Надо Знать

Антонина Петровна звонила уже в пятый раз. Я смотрела, как экран телефона светится на столе, и не двигалась с места. За окном, у ворот, парковалась вторая машина. Слышала голоса, хлопанье дверей, недоуменный гул.

Дочка сидела рядом, кутаясь в плед у камина, и листала журнал.

— Мам, а папа скоро приедет? — спросила она.

— Скоро, — ответила я и отпила горячего какао.

Мы были за три часа езды от дома. В тёплом деревянном домике на турбазе, где пахло сосной и дымом. А у нашего коттеджа в этот момент собирались двадцать два голодных гостя, которые ждали меня у плиты.

Телефон звонил снова. Я выключила его и улыбнулась.

Год назад всё было иначе. Тогда я еще не умела говорить “нет”.

Мы с Виктором двенадцать лет прожили в общежитии, пока мне не достался дедов дом. Коттедж в пригороде, с печкой и большой гостиной. Переехали в марте. Виктор ходил счастливый, дочка впервые получила свою комнату.

А в апреле позвонила Антонина Петровна. До этого она вспоминала о нас раз в год, и то через смс. Теперь голос зазвучал мягко, заботливо.

— Витенька, как вы там? На Новый год надо собраться всей семьей, у вас ведь такие условия теперь…

Виктор не умел отказывать матери. Никогда не умел.

Двадцать второго декабря она приехала с ревизией.

Я вешала шторы, когда услышала её голос в прихожей.

— Витя, семейный совет решил — гуляем у вас. Нас будет человек двадцать два.

Она прошла в гостиную, потрогала спинку дивана.

— Вера работает кондитером, для неё накрыть стол — вообще ерунда, правда?

Я стояла на стремянке с карнизом в руках. Хотела сказать, что работаю по двенадцать часов, что продукты стоят как половина зарплаты. Но слова застряли где-то в горле.

— Мы потом рассчитаемся, — добавила свекровь и повернулась к Виктору. — Ты ведь понимаешь, как важно, чтобы семья была вместе?

Виктор кивнул.

Деньги, конечно, никто не дал.

Тридцать первого декабря я встала в шесть утра. Полтора ведра картошки, пять килограммов курицы, селедка под шубой в двух мисках. К обеду у меня горели ладони от ножа, спина ныла.

Виктор расчищал дорожки от снега. Дочка наряжала ёлочку. Я осталась одна с горой грязной посуды и мыслью, что через несколько часов сюда ввалятся двадцать два человека, которых я толком не знаю.

В семь вечера первые гости звонили в дверь. Я не успела переодеться. Антонина Петровна вошла с громким смехом, в блестящем платье, с укладкой, как после салона.

— Вера, а где закуски? Давай быстрее, гости ждут!

Я таскала тарелки, наливала, подогревала, убирала. Меня никто не звал к столу. Виктор сидел рядом с матерью, поднимал рюмку. Я поймала его взгляд один раз — он опустил глаза.

Около полуночи присела на диван в дальней комнате. Просто на минуту. Но тело отключилось само — я провалилась в сон, тяжелый, как обморок.

Проснулась в шесть утра от холода. В гостиной храпели люди, кто-то спал прямо на ковре. На столе — остатки еды, перевернутые бокалы, пятна от красного сухого. Фамильная посуда деда — три тарелки из старого сервиза — валялась в осколках.

Я стояла посреди разгрома и не плакала. Слез просто не было.

Весь следующий день я мыла, вытирала, выносила мусор. Антонина Петровна проснулась к обеду, потребовала кофе.

— А когда будет продолжение банкета? — спросила она, зевая.

Виктор молчал.

На третье января свекровь протянула мне пакет.

— Это тебе. За труды.

Внутри лежало кусковое мыло в мятой обертке. Дешевое, с запахом хозяйственного.

Я взяла и кивнула молча.

Год прошел. Двадцать второго декабря Антонина Петровна позвонила снова.

— Витя, мы решили, что опять соберемся у вас. Нас будет столько же, может чуть больше. Вера ведь знает уже, что готовить, правда? В прошлом году всё было отлично.

Виктор посмотрел на меня виновато. Ждал скандала.

— Хорошо, — ответила я спокойно. — Приезжайте.

Он удивленно поднял брови, но я просто продолжила мыть посуду.

На следующий день я купила три путевки на турбазу. В лесу, в трех часах езды, домики с каминами. Виктор работал допоздна весь декабрь, не заметил, как я собирала вещи.

Тридцатого декабря вечером Антонина Петровна позвонила мне.

— Вера, ты помнишь, что завтра едем? Приготовь, как в прошлый раз, только оливье побольше. И не забудь про горячее, курицы было маловато.

— Всё будет, — сказала я.

Она повесила трубку довольная.

Тридцать первого декабря в десять утра мы с дочкой сели в такси. Виктора не было дома — он уехал на работу рано утром, обещал вернуться к трем. Я оставила дом чистым, пустым, запертым на все замки.

— Мам, а папа знает, что мы уезжаем? — спросила дочка в машине.

— Узнает, — ответила я.

К часу дня мы уже сидели в теплом домике, пили какао и смотрели в окно на заснеженные сосны.

Телефон я выключила сразу.

Виктор приехал домой в три часа. У ворот уже стояли машины. Антонина Петровна вышла с коробкой игристого, громко смеялась, окликала родственников.

Дверь была заперта. Окна темные.

Он звонил мне. Раз, второй, десятый. Антонина Петровна сначала возмущалась, потом кричала.

— Это безобразие! Как она посмела! Витя, немедленно разберись!

Родственники стояли на морозе, переминались с ноги на ногу. В городе все кафе были забиты, столики заказаны. Кто-то предложил ехать к сестре Виктора — та отказалась, квартира маленькая.

К вечеру родня разъехалась по домам. Злая, голодная, обиженная. Антонина Петровна уехала последней, хлопнув дверцей так, что звук разнесся по всей улице.

Виктор остался один у ворот пустого дома.

Первого января, около полудня, он приехал на турбазу. Я увидела его из окна — шел по заснеженной дорожке, в руках букет роз, лицо красное от мороза.

Дочка побежала навстречу, он обнял её, но глаза смотрели на меня.

Мы вышли на крыльцо. Я стояла в теплом свитере, отдохнувшая, спокойная. Он протянул цветы молча.

— Мать сказала, что ты больше не переступишь порог её дома, — произнес он.

— Хорошо, — ответила я. — А ты?

Он долго молчал. Потом опустил взгляд.

— Я вчера один открывал дверь двадцати двум людям и объяснял, почему стола нет. Мать орала на меня полчаса. При всех. Сказала, что я тряпка и не могу справиться с женой.

Я ничего не ответила. Он поднял голову.

— Больше не повторится. Обещаю.

Я взяла розы из его рук и кивнула. Не потому, что сразу поверила. А потому, что впервые за год он говорил со мной, а не с тенью матери.

Весной Антонина Петровна пыталась восстановить отношения. Звонила Виктору, намекала на майские праздники. Он отвечал коротко:

— Мы заняты.

На следующий Новый год мы встречали втроем. Я накрыла маленький стол, приготовила ровно столько, сколько нужно. Виктор зажег камин, дочка повесила игрушки на елку.

В одиннадцать вечера он поднял бокал и посмотрел на меня.

— За тебя.

Я улыбнулась. Не потому, что всё стало идеально. А потому, что в своем доме я наконец почувствовала себя хозяйкой, а не прислугой.

Антонина Петровна с тех пор к нам не приезжала. Родня обходила наш дом стороной. И я ни разу не пожалела о той турбазе, о выключенном телефоне, о двадцати двух голодных гостях у порога пустого дома.

Иногда лучший ответ — это тишина. И запертая дверь.

Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!

— Ой, Лидка, ты не поверишь… Надька, золовка моя, совсем с ума сошла! Пришла ко мне домой, села, руки в боки и говорит: «Анжел, ну чего ты жмотишься? Отдай квартиру мне, тебе же всё равно их две!»

— Ты врёшь.

— Хотела бы соврать. А она мне дальше — «Ты на всём готовом, а у меня дети! Дети, Анжелика!» Как будто я им не тётка, а банкомат с голосом…

Всё началось с арбуза. Вернее, с того, что Клавдия Михайловна, свекровь моя, решила, что я «позорно мало кладу детям в тарелку». Под детьми она, конечно, имела в виду своих внучат от Надежды — золовки моей несравненной, которая к своим тридцати семи, двум разводам и нулю алиментов всё ещё уверена, что весь мир должен ей по факту наличия материнства.

— Анжелик, ну ты же не нищая, — тихо, но с укором проговорила Клавдия Михайловна, пока я нарезала арбуз. — Ты могла бы хотя бы курочку купить, а не эту… бахчевую воду.

Я улыбнулась. Сквозь зубы.

— Клавдия Михайловна, арбуз — это десерт. Ужин был на час раньше. Макароны с фрикадельками и салат с крабовыми палочками. Ваши внуки — полные, счастливые и до отвала накормленные. Мне что, ресторан открывать каждый раз, как Надя приезжает?

Она вздохнула, как будто я ей сейчас отказалась в пересадке почки. Подлила чаю, поставила на поднос и поплыла в зал, где Надежда вальяжно лежала на моём диване. Ноги в носках с зайцами — на подушке, пульт от телика — как собственность.

Я вытерла руки, села на кухонный табурет и глубоко вдохнула. Пора покупать вторую дверь. Железную. Изнутри.

С Надей я познакомилась в девяносто девятом, когда Денис только начал за мной ухаживать. Тогда она была ещё веселой, худой и с одним ребёнком. Потом второй муж, второй ребёнок, и пошло-поехало: сначала её с квартиры выставили за долги, потом мать её взяла к себе, но быстро пожалела — внуки срали под стол, а Надя — на голову. Ну, образно, конечно.

Когда мы с Денисом купили первую квартиру, трёшку на Славянке, свекровь заикнулась:

— Может, Надю на недельку пустите? У них с детьми крыши над головой нет…

Пустили. Прошла неделя. Потом вторая. Потом я перестала узнавать свою ванну: зубные щётки — четыре штуки, а в раковине следы кетчупа. Появились запахи. Игрушки. И фраза: «Ну вы же семья».

Через месяц Денис тихо вывозил Надю ночью на такси к матери. А я мыла ковры и шептала «не убий».

Прошло шесть лет. Мы живём в той же трёшке, сделали капитальный ремонт — я, если честно, в рекламе неплохо зарабатываю. Агенты недвижимости нас уговаривают: «Сдайте её! Купите студию ближе к центру!» И вот мы с Денисом присматриваем вторую квартиру. Для себя. Ну, или на будущее. Может, ребёнка возьмём из детдома — я не молодею, но хочу.

И вот в этом уюте, в этой попытке выстроить взрослую, стабильную жизнь — вваливается Надя.

— У тебя, я смотрю, новый телефон, — говорит она, подливая себе борщ, — Шестнадцатый айфон? Серьёзно?

— Да, — отвечаю, глядя, как она вливает туда сметану и размешивает как бетон. — Рабочий нужен. Я же презентации веду, клиентов снимаю, видео и прочее.

— А мне вот на алименты даже Сашке зимние ботинки не купить, — бросает она, не глядя.

Пауза.

— Это печально, Надь. Может, подашь в суд?

— Я подавала! Но его не найти! И вообще, я не понимаю, как у тебя всё так гладко. Квартира есть, работа, муж рядом. А у меня что? Я вот подумала… Может, ты бы мне ту вторую квартиру и отдала?

Чайная ложка у меня падает в чашку с глухим звоном.

— Ты что сейчас сказала?

— Ну, я ж не просто так, — Надя улыбается, как будто шутит. — Я бы детям там угол сделала. Им же надо где-то расти. Ты же одна! У тебя всё есть!

— Надя, ты не одна. У тебя двое детей, мать, пособие, детсад. А я, если на то пошло, всю жизнь пашу, чтобы это всё было.

— Ну, ты же с Денисом вдвоём. А я одна. Мне нужнее.

— Это ты серьёзно? Или разыгрываешь?

— Абсолютно серьёзно, — она смотрит прямо в глаза. — Мы же семья. А семья — это когда помогают друг другу.

Ссора была короткой, но с эффектом напалма.

— Ты охренела, — говорю я, поднимаясь с кресла. — Во-первых, у нас ипотека. Во-вторых, ты взрослый человек. В-третьих, почему ты считаешь, что кто-то тебе вообще что-то должен?

— Потому что вы — жлобы! — орёт Надя, вскакивая. — У вас жопа в тепле, а я должна на съёмной по углам скакать! У меня дети, Анжелика! Детей жалко тебе?

— Мне жалко, что ты не жалеешь их! Ты же мать, ты должна обеспечивать, а не требовать!

— Ага, легко тебе говорить, когда у тебя всё есть! Ты по блату устроилась! Денис тебе квартиру купил, а я всё сама, понимаешь?

— Денис? Квартиру? — я уже ору в ответ. — Я работаю с двадцати одного года без перерыва! Денис, между прочим, сначала был у меня на содержании!

— Вот и видно, что ты стерва, раз мужа кормишь, а сестру его выгоняешь!

— Выгоняю? Из моей же квартиры? Ты её захватить хотела!

В этот момент, как в дурном кино, входит Денис.

Оценивает картину: Надя с красным лицом, я — с трясущимися руками, на полу — чашка с остатками чая.

— Что происходит? — устало спрашивает он.

— Да то, что твоя сестрица решила, что ей положена наша вторая квартира! — выпаливаю я.

— А что, я по факту не права? — Надя надувает губы. — Мне же нужнее. У меня дети.

— А у нас — мозги, — тихо говорит Денис и закрывает за собой дверь.

Финал вечера был в духе семейных драм.

Клавдия Михайловна встала из кресла, поправила платок, глядя на нас с сожалением.

— Ничего. Это всё от бедности… и от злости. Надо всё уладить. Мы ведь семья, — сказала она и пошла на кухню, где Надя ревела, уткнувшись в скатерть.

А я стояла посреди своей квартиры, где ещё утром пахло кофе и спокойствием, а теперь — гарью чужой зависти.

И понимала, что это только начало.

— Ты её выгнала?! — Клавдия Михайловна хлопнула дверцей холодильника так, что йогурт съехал со второй полки.

Я стояла в коридоре в спортивках, с полотенцем на голове и щеткой для обуви в руке. Выглядела, как сказочный страж бани. Только вот баня — моя квартира, и сегодня тут жарко не от пара, а от семейного перегара.

— Она сама ушла. С криками. С проклятиями. С обещаниями, что «дети всё запомнят». У тебя, кстати, внучка Маруся, между прочим, мне шепнула: «тётя Анжела злая». А ей шесть.

— А ты, может, и вправду была резка? У неё же дети. А у тебя, прости, пока только амбиции, — свекровь скрестила руки, встала в дверях кухни. — Надька, конечно, не подарок, но ты бы могла по-доброму, по-женски…

— По-женски я ей чай дала, торт нарезала, тапки выдала и даже борщ сварила, хотя терпеть не могу варить. А по-человечески — отказала ей в праве забрать мою квартиру. И если бы у меня было трое детей, я бы тем более дралась за своё, а не клянчила чужое.

— Эх, Анжелика, ты слишком прямо всё…

— А Надя — слишком нагло, — перебила я. — И вообще, это не обсуждается. Я устала. У меня работа, у меня ипотека, у меня жизнь. Пусть она тоже свою тащит, а не на моей шее висит.

— Ну, погоди, — свекровь подошла ближе и понизила голос. — Она ведь действительно на грани. Съём, долги, дети. Я боюсь, что она на тебя в суд подаст.

Я чуть не рассмеялась.

— За что? За моральный ущерб от отказа подарить ей недвижимость? Пусть попробует. С адвокатами у меня порядок.

Через день Надя написала Денису. В WhatsApp.

Надя: Передай своей женушке, что у неё ничего святого. Я её проклинаю. Надеюсь, у неё никогда не будет детей, если она такая черствая.

Надя: А ты, Денис, хоть бы встал на сторону родной сестры.

Надя: Мне негде жить. И это не я выбрала.

Надя: Тебя совесть не мучает?

Я прочитала это с экрана мужа и выдохнула сквозь зубы:

— Ты знаешь, я, наверное, зря сдерживалась в прошлый раз.

— Не надо, Анжела. Просто не отвечай. Я разберусь.

Но он не разобрался. Надя пошла другим путём.

Через три дня я приехала домой и застала у двери детей Надежды. Мальчику — восемь, девочке — шесть. Стоят, с рюкзачками, глазами хлопают.

— А где мама? — спрашиваю.

— Сказала, что нас тётя Анжела на выходных к себе взяла, — отвечает Маруся, уверенно ставя рюкзак у коврика. — Сказала, у вас мультики и пельмени.

Я стою. Пельмени? У меня?

В это время звонит Надя:

— Всё нормально. Я на сутках. Устроилась на подработку. Заберу их в воскресенье. Ты же не против?

— А ты не хочешь меня, на секундочку, спросить?

— Ну что, тебе жалко? Ты же всё равно в городе. Детям нужен уют, мультики и еда. Это лучше, чем они у бабки на кухне на табуретке спят.

— Надя, это манипуляция детьми. Это незаконно. Ты не можешь так.

— Ага. Но ты-то можешь им в лицо говорить, что их мама — халявщица, да? — И отключилась.

Суббота. Утро. Я готовлю завтрак детям — макароны с сыром и сосисками. Они смотрят «Лунтика», у каждого — по ложке в руке, по блаженному выражению на лице. Как будто они тут всегда жили.

Денис пьёт кофе. Молча. Потом, наконец, говорит:

— Мы в тупике. Её не пробить словами. Ни маму, ни Надю.

— Это не тупик. Это начало войны. Я не обязана быть сиделкой для племянников, пока их мать устраивает свой личный театр на тему «всем должны».

— Но дети…

— Дети — не прикрытие. Я им не чужая, я — их тётя. Но я не обязана брать ответственность за то, что их мать — безответственная.

Он кивает. Но что-то в нём сжимается. Видно: разрывается между «семья — святое» и «жена — своя территория».

Воскресенье. Надя так и не появилась. Не звонит. Не пишет.

В понедельник я привожу детей в школу. По дороге звонит Клавдия Михайловна:

— Надя в больнице. Давление. Лежит под капельницей. Говорит, у неё нервный срыв. Из-за тебя.

— Из-за меня? — я едва не уронила руль. — То есть она сдала мне детей на трое суток без спроса, вырубила телефон, а теперь я виновата?

— Она говорит, ты её довела.

К вечеру Надя написала мне сама. В Телеграме.

Надя: Поздравляю. Ты победила. Я в больнице, дети у матери, а ты, как всегда, на троне.

Надя: Но знай — это не конец. Я буду добиваться. Через суд. Через опеку. Через СМИ хоть.

Надя: Ты мне всё испортила. Всё.

Я не отвечала. Сидела в новой квартире, куда мы начали потихоньку возить коробки. Это было как смена воздуха: тут ещё пахло бетоном и свежей краской, а не чужими скандалами.

Но внутри у меня тоже что-то потрескивало. Надя не шутит. Она способна на большее. Особенно, если почувствует власть через жалость.

Через неделю в наш почтовый ящик пришло письмо.

«Требование до судебного урегулирования».

Надежда К. требует, чтобы я:

Предоставила временное жильё её и детям (вторую квартиру),
Оказала финансовую помощь в размере 150 000 рублей (на оплату долга за съём),
Компенсировала моральный ущерб от «неоднократного оскорбления и унижения её достоинства в присутствии детей».
Я долго смотрела на бумагу. Потом позвонила юристу.

— Надо бить первой? — спросила я.

— Надо, — ответил он. — Сразу. Иск о защите чести и достоинства. Заявление в опеку — о том, что детей оставляли без присмотра. Слишком долго молчали. Пора действовать.

Через три дня я собрала сумку.

Не чемодан — сумку. Документы, зарядки, нижнее бельё, рубашки. И ушла.

Не потому что выгнали. Потому что иначе — задушит.

Я сказала Денису:

— Я пока поживу в новой квартире. Без детей, криков, без «мне нужнее». Просто тишина. Мне надо подумать.

Он хотел возразить. Но промолчал.

На следующее утро в дверь позвонили. Я подошла — на пороге стояла Надя. Бледная, в пуховике, с мокрыми ресницами.

— Ты разрушила семью, Анжелика, — сказала она.

Я закрыла дверь. Молча.

Впереди было разбирательство. И, возможно, новая война.

Но что-то во мне щёлкнуло.

Теперь — я бить не дам.

Тишина в новой квартире была звенящей. Ни капризных мультиков, ни чужих детей, ни разговоров на тему, как хорошо бы мне «пожить для других». Только я, мои вещи и обои, которые мы с Денисом выбирали месяц.

Он не звонил три дня. Я не звонила — принципиально. Всё, что было между нами, теперь как будто замерло в ожидании: кто первый дрогнет.

На четвёртый день я отправила юристу все документы. Письмо от Нади, смс, скрины, даже видео с камер подъезда, где видно, как она уходит, оставляя детей.

Через день мне позвонили из опеки. «Проводим проверку. Ваша информация подтверждается. Вы точно не родственник по первой линии?» — «Нет. Я жена их дяди. Всё, точка». Голос в трубке был сухой, деловой. И такой равнодушный, как будто речь о старой мебели, которую кто-то не забрал со склада.

Вечером пришёл Денис.

С сумкой.

— Я не выдержал, — сказал он. — Мама с Надей устроили там филиал ада. Кричат, обвиняют. Мать молчит, но ты же знаешь: её молчание хуже упрёков. Я не могу.

Он стоял на пороге, как мальчишка, провинившийся перед учительницей.

— А я могу? — спросила я.

— Нет.

Мы молчали. Потом он прошёл, сел на подоконник.

— Я не думал, что всё зайдёт так далеко, — сказал он. — Я думал, всё утрясётся. Как обычно.

— А я вот больше не хочу «как обычно».

Через неделю пришла повестка.

Надя подала иск: требовала признать договор купли-продажи моей квартиры фиктивным (мол, мы с Денисом оформили её на меня, чтобы «спрятать имущество от семьи»), обязать предоставить ей жилплощадь по праву «нуждающегося родственника» и взыскать компенсацию морального вреда.

Юрист только хмыкнул:

— Ну, бывает и хуже. Вы не представляете, что у людей в головах. Мы это раскатаем. Главное — не мямлите в суде. Спокойно, уверенно и с деталями.

— Я готова. Я даже отчёт по ремонту веду. С фотографиями. Я ж из рекламы — привыкла к презентациям.

Суд был через месяц.

Надя пришла в белой блузке, с детьми, с адвокатом-стажёром и с глазами, полными слёз. Играла жертву года.

Я была в тёмно-синем брючном костюме, собрана, чётко изложила всё. Показывала переписку, копии чеков, справки.

На момент, когда зачитывали её претензии, судья смотрел на неё с выражением «женщина, вы серьёзно?».

Через два заседания иск отклонили полностью. Судья даже зачитала фразу, которая стала для меня как гимн:

— Принуждать одного взрослого человека предоставлять собственное имущество другому — не правовая категория, а шантаж.

Когда мы вышли из зала, Надя швырнула в меня глазами:

— Ты победила. А знаешь, что дальше? Ты останешься с этой своей квартирой, ремонтом и пустотой.

Я кивнула.

— Лучше с ремонтом и тишиной, чем с тобой и твоей вечной драмой.

Через две недели позвонила Клавдия Михайловна.

— Ну что… Всё-таки, ты права. Надька упрямая, злая и живёт, как будто ей все что-то должны. Прости, что раньше не хотела видеть.

— Лучше поздно, — сказала я. — А дети как?

— Со мной. Садик, школа, всё по плану. Она ищет жильё. Говорит, не хочет больше «в вашей среде крутиться». Ну и слава богу.

А Денис остался со мной.

— Ты всё равно для меня — дом, — сказал он однажды ночью, гладя по спине. — Просто теперь я понял, что это дом с законами. И я в них вписываюсь.

Я не ответила. Просто взяла его за руку. Молча.

Прошло два месяца.

Надя больше не появлялась. Иногда я видела её сторис: кофе на вокзале, дети на лавке, «ищем жильё». Никто не мешал ей. Просто не помогал.

Я не чувствовала злорадства. Усталости — да. Но и облегчения — море.

Свобода — она не в квадратных метрах. А в праве сказать «нет» — даже если ты женщина, даже если ты тётя, даже если перед тобой стоят дети с рюкзачками.

Я никому ничего не должна.

И это — чертовски хорошее чувство.

– Глупости не говори! Как это – ты меня не пустишь назад? Меня! – Виталий с удивлённым лицом стоял в дверях своей бывшей квартиры.

– Глупость говоришь сейчас ты. И чего припёрся, а? Где это написано, в каких таких законах, чтобы всякие моральные ур…ды, натешившись вволю на стороне, имели хоть какое-то право возвращаться к бывшим жёнам? – изумилась Лилиана.

– Лилька, не дури. Пустишь меня назад, никуда не денешься! – настаивал Виталий. – Ты что, уже забыла всё?

– Нет, я ничего не забыла. Прекрасно помню, как ты побежал за молодой безмозглой красоткой, позабыв обо всём на свете, – надменно усмехнувшись, произнесла бывшая жена.

– А что это ты ярлыки навешиваешь? Какая она тебе безмозглая, а? – обиделся было Виталий, слегка позабыв, зачем он сюда заявился.

– А то какая же? Нашла на кого позавидовать, дурында малолетняя. Счастья отхватила вагон. Но, вижу, быстро прозрела, раз ты снова здесь.

– Ты говори, да думай! – Виталий приосанился. – Я тебе законный муж…

– Был! – с нескрываемой радостью крикнула женщина.

– Ну это недолго исправить. Повторяю – я твой муж, с которым прожито почти двадцать лет. У нас двое детей – этого ты вычеркнуть из нашей жизни никак не можешь. Так что, не дури давай, а накрывай-ка на стол. Будем моё возвращение отмечать.

Виталий занёс большой чемодан и спортивную сумку внутрь квартиры, не обращая внимания на протесты Лили.

– Не бузи, не бузи! Забыла, чья это квартира? – критично оглядывая себя в зеркале в прихожей, строго спросил Виталий.

– Нет, с чего бы мне забывать? Это наша общая квартира, которую я сейчас пытаюсь продать, чтобы поделить деньги между нами. Ты же сам так хотел, когда уходил, – напомнила бывшему мужу Лилиана. – Требовал, кричал, настаивал, что это надо сделать быстро.

– Ну не продала же ещё. И слава Богу! Теперь уж и не нужно продавать. А квартира эта моя, понятно тебе? – уверенно произнёс Виталий.

– Наша.

– Нет, моя! И ты это прекрасно знаешь, дорогая, поэтому не пускать меня сюда не имеешь никакого права.

– Мы же её в браке покупали, – удивилась Лиля, уже успевшая позабыть наглый нрав своего бывшего мужа.

– Ты ещё скажи, что ты тоже вкладывалась в её покупку, – цинично усмехнулся он. – Прям всю свою мизерную получку отдавала. Не смеши! Не было бы меня рядом, ты со своей зарплаты рядового бухгалтера даже конуру собачью не смогла бы купить. А я хорошую должность уже тогда на нашем заводе занимал. И деньги приличные всегда приносил тебе. Вот мы и решили когда-то, что нужно из твоей комнатки в коммуналке в нормальную квартиру переезжать. И купили эту квартиру. Забыла?

– Нет, не забыла. С памятью у меня всё отлично. Да только деньги от сдачи, а потом и продажи моей комнаты сюда и были вложены. Так что нечего мне тут про разницу в наших зарплатах вещать. Я тоже считать умею, не глупей тебя, такого разумного.

– Вон как ты заговорила! Ты посмотри, какая смелая стала без меня, распоясалась, – недовольно сдвинув брови, строгим тоном произнёс Виталий.

– Послушай, если тебе негде жить, сними комнату или иди в гостиницу, раз кичишься тут своими доходами. Квартиру продам и всё, больше нас ничего не связывает. А только жить мы вместе не будем. Это вообще глупость какая-то! – возмущённо проговорила Лиля, с недоумением и даже пренебрежением глядя на Виталия.

– Ещё как будем! И не спорь. А дети наши нам ещё спасибо потом за это скажут, – гордясь собой, поставил Лилю перед фактом Виталий.

– Не скажут. Они на моей стороне. А с тобой даже разговаривать не хотят, – с удовольствием констатировала Лилиана.

– Понятно… Ты их настроила против меня, против отца родного! Совсем без меня вы тут распоясались, порядок забыли. Ну я быстро его наведу, – пригрозил бывший.

– Вряд ли, – заверила его женщина. – Зря ты это всё затеял, Виталий. Если тебя Машка выгнала, то здесь тебе тоже ничего не обломится. Прощать я тебя не намерена, жить больше с тобой не буду, да и абсурд это полный. Мы с тобой развелись, и у меня уже другая жизнь.

– Что? У тебя другая жизнь? Да не смеши ты мои седины! Ты себя в зеркале-то давно видела? Лилёк, ты и в молодости-то красотой не блистала, и это я ещё мягко выразился. А уж сейчас, в сороковник, и подавно! Сказала бы мне спасибо, что рядом с достойным мужиком старость свою встретишь, – поражал Виталий своим цинизмом.

– И тем не менее, я настаиваю на том, что у меня есть личная жизнь, которая тебя теперь совсем не касается, – спокойно парировала Лиля.

– Ну какая личная жизнь? Что ты городишь? Я тебя двадцать лет назад из жалости в жёны взял. Пожалел дурочку. Думаю, ну кому такая дурнушка нужна будет, осчастливил тебя, можно сказать. А ты неблагодарная, хоть бы раз мне за это спасибо сказала. Так и сидела бы в девках, – продолжал унижать бывшую жену Виталий.

– О, ну конечно! Всё, опять в своём амплуа – всемирный благодетель, покровитель и добродей! На любимую тему запрыгнул. А я уже успела забыть, как ты умеешь себя любимого нахваливать.

– Лиль, ну хватит, а? Давай уже выдохни и начинай радоваться, что муж к тебе вернулся. Значит, не всё в тебе плохо. Хорошая жена ты – вот, что это значит! – Виталий широко улыбнулся ей, поправляя свои вьющиеся густые волосы.

Лилиана даже расхохоталась, глядя в этот момент на него.

– Не действуют на меня твои чары, мастер обольщения! Всё, можешь расслабиться и не тратить напрасно силы и время.

– Ты что, действительно решила оставшуюся жизнь в одиночестве доживать? Но ведь мы же с тобой ещё так молоды и могли бы неплохо прожить вторую половину нашей жизни. Путешествовать, например. А? Как ты на это смотришь? Выезжать на море, хочешь? Или ещё куда подальше раз, а то и два раза в год. Дети у нас с тобой уже взрослые, получаю я хорошо, так что сможем себе это позволить. Подружки ещё завидовать тебе будут. Или дом купим за городом. Квартиру эту продадим и купим. Лилёк, как тебе идея? Дети, внуки, когда родятся, – все будут к нам приезжать. Ну, подумай, от чего ты отказываешься.

– Так себе идея. Хотя всё это ты можешь осуществить и без меня, с какой-нибудь другой женщиной.

– Не надо мне никакой другой. У меня жена есть, законная, – упорствовал Виталий.

– Я тебе не жена! Отстань ты от меня, ради Бога! Вот привязался.

– Я есть хочу, – мужчина бесцеремонно прошёл на кухню. – Давай корми меня и ломаться заканчивай. Оценил я уже степень твоей обиды, но всему есть предел, знаешь ли! Хватит!

Виталий даже успел посмотреть, что у Лилианы в кастрюлях. Но в это время зазвонил сотовый.

– Да, – ответила женщина и улыбнулась. – И я рада тебя слышать. Приезжай, конечно! Только должна тебя предупредить – тут одно непредвиденное обстоятельство возникло. Да, он. Как ты и предполагал.

– Это кто ещё тебе названивает? – ревниво спросил бывший муж.

– Это мой любимый мужчина, – спокойно ответила Лилиана.

– Ой, вот только не надо! Не смеши меня! Кому ты нужна – старая некрасивая баба! Если только какой-нибудь проходимец из-за квартиры позарился на тебя. Но пусть имеет в виду – эта квартира моя! – заорал Виталий.

– Боже, как ты смешон! Богач с половиной двухкомнатной квартиры. А кому я нужна, ты скоро узнаешь. Он едет сейчас сюда, ко мне.

– Прекрати этот цирк, Лилька. Ты меня уже утомила, ну ей-богу! Наверняка, это одна из подруг твоих звонила, а ты мне тут нагло врёшь про мужика. Никому ты не нужна! – высокомерно глянул на улыбающуюся женщину Виталий.

– Ну, ну… Тешь себя иллюзиями. Самоуверенный индюк.

– Я тебе! Ух! Имей уважение к мужу, – пригрозил пальцем Виталий.

Через двадцать минут в дверь позвонили.

– Я сам! Сам открою, это моя квартира! – крикнул Виталий и ринулся в прихожую.

Каково же было его удивление, когда в дверях он увидел своего непосредственного начальника, заместителя директора завода, на котором Виталий трудился уже много лет ведущим инженером.

– О, Дмитрий Иванович! Какая неожиданная, но приятная встреча! Проходи, проходи давай! Рад видеть. А ты что это ко мне домой решил наведаться? Уж не должность ли какую новую хочешь мне предложить, а? – широко улыбаясь, спросил мужчина. – Так о таком можно и в рабочем кабинете поговорить. Вот, Лиля, видишь, как меня ценит начальство! Домой едет, чтобы поговорить о работе.

– А я не к тебе. И, насколько мне известно, ты, Виталий, здесь уже год как не живёшь. Так что подвинься и дай мне пройти.

– Не ко мне? – изменился в лице Виталий. – Ты шутить сейчас, Дмитрий Иванович? А к кому же тогда, если не ко мне, ведущему инженеру? Не к ней же – рядовому специалисту, серой мышке из бухгалтерии?

Виталий растерянно посмотрел на бывшую жену.

– Да, я приехал к любимой женщине. Здравствуй, Лиленька, – при этих словах Дмитрий Иванович обнял бывшую жену Виталия и даже поцеловал её в щёчку.

– К ней? – опешил мужчина, видя, как его начальник милуется с бывшей женой.

– Да, к ней. Я ей сделал предложение, и Лилиана ответила мне согласием, за что я ей бесконечно признателен.

Дмитрий Иванович и бывшая смотрели друг на друга влюблёнными глазами.

– Да вы что? Разыгрываете меня тут? – не верил в то, что происходит, Виталий.

– Нет, почему же. Я вдовец, уже три года как. А Лилечка разведена. Я, Виталька, уже давно обратил внимание на твою жену, всегда восхищался ею. А когда узнал, что ты, ду.рак, её бросил, не стал ждать. И теперь мы вместе.

– Не может быть! – не верил ошарашенный Виталий.

– Может, может. А ты веди себя уважительно. Не забывай, что находишься в присутствии непосредственного начальника и его будущей жены. Давай-ка бери в руки свои чемоданы и чеши отсюда.

– А… – попытался что-то сказать Виталий.

– А будешь возмущаться и права свои качать, я тебя уволю. Да, вот так. Найду за что, уж поверь мне.

– Как же… А квартира? Моя… наша?

– Квартиру Лиля продаст, она нам с ней не понадобится. Мы будем жить в моём доме. Деньги тебе отдаст с продажи, как вы и договорились при разводе. Но сейчас тебе, Виталий, здесь делать абсолютно нечего. Так что не скандаль, ты же понимаешь, что этим только хуже себе сделаешь. Да, и про новую должность забудь. Не достоин ты её. Подвести можешь в любой момент.

Виталий вышел с сумкой и чемоданом из своего бывшего подъезда и пошёл искать себе пристанище. Он пока ещё не знал, куда ему идти. В голове всё путалось, не верилось в то, что произошло.

В его сознании сейчас была только одна мысль – что их зам нашёл в его Лильке, некрасивой и старой женщине, которая должна была сидеть и ждать назад домой его, Виталия.

Вот вопрос.