыбнулась девушка.

— Ну лазил… — мать поняла, что дочь ее поймала, и не смогла сдержать улыбку. — Но он ведь женился на мне, вот что важно.

— И Дмитрий на мне женится, вот увидишь. Сегодня предложение сделал.

Лицо матери сразу преобразилось, строгость сменилась радостью и волнением. Она подошла к дочери, обняла ее и поцеловала в макушку.

— Ну что же, поздравляю, доченька. Вижу, хороший парень, работящий. Только вот свадьбу бы побыстрее сыграть…

Вечером, прибежав на свидание к жениху на их любимое место — старый мостик через тихую речушку, — девушка смеясь рассказывала Дмитрию, как мать отчитывала ее за утреннее свидание.

— Увидела, значит, — улыбнулся он, перебирая ее пальцы своими шершавыми от работы руками.

— Увидела. Но потом обрадовалась, когда узнала о твоем предложении.

— Ну не беда. Я что сказать хотел тебе… — он замолчал, глядя на воду, в которой отражалось закатное небо. — Не умею я красиво говорить, простой я, деревенский… Но хочу, чтобы ты знала одно — ты та, с которой я хочу встретить свою старость. Ты та, с которой я хочу родить много детей, построить дом, посадить дерево…

— Ты замуж меня зовешь, что ли? — перебила его девушка, глаза ее сияли в сумерках.

— Пытаюсь, хоть и выходит коряво.

— Я согласна, — прошептала она. — Тысячу раз согласна.

Он поднял ее на руки и закружил, а она смеялась, запрокинув голову к звездам, которые только-только начали появляться на темнеющем небе. Когда он поставил ее на землю, она слегка пошатнулась, и он обнял ее за плечи.

— Завтра мама моя и тетя придут, я уже с ними обо всем говорил. Подготовь родителей, хорошо?

— Хорошо, — кивнула она, чувствуя, как счастье переполняет ее до краев.

Вернувшись домой, девушка загадочно улыбалась, расставляя на столе посуду к ужину.

— Чего рот до ушей растянула? Опять со своим Димой миловалась? — грозно спросил отец, но в его глазах светилась отеческая нежность.

— Папа, замуж он меня позвал, — сказала она, подходя к отцу и обнимая его за шею.

— Во дела, — присвистнул отец, откладывая в сторону нож, которым чистил картошку. — А мы уж с матерью думали, что так и будет тебе голову морочить.

— Завтра его мать и тетя придут свататься и обсуждать день свадьбы.

— Ну это дело хорошее. Слышь, мать, гостей встретить надо, ты опару поставь, пеки пироги. И наливочку ту, что на вишне, достань.

— Да это мне в радость только, — мать подскочила и бросилась в кладовую за мукой и сывороткой, напевая под нос какую-то веселую мелодию.

А девушка вышла на улицу, чтобы снять с веревки платье, которое еще утром постирала, и вдруг увидела, как под окном на лавочке сидит Андрей. Двоюродный брат Дмитрия.

— Андрей? А ты что здесь делаешь? — спросила она, внутренне напрягаясь.

— Я все слышал. Прости… Окно открыто было…

— Ну подслушивать, конечно, плохо. И что дальше?

— Ты и правда собираешься замуж за Дмитрия? — обреченно спросил он, не поднимая глаз.

— Собираюсь, а тебе что за печаль?

— А я? А как же я? Что со мной будет? — его голос дрогнул.

— Тоже, что со мной было год назад. Андрей, нас больше нет, неужели ты этого не понимаешь? Я Дмитрия люблю, а ты в прошлом.

— Врешь! — он подскочил, лицо его исказилось болью. — Ты меня любишь, я знаю.

— Любила, по крайней мере мне так казалось, пока ты с Глашкой по сеновалам кувыркаться не начал. А потом как отрезало.

— Но я ведь все осознал… Это была ошибка. Неужели так сложно простить?

— Ты полоумный? — девушка удивленно на него уставилась. — Такое и правда простить сложно. Предавший однажды, предаст еще раз. Уходи, Андрей. Все, что раньше было между нами, все быльем поросло. Дмитрия я люблю и за него замуж выйду. А ты ступай, нечего тебе здесь делать.

Девушка сняла платье с веревки и вошла в дом, хлопнув дверью. Родители смотрели на нее недоуменно.

— Что он хотел?

— Глупости наговорил. Прогнала я его. Мама, чем тебе помочь? Давай я тесто замешу…

Ложась спать, девушка ворочалась с боку на бок, не в силах уснуть. Как бы не сорвалось все, от Андрея чего угодно можно ждать. Угораздило же ее с ним связаться год назад… Они дружили с самого детства — Дмитрий был единственным сыном у своей матери, отец его умер, и мать, Зоя Михайловна, больше замуж не выходила. Зато у него были двоюродные братья, сыновья сестры Зои Михайловны, Анны. Александр был на два года старше Дмитрия. И Андрей, на год младше ее жениха. Они дружили, пока не повзрослели. Затем Александр женился и ушел в свой дом, доставшийся ему от матери покойного отца. А у девушки и у Андрея завязалась любовь, да такая, что все вокруг думали, что молодые поженятся. Но потом вдруг девушка застала его с Глафирой, дояркой. Андрей оправдывался — он молодой и горячий, ему женщина нужна, а ее честь он до свадьбы бережет. Для девушки его оправдания выглядели смешными и нелепыми. Он просил прощения, пытался ее вернуть, но она была непреклонна. Она не смогла его простить и назло Андрею закрутила любовь с его двоюродным братом Дмитрием. Тот тоже увлекся девушкой и поначалу все выглядело как месть, но она с удивлением стала понимать, что влюбилась в Дмитрия. Да так, что спать и есть не могла. Вот тогда она и поняла, что это и есть настоящая любовь. И Дмитрий потерял голову от любви. И вот сейчас он хочет на ней жениться. Одно только девушку смущало — после свадьбы она переедет к Дмитрию, а там живут Андрей и его мать Анна, которая уже полгода как проживает с сестрой из-за того, что дом ее сгорел. Вот так и жили в доме две вдовы и их сыновья.

На следующий день к обеду пришли Дмитрий, его мать и Александр с женой. Анны и Андрея не было.

— Где сестра твоя, Зоя?

— Захворала она, нездоровится ей что-то… — солгала Зоя Михайловна, но все поняли причину. Все дело в Андрее.

Свадьбу назначили на конец октября, оставался месяц для приготовлений. Мать девушки показывала, какое приданое она дает за младшей дочерью — два сундука тканей, подушки, одеяла и прочее.

— Конечно, сейчас не те времена, но в хозяйстве молодым это сгодится, — улыбалась мать.

— А то, ткани-то какие. Где брали?

— Часть еще с дореволюционных времен, а часть и тех, которые мы с собой привезли из города, когда в село переезжали… В общем, собирали понемногу.

— Смотри, Валя, — обратилась к будущей свахе Зоя Михайловна. — Вот с этой ткани можно и платье свадебное пошить. Хочешь, я возьмусь за дело?

— Так у нас же Маша рукодельница какая. Она сама хотела.

— Ой, какая славная невестка в дом войдет. А пироги какие вкусные, сама, Валентина, пекла?

— Тоже Маша помогала.

Будущая свекровь нахваливала девушку, и, когда гости ушли, Валентина и ее муж Семен обсуждали предстоящее событие.

— Ну и хорошо, что Машке не Анна в свекрови попалась. Та еще баба… Склочная и ворчливая. А Зоя совсем другая. Повезло тебе со свекровью, дочь. Правда, не знаю, как ты будешь жить в их доме. Может, к нам с отцом придете после свадьбы? А что? Твои старшие сестры замуж вышли и упорхнули из родительского гнезда, брат твой, Василий, сам дом построил…

— Дмитрий не пойдет в примаки, — покачала головой девушка. — Я слышала, что вроде как весной Андрей возьмется за строительство дома и они с матерью съедут. Вроде как в лесхоз поедет на заработки.

— В лесхоз это хорошо… Хоть не будет тебе глаза мозолить.

В день свадьбы только одна Анна не улыбалась и не радовалась за молодых — еще со вчерашнего вечера ее сын уехал в лесхоз, чтобы не видеть счастья своей любимой с двоюродным братом. Анна винила девушку в том, что ее сын вынужден уехать, именно его любовь к ней заставляет сына страдать. Она, которая терпела измены своего покойного мужа, не понимала, как можно не простить человека, если любишь? Значит, не любила она Андрея, а лишь голову морочила. За это зла она была на невесту. Да и за то, что меж братьями раздор внесла… Волком смотрела Анна на молодую невестку сестры своей, а Зоя Михайловна цвела от счастья — девушка была хозяйственной, трудолюбивой и приветливой. Свекровь уже на следующий день после свадьбы мамой называть стала, а Анну пыталась тетей назвать, но та сразу поставила ее на место.

— Какая я тебе тетя? Анна Михайловна я…

Как ни пыталась молодая жена ей угодить, но все без толку. А уж когда в декабре весть от Андрея пришла, что он поехал сражаться, так и вовсе как с цепи сорвалась.

— Из-за тебя все. Из-за этой любви несчастной он пошел туда добровольно. Да чтоб тебе пусто было!

— Анна, опомнись! — Зоя пыталась урезонить сестру. — Как не стыдно тебе? При чем здесь девушка, коли твой Андрей сам Глашке подол задирал?

— Он мужик, это ведь совсем другое дело. Вот я своего Гришку…

— Да все мы знаем про твоего Гришку. Снимала его с баб, позорилась на всю деревню. А помер он как? В бане с девкой угорел!

Сестры поссорились, Анна ушла в дом старшего сына, но уже через неделю вернулась назад к сестре и попросила прощения у молодой жены. Мир в семье был недолгим — в феврале пришла страшная весть. Вот тогда Анну еле оттащили от молодой женщины. Досталось всем — ей, за то что немилосердна она была к ее сыну. Дмитрию, за то что на любимой своего брата женился, и Зое, за то, что не поддерживала сестру. Анна собрала вещи и ушла жить в дом старшего сына насовсем.

— Ты ни в чем не виновата, — утешала Зоя свою невестку. — Просто ее материнское сердце от боли кричит, вот и ищет вокруг виноватых. А Андрей… Ну не вышло у вас, что же теперь? Сам он виноват.

Дмитрий подошел к жене и обнял ее.

— Успокойся, душа моя. Тебе нельзя расстраиваться. Вредно для ребеночка.

— Ребеночка? — Зоя смотрела на них широко распахнутыми глазами.

— Да, мама, у нас ребеночек будет.

С тех пор Зоя Михайловна не отходила от невестки ни на шаг, ей было уже не до обиженной и вечно недовольной сестры. Та отойдет, ничего страшного. Самое главное сейчас — это ребенок, первый ее внук или внучка.

В августе 1940 года молодая женщина родила дочку Ольгу. Зоя ни на шаг не отходила от внучки, она радовалась новому члену семьи. Мария прислушивалась к ее советам и была счастлива. Именно такое будущее рисовал ей Дмитрий — мир и уют в доме, любящая ее свекровь и дети. У них будет много детей, как он ей и обещал. А своему любимому она подарит столько деток, сколько он попросит. Тем более с такой-то помощницей.

Но мечты о мире и счастье подкосила страшная новость, разбудившая страну 22 июня 1941 года. Мужиков с села забрали в сентябре, когда Оле едва только год исполнился. Прощаясь, муж сказал ей:

— Ты не плачь, не рви мне душу. Я вернусь, вот увидишь. Я же сказал тебе, что у нас будет много детей, и слово я свое сдержу. Я не могу погибнуть, ведь у меня нет сына, которого я мог бы оставить после себя.

— Ты береги себя, хорошо? Пиши каждый день, если получится.

— Ради тебя и нашей дочери, ради будущих наших детей я сберегу себя и буду защищать нашу землю от врагов. Только не думай плохого, верь в хорошее.

Его слова утешили Марию, а когда через месяц она поняла, что ждет ребенка, написала ему письмо, полное надежды и любви. Зоя Михайловна как-то сдала резко после ухода сына, ноги разболелись, и все домашние дела Мария взяла на себя. Достав ткани из сундука, она решила пошить новые занавески и покрывала на кровати, чем и занималась длинными одинокими вечерами, пока маленькая Оля крутилась возле бабушки. Только ради внучки та еще не слегла. Видя, что свекровь тает на глазах, Мария побежала к знахарке в соседнее село и раздобыла вонючую, но целебную мазь. Прикрывая нос платком, она наносила ее на ноги своей свекрови и, когда та пыталась сопротивляться, говоря, что невыносимо это нюхать, Мария повышала голос:

— Вам нюхать невыносимо, а мне невыносимо смотреть, как вы, женщина всего пятидесяти лет от роду, превращаетесь в скрюченную старуху! Дмитрий придет, что я ему скажу? Что за матерью не углядела? И вообще, лекарство редко бывает приятным.

И помимо мази делала она отвары, которые Зоя Михайловна пила, скривившись, как от кислоты уксусной.

— Ничего, быстрее на ноги встанете.

— Да чтобы вонью этой не дышать и гадость эту не глотать, я хоть сейчас бежать готова.

— Вот и бегите. Быстрее на поправку пойдете.

Месяц лечения — и Зоя Михайловна вновь вышла работать на ферму, а то, пока болела, ей надомную работу давали.

— Чего, Зоя, опять бегаешь? — бабы ухмылялись.

— Это дочке моей спасибо.

— Какой дочке? Сын же у тебя вроде.

— А Машка чего, не дочь что ли? Это она меня выходила, мази всякие да отвары. В соседнее село через болота топала, лишь бы их добыть. Родные дочери так о матери не беспокоятся, как она обо мне.

— Наслышаны, Зоя, наслышаны. И занавески-то новые в окнах у тебя, и в палисаднике какие-то цветы высадила. Откуда такая красота?

— Говорит, в городе на рынке семена купила.

— Золотая невестка у тебя.

— Это правда, — Зоя улыбалась, гордясь своей невесткой. Одна только Анна нос воротила и ворчала, но та не обращала на нее внимания. Знала она, что Анне с невесткой не повезло, не вышло у них дружбы. Да и не угодишь такой свекрови.

В апреле оставался месяц до родов, когда вдруг вместо обычного письма от Дмитрия пришла весть от его однополчанина — ранен он и в госпитале лежит. Просил он помолиться за него, ведь там многие веровать стали. Мария три дня не находила себе места, она как заведенная читала молитвы, которым учила ее верующая мать еще в раннем детстве. Тогда это не приветствовалось, но в такие дни все на это закрывали глаза. А на третий день после получения весточки у Марии начались роды. На свет появился мальчик, которого она назвала в честь отца — Дмитрием.

— Сын… Дмитрий сказал, что не может погибнуть, не оставив после себя сына. Господи, пусть этот мальчик будет не единственным его сыном, — плакала Мария.

Она отправила весть в госпиталь, и уже через две недели пришло письмо от мужа — он пошел на поправку и очень рад такой новости, которая прибавила ему сил.

1944 год. Анна по-прежнему мало общалась со своей сестрой, она замкнулась в себе еще год назад, когда пришла печальная весть на ее старшего сына. Невестка ее ни во что не ставила, внуку не было дела до бабушки. Никому в этом мире она была не нужна. Зато у Зои все было по-иному — Дмитрий пишет письма, невестка крутится как белка в колесе, говорят, что в доме теперь она хозяйничает, а внуки на бабке. Анне было обидно — в их родительском доме теперь та, которая сыну ее боль причинила. Теперь она всем там заправляет. Не знала Анна, каких чувств в ней было больше — злоба на Марию или зависть к сестре. Или обида, что все Зое досталось, а она вынуждена у вдовы сына в приживалках быть. И надо было ее дому сгореть… Теперь вот и угла своего нет, а председатель только руки разводит — чем дом сына не жилье? Но вскоре зависть к сестре сменилась печалью и страданием — и на ее племянника Дмитрия пришла печальная весть. В доме Зои будто время остановилось… Обе женщины переживали свое горе — Зоя искала утешение во внуках, а Мария в работе. Иногда она тихо плакала, когда ее никто не видит, потом брала себя в руки и становилась вновь сильной женщиной.

Однажды Анна поругалась с невесткой — застукала ее в сарае с соседом Иваном, которого комиссовали из-за контузии. Вдрызг разругавшись с ней, она ушла в лес, где была землянка, которую еще мальчишки рыли для своих игр. Три дня она там была, по селу прошла эта новость. Многие осуждали Елену, говорили, что нельзя так со свекровью, а некоторые злорадствовали — поделом ей, нечего невестку пилить. Да и что теперь, век ей по мужу траур носить? Жизнь продолжается. А мужик и есть мужик, хоть и контуженный, но руки-то целы… Мария слышала, о чем говорят бабы, и, проследив за Анной, она вошла к ней в землянку. Мария огляделась вокруг — кругом лес, куст рябины у землянки и пение птиц. Днем красивый осенний лес восхищал своей красотой, но как тут, наверное, жутко ночью… А ведь уже смеркаться начало.

— Можно? — отодвинув полог, Мария ступила в землянку и зажмурилась — здесь горела всего одна свеча, и глазам нужно было привыкнуть.

— Зачем ты сюда явилась? Посмеяться надо мной? Вот, мол, смотрите, до чего дошли…

— Зря вы так… — покачала Мария головой. — Нет у меня на вас ни обиды, ни злости. Я за вами пришла. Пойдемте домой.

— В качестве кого? Няньки для твоих детей? Или в качестве приживалки? Хватит уже… Буду тут жить…

— Пойдемте домой, — настойчиво попросила Мария.

— Нет у меня дома. Родители покойные свой дом Зое оставили, так как у нас с Гришей хорошая изба была, а у Зои… Брат ее мужа в дом въехал и выжил ее, вот и вернулась она с Димой в родительский дом. А я теперь неприкаянная… И места мне там нет…

Мария прошла и села на топчан, оглядевшись, она вновь сказала:

— Пойдемте домой. Это ведь дом и ваших родителей тоже. Я с места не сдвинусь, пока вы не пойдете со мной.

— Машка, вот скажи, зачем тебе это надо? Жалко стало?

— Жалко? А чего вас жалеть? Вы не инвалид, не старуха немощная, не дите беспомощное. Вот их нужно жалеть. А вас за что? Я просто хочу, чтобы все было по справедливости. Даже несмотря на то, что вы были ко мне все время несправедливы. — Мария не любила, когда к ней испытывали жалость, и сама умела отделять жалость от сочувствия. Вот именно сочувствие и испытывала она к Анне.

Анна молча смотрела на женщину, а потом по ее щеке пробежала слеза.

— Я знаю. Вот здесь, сидя в землянке, я поняла, что все это заслужила сама. Да и вообще, все что происходит, я сама заслужила. Гришка… Бабником он был еще тем, но любила я его и прощала. К тому же двое детей, что было поделать? Разойтись? Глупости… И когда угорел он с той девкой, рыдала так, будто любовь всей своей жизни потеряла. А когда муж Зои заболел и умер, я видела ее молчаливые страдания и тоску и понимала — вот где была любовь, верность, преданность, уважение друг к другу. Там была семья настоящая, а у меня так… И когда дом наш погорел, я вернулась в родительский, сломленная бедами, что со мной произошли. Остервенела я, озлобилась… И когда Андрей с Глашкой… Я сразу вспомнила мужа своего покойного и поняла, что яблоко от яблони… Но как мне было жаль его, видя страдания, которые он испытывал, глядя на тебя. Глаза мне материнская любовь затуманила. А уж когда он из дома уехал, и вовсе тебя виноватой сделала. И когда погиб, тоже в тебе вину искала, хотя силком его никто туда не тащил, сам вызвался. А признать свою неправоту гордыня мешала. Когда ты Зою на ноги поставила, зависть у меня проснулась, что моей невесткой ты быть должна, не ее. Когда Сашка мой погиб, небеса проклинала, а вот когда на Дмитрия весть пришла, тут уж и завидовать нечему стало… Но что уж теперь говорить… За грехи свои и зависть буду расплачиваться. Вот здесь, в землянке и буду. А там может и председатель жилье какое мне выдаст.

— Пойдемте домой… — Мария упрямо повторила.

— Стыдно мне перед тобой и Зоей. Стыдно. Не пойду я никуда.

— И я не пойду. — Мария закинула ногу на ногу и облокотилась.

— Машка, ну вот зачем тебе такая брюзжащая старуха в доме? Неужто вместе жить сможем? Да я же в глаза тебе стыжусь смотреть.

— Ничего, как-нибудь проживем. Собирайтесь, или тут мне стелите на ночь.

— До чего же девка настырная, — пробурчала Анна, но улыбнулась краешком губ.

Анна попросила прощения у Зои, сестры обнялись. Сама Зоя тоже попросила прощения у сестры за свою обиду на нее и безразличие.

— Зоя, надо бы бабские обязанности разделить. Как вы с Машей здесь управляетесь?

— А как… Я с детьми, а все остальное она. К огороду не пущает, дом сама убирает да потолки белит… Вон, пряжи мне набрала и усадила, чтобы внукам носки вязать. Хочешь, присоединяйся, все равно ничего не даст делать. Теперь она у нас хозяйка в доме.

1945 год. Дети подрастали, обе бабушки как наседки над ними кружили. Анна взяла шефство над Олей, а Зоя над маленьким Димой. В июне обе женщины сидели за столом и каждая думала о своем.

— Машка опять в соседнее село побежала, за снадобьем всяким. Опять гадостью поить будет.

— Опять, — вздохнула Анна. — Вчерась заставила меня пить отвар боярышника. Терпеть его не могу, но говорит, для сердца полезно.

— Боярышник… — хмыкнула Зоя. — У меня тут ноги опять разболелись, так она вновь вонючей мазью мне ноги обмазывала.

— Да помню я, в избе дышать нечем было, — Анна рассмеялась. — Зоя, она ведь нам в старости и помереть спокойно не даст, на ноги ставить будет.

— Зато до ста лет жить будем. — рассмеялась Зоя.

— А давай ее замуж выдадим.

— Ты чего, Анна, с ума сошла? Да я без нее враз в могилу уйду. Да и ты тоже. Вот представь, заберет она Олю с Димой и поминай как звали. Будет другую свекровь обихаживать.

— А мы за местного. Вон, мужики возвращаются…

— Кого вы тут замуж выдать собрались? — услышали они мужской голос и посмотрели друг на друга. Анна вдруг вскрикнула и схватилась за сердце. Зоя посмотрела на сестру, а потом повернулась на голос, и у нее дар речи отнялся — на пороге стоял Дмитрий.

— Сынок, сынок мой, ты жив!!

Обе женщины кинулись к нему и наперебой целовали его.

— Но как? Нам же в том году весть…

— Знаю я, тетя, знаю. Но ошибка вышла, тезка мой полный погиб, а когда разобрались, что к чему, хотел написать, да ребята меня отговорили. Мол, если чего вдруг со мной случится, еще раз весть придет, что не каждая мать дважды сможет пережить такое. Пущай один раз отплакала и все. Я подумал, что так будет правильно. Если бы со мной и правда что случилось, ты могла бы это не пережить. Помню я, что на сердце и на ноги ты жаловалась.

— Благодаря Машке уже ни на что не жалуюсь. — Зоя вцепилась в сына и не могла от него отойти ни на шаг.

— А где моя жена? А дети?

— У детей дневной сон. А Маша в Васильевку пошла, уже скоро придет. Ты же садись, садись, голодный небось. Маша щей наварила…

Обе женщины хлопотали вокруг него, Анна, получившая весть на Сашу, вдруг почувствовала, что обретает надежду. А вдруг и ее сын вернется? Тут послышался шум во дворе — это Мария пришла. Дмитрий вскочил и выбежал к ней навстречу. Котомка выпала из ее рук, она стояла молча и смотрела на мужа, не веря своим глазам.

— Машенька, это я. Как видишь, жив…

— Дмитрий! — она бросилась к нему.

— Все хорошо, я здесь, я дома. Помнишь, я говорил тебе, что выживу, ведь я обещал, что у нас будет много детей, и слово свое сдержу.

Эпилог

Через год у Дмитрия и Марии родился еще один сын, которого назвали Александром. Анна так и не дождалась своего сына и всю свою любовь отдавала мальчику, которого назвали в честь ее первенца. Еще через два года у них родился мальчик Андрей, а следом за ним девочка Раиса. Жизнь налаживалась, в доме звучали детские голоса и смех. У детей было целых три бабушки, которые ради внуков готовы были и отвары противные пить, и мазями вонючими натираться, лишь бы бегать за озорниками. И никто кроме Зои и ее детей не знал, какая тяжесть в душе у Анны, ведь ее невестка вышла замуж и уехала с внуком на Дальний Восток. Она писала ей письма, просила прощения, и только через год после рождения Раечки Елена привезла мальчишку к ней в гости, заодно и помирилась с бывшей свекровью, которая осознала, что жить с ближними лучше в мире, и тогда только можно стать счастливой.

И вот однажды вечером, когда солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в нежные персиковые и лавандовые тона, вся большая семья собралась за старым дубовым столом во дворе. Стол ломился от угощений: пироги с капустой и ягодами, вареная картошка с укропом, свежие огурцы с грядки и парное молоко. Дети смеялись, бабушки улыбались, глядя на них, а Дмитрий и Мария сидели рядом, держась за руки под столом.

— Бабушка, расскажи историю, — попросила Оля, забравшись на колени к Зое.

— Какую историю, внученька?

— Про любовь. Про настоящую.

Анна и Зоя переглянулись, а потом улыбнулись. Мария прижалась к плечу мужа, чувствуя, как его рука обнимает ее за плечи.

— Самые настоящие истории, детки, — тихо сказала Анна, глядя на молодую пару, — они не заканчиваются. Они просто превращаются в новые истории. Вот как эта. Она началась с любви, прошла через испытания, но в конце концов любовь победила. И продолжается в каждом из вас — в ваших улыбках, в ваших шалостях, в этом теплом вечере и в этом столе, за которым собралась вся семья.

Солнце окончательно скрылось, и на небе зажглись первые звезды. В доме зажгли лампу, и ее теплый свет лился из окон, смешиваясь с серебристым светом луны. Где-то вдали запел соловей, и его песня слилась с тихим смехом детей и негромким разговором взрослых. И в этом единстве звуков, в этом переплетении судеб и поколений, в этой простой деревенской идиллии была та самая красота, ради которой стоит жить, любить и прощать. Красота, которая сильнее любых бурь, крепче любых стен и вечнее любых слов. Она просто была — тихая, непреходящая и бесконечно дорогая.

— Послушная она, — с гордостью, словно демонстрируя редкую и ценную вещь, хвалилась тетка Серафима, передавая свою молчаливую племянницу в чужие, но надежные, как ей казалось, руки.

Судьба свела девушку с парнем из дальнего села. Он был видный, крепко сбитый, ладный. Никите его избранница приглянулась сразу, да и матери его, Галине, пришлась по душе такая сноха — скромная, работящая, глаза в пол опущены, лишнего слова не промолвит. На стол молча подаст, в сторонке притихнет, будто и нет ее вовсе. Казалось, сама судьба дарует им безмятежное, спокойное будущее.

Жизнь их потянулась ровной, но унылой ниточкой, медленно наматывая на клубок недели, месяцы, целые годочки. Сначала все было спокойно, но постепенно Никита стал позволять себе все больше. Сначала это были просто резкие слова, потом — прикрикивания, а нынче он и вовсе распоясался, словно почувствовав свою полную власть над безмолвной супругой.

— Никита, а картоху-то когда уберешь, а то спотыкаемся уже о нее, — робко, почти шепотом, произнесла девушка, боясь нарушить его утренний покой.

— Чего ноешь прежде времени? — тут же обернулся он, и так на нее зыркнул темными, бездонными глазищами, что она мгновенно съежилась и замолкла, словно ветром задуло.

Она спешно подхватывала на руки Леночку, свою дочку любимую, крошку с синими, как васильки, глазками, и уходила в дом, под сень толстых бревенчатых стен, которые должны были быть защитой, а чувствовались порой тюрьмой.

Так-то Никита был хозяином исправным, дом — полная чаша, все в порядке. Но уж больно груб и жесток он был с женой. Особенно когда в нем просыпался темный дух после выпитого. По столу кулаком стучит так, что посуда подпрыгивает, маленькую дочку пугает до слез, жену строжит без всякой причины. А она, словно перепуганный птенец, сжималась вся в комочек, молчала, готова была забиться в самый темный угол, лишь бы переждать эту бурю, эту непонятную ярость.

— Опять буянишь? — с порога спросила его мать Галина, едва переступив порог. — Уймись, хватит уже, сынок.

Она только вошла, а уж по тяжелому воздуху в горнице сразу поняла, в каком настроении пребывает ее отпрыск.

— Мать, все нормально, сам поругал, сам пожалею, — беспечно отмахнулся он, привычно похлопывая супругу по плечу, а на той и лица не было, от его недавней ругани стояла она бледная, как стена, лишь легкая дрожь выдавала ее внутреннее состояние.

— Иди, а то там сарай у тебя открыт настежь, — уклонилась от ответа мать, желая прекратить неприятную сцену.

Никита, явно недовольный таким вторжением, хоть и ворчал что-то себе под нос, но послушно оделся и вышел, хлопнув дверью.

— Ну скажите вы ему, — взмолилась молодая женщина, когда шаги затихли, и показала темный, синюшный отпечаток на нежной коже руки. — А вчера Лариса Звягина приходила, вроде как про колодец у Никиты спрашивала, ну якобы посоветоваться. Из дома вместе вышли… жду-жду, а его все нет. Вышла позвать… а он у старой кухни в обнимку с ней стоит…

Слезы, тихие и горькие, покатились по ее щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже.

— Вот же зараза эта Лариска! — с искренней досадой воскликнула Галина. — Водился же он с ней поначалу, да она ведь замуж выскочила за того, подороже. А нынче развелась… получается, снова Никите житья не дает, как чертявка какая.

— Налетает без причины на меня, — продолжала, всхлипывая, молодая жена. — Хоть бы вы ему словечко какое…

— Да уж сколь раз говорила, а чего толку, видно, весь в отца, я ведь сама намаялась с покойником… Ну я хоть побойчее была, а ты уж совсем… послушная.

Галина взяла внучку Леночку на колени, прижала к груди, поцеловала в макушку и, тяжело вздохнув, проговорила: — Уж больно покорная ты, милая. Вот всем хороша, но тихая слишком, лишнего слова не скажешь, видно, слаба характером-то. Словно травинка, что гнется, но не ломается.

— Собирайся, к куму с кумой едем! — раздался с порога властный голос Никиты, не терпящий возражений.

А на дворе стояла глубокая осень, почти предзимье. В огородах все давно убрали, по ночам землю сковывал колючий морозец, днем тоже было зябко и неуютно. Листья уже облетели, обнажив черные, мокрые ветви, которые беззащитно колыхались от порывов пронизывающего ветра.

— Ой, Никита, а как же Леночка? Галина Петровна-то на работе нынче, с кем же дочку оставим? — робко спросила жена, закусывая нижнюю губу.

— А ты чего раньше думала? На прошлой неделе тебе еще говорил. — Рыкнул он, и в глазах его мелькнула знакомая, страшная искорка.

Женщина хотела было возразить, что он лишь мельком заикнулся тогда, а решение так и не принял, но испугалась нового взрыва гнева и стала торопливо собираться. Слова застряли комом в горле, беззвучные и бесполезные.

Первым делом она побежала к соседке, тете Матрене, старой и доброй женщине, что всегда смотрела на нее с тихим сочувствием.

— Выручите, тетя Матрена, вот сейчас утречком уезжаем в Колязино, а дочку не с кем оставить. До вечера можно? Уж очень прошу!

Тетя Матрена, добрая душа, всегда готовая прийти на помощь, лишь кивнула, приглашая внутрь. Они с дедом Тихоном частенько баловали малышку то свежим печеньем, то яркой карамелькой.

— Приводи дитё, посидим, чего нам делать-то, лишь бы здоровенька была.

— Вот ведь ты, пройдоха, спихнула Леночку соседям, — ворчал Никита, уже садясь в повозку, — можно было и с собой взять, небось.

— Да маленькая она еще, зачем по такому холоду возить, простудиться недолго, — оправдывалась жена, укутываясь в старый, но теплый платок.

В Колязино решили поехать, чтобы поздравить кума Сергея с днем его рождения. Серёга был давним товарищем Никиты, их дружба тянулась еще со школьной скамьи. Ну и, конечно, планировалось посидеть за столом, «по маленькой» пропустить стаканчик-другой, похвалиться друг перед другом, кто и как живет, у кого что новенького.

Автобус уже должен был вот-вот отойти, а Никита с досадой обнаружил, что забыл дома деньги. Хлопнул себя по карманам, чертыхнулся.
— Беги, в дом, там, в комоде, лежат, принеси! — скомандовал он жене.

— Так есть у меня с собой, — timidly ответила она, — хватит, поди.

— А если не хватит? Возьми, говорю тебе! — голос его зазвенел сталью, не предвещающей ничего хорошего.

Женщина торопливо побежала обратно в дом, сердце колотилось, как птица в клетке. Всё пересмотрела в первом столике, ничего не нашла. Торопилась, переживала, боялась опоздать… и вдруг догадалась заглянуть в старую потертую куртку мужа, висевшую в сенях. Вот там-то и нашла пачку денег, его получку, видно, еще не успел в комод убрать.

— Ну где ты там провалилась? — оглушил ее крик, едва она показалась на пороге. — Спишь что ли на ходу! Ничего поручить нельзя, все сама, все сама!

Они бросились бежать к остановке, запыхавшиеся, но… автобус, оставляя за собой облако выхлопного дыма, как раз отъезжал, медленно удаляясь по проселочной дороге.

Разразился Никита градом ругательств, обрушив весь свой гнев на безответную супругу: — Из-за тебя, рохля, опоздали! Из-за твоих проволочек!

А она плакала, тихо, беззвучно, предлагая, может, не поедем вовсе…

Но нет же, Никита был упрям. Ему удалось поймать попутку — молоковоз как раз направлялся в райцентр и согласился их подвезти.

— Только я в Колязино не заезжаю, — предупредил водитель, суровый мужчина в телогрейке.

— Ничего, возле своротка высадишь нас, — бодро сказал Никита, — а там уж дойдем пешком, не впервой.

— Далековато будет, километров десять до Колязино, да и лес там, считай, тайга начинается, холодно, не сезон для прогулок.

— А то я дороги не знаю! — самоуверенно похвастался Никита, махнув рукой.

Дорога, короткая, как он утверждал, как раз и шла через густой, дремучий лес. Вот по этой самой дороге они и пошли. Землю уже припорошил первый снежок, и на горизонте, над темной щетиной тайги, белели заснеженные вершины далеких гор, словно огромные сахарные головы.

Было зябко и неуютно. И шагать по размокшей, местами подмерзшей земле, было нелегко. — Брусничник, — тихо сказала женщина, заметив перезревшие, уже тронутые инеем, рубиновые ягоды у самого края тропы.

Никита остановился. — Эх, добро пропадает, — с сожалением произнес он и стал срывать ягоды, отправляя их в рот целыми горстями.

— Никита, пойдем, куда ты в сторону ушел, время-то идет, пока дойдем, обед уж будет на столе, — мягко попыталась вернуть его к реальности жена.

Но Никита уже набрёл на небольшой кедрач. Стоял и смотрел на шишки, полные орехов, и жалко ему стало, что раньше не приехал сюда шишку бить, столь добра осталось в лесу нетронутого.

Женщина чувствовала, как холод все глубже пробирается под одежду, она переминалась с ноги на ногу, терпеливо дожидаясь, когда муж насытится лесными дарами.

Пошли дальше. Только вскоре стало ясно, что дороги той, на которую они так рассчитывали, нет и в помине. Оглянулись — лес стеной стоял кругом, темный, безмолвный и, казалось, бесконечный. Шли, как изначально сказал Никита, все прямо, надеясь на его чутье.

Время было уже обеденное, солнце стояло низко, отбрасывая длинные косые тени, а они все никак не могли найти выход. Никита ворчал беспрестанно, сыпля упреками, а его спутница молчала и покорно брела за ним по пятам, чувствуя, как страх сковывает ее все сильнее.

Усталость окончательно одолела их, и они присели на валежник, чтобы перевести дух.

— Вот, если бы не ты, успели бы на автобус и не плутали тут, как слепые котята, — с раздражением бросил Никита, снимая шапку и проводя рукой по волосам.

Потом он резко поднялся и, не сказав ни слова, пошел в другую сторону, уверенный в своей правоте.

— Не туда, мне кажется, что не туда идём, — осмелилась наконец заметить она, голос ее дрожал.

Но Никита, не удостоив ее возражений даже взглядом, уверенно зашагал вперед, и ей ничего не оставалось, как послушно последовать за ним.

Как появился этот крутой, почти обрывистый спуск, ведущий к небольшой, но быстрой речушке, он не заметил и полетел вниз кубарем, с грохотом и треском ломая сухие ветки. Женщина, цепляясь за стволы молодых березок и хватаясь за колючие ветки елей, кое-как спустилась за ним, в ужасе глядя на свалившегося мужа.

— Никита, Никита, что с тобой? Ты ушибся? — голос ее сорвался на шепот.

— А-ааа, — застонал он, как подстреленный зверь, — нога-ааа, ох, нога!

— Дай гляну! — Она осторожно закатала ему штанину и увидела, как на глазах распухает огромный, багровый синяк.

— Зашиб ты ногу, сильно, — констатировала она, стараясь говорить спокойно. — Попробуй встать. — Она подставила свое плечо, чтобы поддержать его.

— Ну вот, не сломал, уже хорошо. Стоишь на ногах, значит, идти сможешь, — ободрила она его, сама не веря в свои слова.

— Куда идти? — зарычал он, стиснув зубы от боли. — Некуда идти! Заблудились мы, пропали!

— К людям, Никита, идти надо. Вот вдоль речки и пойдем, вода всегда к жилью ведет.

— А разве там Колязино? — спросил он, и в голосе его впервые прозвучала неуверенность.

— А это теперь уже все равно, главное, к людям выйти. Рядом с речкой всегда какая-нибудь деревенька найдется, так уж заведено испокон веков, ближе к воде селится народ.

— Много ты знаешь, — пробурчал он в ответ, но, морщась от пронзительной боли, попытался сделать шаг, опираясь на ее хрупкое плечо.

Час, наверное, они брели так, медленно, мучительно. И хотя она изо всех сил помогала ему, нести его вес было невыносимо тяжело. Каждый шаг давался с огромным трудом.

— Всё, больше не могу, — наконец выдохнул он и грузно опустился на подмороженную траву, прислонившись к тонкому стволу молоденькой сосенки.

— Ну отдохни, немного, а потом дальше пойдем, нельзя останавливаться, — сказала она, с тревогой глядя на потемневшее небо.

Но Никита подниматься не собирался. Уставший, измученный болью и злостью, он прикрыл глаза, будто сон сразу сморил его, свалил с ног.

— Вставай, а то замерзнем, холодно стало, совсем стемнеет скоро, — тормошила она его, но в ответ слышала лишь бессвязное бормотание.

Он повалился на бок на колючую траву, будто в глубокий сон его клонило, сон, из которого не хотелось возвращаться.

— Вставай, слышишь, вставай! — она снова попыталась усадить его, тряся за плечи. — Идти надо, вставай же!

Но Никита не реагировал, был как пень. Сильный, казалось бы, на вид мужчина, он вдруг обмяк и повис на ее руках, как безвольный мешок с крупой.

Отчаяние, острое и леденящее, охватило женщину. Она подняла глаза к серому, низкому, как потолок, небу, понимая, что вот-вот пойдет снег, настоящий, крупный, и тогда шансов выбраться отсюда не останется вовсе. Вспомнилась дочка, Леночка, такая же сероглазая, как она сама, и боль пронзила сердце острой иглой. Не хотела она даже допускать мысли, что крошка может остаться одна на этом свете, сиротой.

Она наклонилась к мужу снова, вцепилась в его телогрейку и с невероятным усилием усадила его, прислонив к дереву.
— Вставай! Слышишь ты, тряпка, ну вставай же! — Голос ее, обычно тихий, звенел теперь отчаянной металлической ноткой. Она стала тормошить его, хлестать по щекам ладонями, сначала несмело, потом все сильнее. Остановилась, испугавшись самой себя. Потом снова и снова, уже не в силах остановиться. — Ну чего ты как размазня? Вставай, говорю тебе! Вставай! — В полном отчаянии, срываясь на крик, она пыталась расшевелить эту неподъемную глыбу, вернуть его к жизни.

Он открыл глаза и смотрел на нее с немым ужасом и непониманием: — Ты чего это? Ошалела совсем? Да я… я тебя… — бормотал он заплетающимся языком.

Женщина отшатнулась от него на шаг. Платок слетел на плечи, ее светлые, льняные волосы растрепались и выбились из скромной косы, да и сама она была в этот миг похожа на взъерошенного, отчаянного воробья, готового защищать свое гнездо до последнего.

— А ты встань и поддай мне! Ну?! — требовала она, и в глазах ее горел совсем новый, незнакомый ему огонь. — Ударь, если дотянешься, если силы остались! Ну, давай же, ну чего ты как тряпка, как пустое место…

И он, хватаясь за ветки, цепляясь за корни, медленно, с стоном, стал подниматься. Она, не раздумывая, протянула руку и помогла ему встать во весь рост, снова закинув его тяжелую, непослушную руку себе на плечо.

— А теперь пойдем, немного осталось, я чувствую. — Твердо сказала она, глядя вперед, в чащу, где чудился ей просвет.

На речке уже появилась первая шуга — верный признак того, что скоро все покроется прочным льдом. Не отходя от берега, они медленно, мучительно двигались вперед, спотыкаясь, падая… и она (откуда только силы брались в ее хрупком теле) снова и снова поднимала его, поддерживала, тянула за собой.

— Устал, не могу больше, — хрипло признался Никита, — нога ноет, горит. — Он закашлялся, прислонившись к шершавой коре старой сосны.

— Вечереет, — констатировала женщина, чувствуя, что идти дальше так же тяжело, будто к ногам привязали гири, — как бы заночевать не пришлось тут, среди сугробов.

— Замерзнем, — безнадежно прошептал он, — пропали мы.

— У тебя спички в кармане, — вдруг вспомнила она, — костер разведем, согреемся, переждем ночь.

— Нет спичек, — обречённо признался Никита, — потерял я их где-то, когда падал… всё к одному, все напасти враз.

— Ладно, если что, веток наломаю, сделаем подобие шалаша, авось, продержимся до утра. — Она снова потянула его за собой, вперед, вдоль темнеющей воды. — Пойдем, идти надо. Идти до конца.

Деревенька, на которую они чудом наткнулись, уже в полной темноте, идя вдоль речки, была маленькой, затерянной в глуши. Сюда и автобус никогда не заходил. Чтобы уехать, люди километра три по лесу шли пешком, или на мотоцикле кто подвозил по бездорожью. Им и телефон-то провели только в конце семидесятых, а нынче уже восемьдесят второй на календаре тикал, но время здесь, казалось, остановилось.

Никиту, когда они добрались до районной больницы, оставили подлечиться. Нога сильно болела, да и простудился он основательно, пока они брели по лесу.

Женщина осталась с ним только на сутки, а потом стала отпрашиваться домой, к дочке, рвалась к ней всем сердцем.

Вернувшись в родное село, она первым делом зашла к тете Матрене и деду Тихону. Уткнулась старшей женщине в плечо и зарыдала так, как никогда не плакала раньше — глухо, надрывно, выворачивая душу.

— Ну что ты, голубка, горемычная, не реви так, хорошо всё с дочкой, вон, наигралась, нагулялась и спит, ангелочек, — успокаивала ее тетя Матрена, ласково похлопывая по спине.

Женщина вытерла слёзы рукавом, умылась тут же, у соседей, ледяной водой из ковшика, взяла осторожно, чтобы не разбудить, Леночку на руки, тепло и от всей души сказала тете Матрене спасибо и вышла в наступающие сумерки.

За те две недели, что Никита лежал в больнице, она ни разу к нему не съездила. Ушла она от Никиты-то. На другой же день после возвращения и ушла. Собрала нехитрые пожитки, дочку и уехала в другой район, где ее никто не знал, оставив прошлую жизнь позади, как страшный, тяжелый сон.

Галина Петровна, мать Никиты, навещала сына, пока его лечили. И на другой день, как его выписали, пошла проведать, как он там один справляется.

У самых ворот своего бывшего дома она встретила Ларису Звягину, ту самую, что частенько заглядывала к Никите.

— Доброго здоровьичка, Галина Петровна, — Лариса даже слегка услужливо поклонилась, и в глазах ее читалось неподдельное любопытство. — Иду вот и думаю, какая же неблагодарная эта жена ему досталась. Взяли сиротинку, можно сказать, обогрели, приютили, на ноги поставили, а она даже в больницу не наведалась, оставила Никиту, считай, на больничной койке одного.

— Да уж… сама не ожидала от нее такого, — с раздражением и обидой ответила Галина. — Совести в ней, видно, нет, ни капельки.

Войдя в дом, женщины застали Никиту со стаканом в руке — горе свое он явно заливал. Только какое горе — непонятно было пока.

— Вот так, сынок, пригрел змейку на своей груди, отблагодарила она тебя, — запричитала Галина, и сердце ее, материнское, наполнилось жгучей жалостью к сыну.

— Никита, не печалься ты так, ты ее, считай, спас тогда в лесу… если бы не ты, замёрзла бы она там, пропала, — затараторила Лариса, подливая масла в огонь.

— Вывел эту курицу беспамятную к людям, сам заболел, еле живой остался, а она даже в больницу ни разу не явилась, бессовестная! — Всё сильней распалялась Галина, находя отклик в словах Ларисы.

Никита смотрел на них мутными, уставшими глазами… и вдруг с грохотом поставил стакан на стол, так что содержимое его расплескалось.

— Да что вы знаете?! — внезапно зарычал он, и голос его прозвучал хрипло и грозно. — Что вы вообще понимаете? А?

— Никита, успокойся, — засуетилась Лариса, — вот ведь довела она тебя, бедного, аж побледнел весь, трясешься весь.

Никита встал и, пошатываясь, двинулся на них. — Да что вы вообще можете знать? Не я это, не я ее вывел… а она… она меня тащила, она меня, слышите, на себе волокла! Она меня, размазню такую, с того света вернула! Тьфу, слушать вас противно! — Он со злостью отшвырнул стул, и тот с оглушительным грохотом полетел на пол. — Шли бы вы отсюда, а то сам выведу, ей-богу!

Галина, схватив за руку перепуганную Ларису, потащила ее к двери. — Пошли, пошли, видишь, не в себе он, не время сейчас.

Они вышли на морозный, колючий воздух. Лариса поправила шаль, закутавшись в нее теплее.
— Галина Петровна, а я всё равно приду, на днях, это он сегодня такой, с перепою, это ведь она, уходя, так его настроила, отравила ему душу.

— Придёшь, придёшь, — поспешно пообещала Галина, — а сейчас ступай домой, от греха подальше.

Сама же она, подождав, вернулась в дом и застала уже успокоившегося, обессилевшего сына. Она довела его до постели, уложила, накрыла старым, но чистым одеялом.

Вернулась к столу и молча помыла грязную посуду.

Увидев, что Никита уснул тяжелым, беспокойным сном, оделась. И уже у двери, окинув взглядом осиротевший, неуютный домик, с горечью в голосе пробормотала: — Придет Лариска-то, кому же ещё приходить, больше некому теперь. Не к кому.

Всё она поняла из того короткого, но такого искреннего признания сына, и от этого осознания на душе стало еще горше, еще печальнее.

В районной столовой, что в центре поселка, всегда было многолюдно и шумно. Сюда заходил всякий люд. Вот и весной, когда снег только начал таять, обосновались в райцентре геологи. Временно, конечно, на пару месяцев. Ну и в столовую ходили обедать, были завсегдатаями.

А ещё у них просто рабочие были, из местных, помогали по хозяйству, по обустройству. И среди них — несколько мужиков из окрестных деревень.

— Вероничка, гляди в оба, не упусти своего счастья, ты у нас женщина свободная теперь, замуж можно снова выходить. — Подшучивали над ней другие работницы, поварихи постарше. — Поменьше на тарелки смотри, успевай в глаза глядеть мужикам, присматривайся.

А Вероника (как она теперь назвалась в новом месте) на шутки не обижалась, лишь улыбалась в ответ. Рада она была безмерно, что уже почти полгода как живет одна с дочкой, снимает маленькую, но чистенькую времянку на окраине, работает в столовой посудомойкой, а Леночку водит в местный садик. Жизнь налаживалась, потихоньку, но верно.

— Верунчик, обрати внимание, вон тот, крепкий такой, кареглазый, на тебя смотрит, как огнем обжигает, не упусти, золото, а не мужик, — советовала ей повариха Лидия, подруга и соседка.

— Лида, да ты знаешь, мне как-то по душе Николай Малютин, что среди геологов…

— Ой, ну и нашла, подумаешь, тихоня, крутится возле тебя! Вот Геннадий, про которого говорю, вот это настоящий мужчина! Косая сажень в плечах, слово скажет — как отрежет, решительный, за таким, как за каменной стеной будешь…

Вероника и бровью не повела, а только тихо, но очень четко сказала: — Был у меня такой «камень»… спасибо, нажилась. Хватит с меня.

Лидия удивилась такой твердости в ее голосе, но спорить не стала, только покачала головой.

Допоздна в тот день возились они в столовой, готовились к приезду какой-то комиссии. А когда, наконец, вышли, усталые, но довольные, то под раскидистой старой сосной, что росла напротив, Вероника увидела Николая Малютина. Он стеснительно топтался на месте, поглядывая на дверь столовой, и в руках у него был маленький, скромный букетик первых весенних цветов.

И она, улыбнувшись ему своей новой, светлой и спокойной улыбкой, сама к нему подошла. Лидия не могла уже расслышать их тихого разговора, только со стороны заметила, как вся осветилась, расцвела ее подруга, будто заново на свет родилась, сбросив с плеч тяжелую, мокрую шинель прошлого. А в воздухе уже уверенно пахло весной, талым снегом и надеждой.

—

И под кроной старой сосны, где ветви были усыпаны новыми, липкими почками, два одиноких сердца, наконец, нашли тихий приют друг в друге. Он протянул ей скромные цветы, и в этом жесте не было ни властности, ни требования — лишь вопрошающая нежность и обещание. Она взяла их, и ее пальцы, привыкшие к грубости и холоду, впервые ощутили хрупкую теплоту настоящего внимания. Они не спешили, подходя друг к другу, будто боясь спугнуть чудо этой внезапной, выстраданной весны. И в тишине, нарушаемой лишь капелью с крыш, рождалась новая мелодия — медленная, осторожная и бесконечно светлая, как первый луч солнца после долгой и суровой зимы. Ее душа, годами сжимавшаяся от страха, наконец, расправила плечи и сделала timid шаг навстречу ветру, который уже не ломал, а лишь ласково трепал ее волосы, унося с собой последние горькие воспоминания.