Ипотеку возьмёшь на себя, ты должна помогать, — заявила мать. Мы тебя вырастили, квартиру справили — а ты считаешь, кто кому должен.
Аромат жареной курицы и тушеного картофеля с укропом, который она знала с детства, сейчас казался Анне удушающим. Она сидела на краю знакомого дивана с цветочным покрывалом, в гостиной своих родителей, и машинам ногтем подцепляла крошечную катышку на ткани. Приехали, как обычно, в воскресенье. Повод был простой — «соскучились». Муж Кирилл, сидевший рядом, перелистывал журнал про автомобили, изображая интерес.
— Ну как, детки, жизнь-то? — отец, Виктор, разливал по бокалам домашнюю наливку. Его движения были медленными, ритуальными.
—Всё нормально, пап, — автоматически ответила Анна. — Работа, проекты.
В дверь кухни, вытирая руки об фартук, вышла мать, Людмила Петровна. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Анне, потом по Кириллу. Она села в свое кресло, вздохнула, но это был не усталый, а какой-то подготовительный вздох.
— А у нас тут, — начала она, не глядя ни на кого, поправляя салфетку под вазочкой, — решение одно важное созрело. Насчёт Максима.
Анна насторожилась. Брат, как обычно, отсутствовал, вероятно, ещё спал в своей комнате.
— Решили мы ему помочь. Серьёзно помочь, — продолжила мать, и её голос приобрёл тот деловой, безапелляционный оттенок, который Анна знала с подростковых лет. — Ему же тридцать пять, а он всё с нами. Девушки серьёзные стороной обходят. Нужна своя квартира. Чтобы женился мог.
Кирилл тихо закрыл журнал. Виктор смотрел в свой бокал.
— Мы уже присмотрели, — Людмила Петровна выпрямилась. — Двушка в новом микрорайоне, ипотечная. Одобрение уже есть. Всё почти готово.
В воздухе повисло тяжёлое, липкое молчание. Анна чувствовала, как у неё холодеют кончики пальцев.
— Это же хорошо, мам, — осторожно сказала она. — Максиму пора свою жизнь строить.
— Именно, — резко подхватила мать. Её глаза, наконец, уставились прямо на Анну. Они были холодными, как сталь. — Вот потому ипотеку эту на себя и возьмёшь. Оформлять будешь ты. Ты должна помогать. Мы тебя вырастили, выучили, квартиру ту первую тебе справили, когда ты в институте была — а ты теперь считаешь, кто кому должен?
Грохот, который раздался в голове у Анны, был настолько реальным, что она инстинктивно вздрогнула. Она видела, как Кирилл медленно повернул голову к тёще, его лицо стало каменным.
— Что? — выдохнула Анна. Это было не слово, а звук захлопнувшейся лёгкой.
— Ты слышала меня, — голос матери зазвенел. — У тебя зарплата хорошая, у Кирилла тоже. Снимаете ведь квартиру, деньги на ветер. А здесь — семейное дело. Поможешь брату встать на ноги. Мы стареем, нам тяжело. Ты должна.
— Мама, это… это же ипотека на двадцать лет! — наконец вырвалось у Анны. Её голос дрожал. — Это моя кредитная история, моя ответственность! А где Максим? Он что, работать не собирается?
— Максим найдёт себя! — отрезала Людмила Петровна. — У него душа творческая, он не может как вы, по конторам сидеть! А ты — сестра. Ты обязана. Мы все для тебя делали. Каждую копейку считали. А ты вон, даже чай недопитый оставила, как в детстве, — она язвительно ткнула пальцем в сторону Анниной чашки.
Анна смотрела на мать, на отца, который упорно молчал, глядя в стол. Смотрела на родное лицо, которое в этот момент было лицом чужого, расчётливого человека. В ушах гудело.
— Я… я даже не знаю, что сказать… — прошептала она. — Это же моя жизнь. Наши с Кириллом планы. Мы сами копим…
— На что копите? — въедливо перебила мать. — У вас всё есть. А тут кровное, семейное. Ипотеку возьмёшь на себя, и точка. Обсудили.
Она встала и пошла на кухню, как будто только что сообщила, что суп нужно разогреть. Хлопнула дверцей духовки.
В гостиной воцарилась гробовая тишина. Виктор налил себе ещё наливки, рука его дрожала. Кирилл взял Анну за локоть, его пальцы были твёрдыми и тёплыми.
— Пойдём, — тихо, но очень чётко сказал он. — Сейчас же пойдём.
Они молча оделись под пристальным, молчаливым взглядом отца. Людмила Петровна не вышла их провожать. Когда дверь закрылась, Анна прислонилась к холодной стене подъезда, закрыла глаза и сжала кулаки, чтобы не расплакаться.
— Это же бред, — сказала она, глотая воздух. — Это какой-то сон.
— Это не сон, — ответил Кирилл, нажимая кнопку лифта. Его голос был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Это ультиматум. И нам нужно срочно думать, как на него отвечать. Твоя подпись под ипотечным договором — это твоя финансовая кабала на два десятилетия. А их «квартиру справили» — это та однушка, которую они тебе сдавали, пока ты училась? Ту, за которую ты им же и платила?
Он открыл дверь машины. Анна села, её тело будто налилось свинцом. В окне светилось окно их кухни, где сейчас наверное пили чай и обсуждали её «эгоизм». Она чувствовала не просто шок. Она чувствовала, как под ногами рушится земля, на которой стояла тридцать лет. Земля под названием «семья».
Машина тронулась. Анна сжала телефон. На экране всплыло сообщение от Максима: «Сестрён, мама сказала. Давай, не томи, соглашайся. Мне же невесту нужно впечатлить».
Она выключила экран, откинула голову на подголовник и зажмурилась. Впереди была долгая, тёмная ночь, и первый шаг в битве за собственную жизнь, которую ей объявили самые близкие люди.
Тот воскресный вечер растянулся в бесконечную, липкую паутину бессонницы. Анна ворочалась на своей половине кровати, прислушиваясь к ровному, успокаивающему дыханию Кирилла. Он заснул не сразу, долго и молча лежал в темноте, обняв её за плечи, но потом усталость взяла своё. Она же проваливалась в короткие, тревожные забытья, где мать с ледяным лицом протягивала ей ручку, чтобы та подписала толстую папку, а брат Максим стоял сзади и что-то жуя, одобрительно кивал.
В семь утра зазвонил телефон. Не мамин знакомый звонок, а отцовский. Виктор звонил редко. Анна, сердце ёкнув, вышла с телефоном на балкон, прикрыв за собой дверь.
— Алло, пап?
— Ань… — голос отца звучал устало и виновато. — Ты не спишь?
— Нет. Что случилось?
— Да вот… Мать твоя. Нехорошо себя чувствует. Давление подскочило ночью, еле сбили. Плачет, не успокоить.
Анна стиснула холодный поручень балкона. Знакомая тяжесть, чувство вины, начало подступать к горлу, горячее и тошнотворное.
— Из-за меня? — тихо спросила она, уже зная ответ.
— Ань, ну что ты… — отец замялся, его было слышно, как он закуривает. — Она просто переживает за семью. Хочет, чтобы всё было хорошо. Чтобы вы с братом помогали друг другу. А ты вчера… ну, так резко.
— Я ничего не сказала, папа! — Анна чуть не крикнула, но сдержалась, понизив голос до шёпота. — Мне просто бросили это, как приговор. Как я должна была реагировать?
— Она ж мать, Аня. Она жизнь на нас положила. Может, и вправду подумать? Ты же крепко стоишь на ногах. А Максим… он мужчина, ему семью содержать надо, авторитет. С ипотекой его не возьмут, ты же знаешь его стаж работы.
Логика отца, кривая и удушающая, обвивалась вокруг сознания. «Жизнь положила» — против этого аргумента, казалось, не было защиты.
— Пап, а если я не смогу платить? Если мы с Кириллом захотим ребёнка? Или я потеряю работу? Это на двадцать лет!
— Найдёшь другую, — упрямо сказал отец. — Вы же оба молодые, умные. А нам, старикам, один выход — помочь сыну. Или ты отказываешься? Хочешь, чтобы у матери инфаркт случился? Она вся на нервах.
Прямая угроза, высказанная шёпотом, прозвучала громче любого крика. Анна закрыла глаза.
— Я не знаю, папа. Мне нужно подумать.
— Подумай, дочка. Подумай хорошенько. Без семьи человек — что? Ничто.
Он положил трубку. Анна осталась стоять на балконе, глядя на просыпающийся двор. Свинцовая усталость накрыла её с головой.
Вернувшись в комнату, она увидела на экране телефна несколько сообщений. От брата.
«Ань, ты чего маму расстроила? Старуха всю ночь рыдала, мне спать не дала».
«Ну че там с ипотекой?Думать особенно нечего. Бери и всё. Я потом как встану на ноги, может, и помогать буду».
«Чё молчишь?На семью забить решила?»
Каждое слово было как удар тупым ножом. Она не ответила.
За завтраком Кирилл наблюдал за её бледным, осунувшимся лицом.
— Звонил отец? — спросил он, наливая ей кофе.
— Да. У мамы давление. Плачет. Я, получается, чуть ли не убийца.
— Классика, — холодно заметил Кирилл. — Эмоциональный шантаж первого порядка. Как чувствует себя твой внутренний юрист, Анна? Он уже прокричал тебе, что подписывать чужие кредиты, особенно на таких условиях — финансовая самоубийство?
— Он кричит, — тихо призналась она. — Но тут кричит что-то другое. Голос из детства. Что я обязана, что я плохая дочь.
— Ты не плохая дочь. Ты взрослая женщина со своими планами и обязательствами, в первую очередь — перед собой и передо мной, — он положил свою ладонь поверх её руки. — Их обязательства перед тобой, как перед ребёнком, они выполнили. Это была их работа, их выбор. Твоя работа — строить свою жизнь. Не жизнь брата.
— А если с мамой что-то случится? — выдохнула Анна, и её глаза наполнились слезами.
— Если с ней что-то случится из-за того, что ты отказалась совершить кабалу, то это будет её осознанный выбор, а не твоя вина, — сказал Кирилл твёрдо. — Но ничего не случится. Это давление — её оружие. И она им мастерски владеет.
В течение дня давление продолжилось. В их общий семейный чат, куда входили тёти, дяди и двоюродные сёстры, мать скинула мрачное фото заката без подписи. Через минуту отозвалась тётя Люда, сестра отца.
«Людмил, что-то случилось? Беспокоюсь».
Мать ответила:«Ничего, сестра. Просто старость не радость. Дети выросли, свои проблемы у них. Нас, стариков, уже не понимают».
Посыпались вопросы. Мать отнекивалась, но тётя Люда, как кровный детектив, вытащила из неё: «Переживаю за сына. Хочется ему помочь, да силы уже не те. А другие помощи не хотят. Ну да Бог им судья».
Анна читала это, и у неё холодели руки. Она видела, как создаётся нарратив: несчастная мать, беспутный сын и эгоистичная дочь, которая «не хочет помочь».
К вечеру пришло сообщение от её давней подруги, с которой они редко общались, но которая тоже была в том чату.
«Ань, привет. Ты чего там с мамой? У неё вроде проблемы? Чем помочь?»
Анна поняла — началось. Началась тихая, ядовитая кампания по изоляции. Сначала чувство вины, потом намёки в чате, потом вопросы от окружающих. Её будут выставлять монстром, а мать — мученицей.
Она упала на диван, уткнувшись лицом в подушку. Внутри шла война. Одна часть, выстраданная, умная, кричала о несправедливости, о праве на свою жизнь. Другая, глубокая, детская, выдрессированная годами уступок, шептала: «Уступи. Успокой её. Может, и правда как-нибудь всё устроится? Неужели квартира важнее маминого здоровья?»
Она не знала, какая часть победит. Но она знала, что следующий шаг будет за семьёй. И он не заставит себя ждать. Тишина в телефоне была обманчивой, она звенела, как натянутая струна, готовая лопнуть.
Тишина продержалась три дня. Три дня, в течение которых Анна ходила на работу, как автомат, отвечала односложно и ловила на себе странные взгляды коллег — казалось, её внутренняя буря была написана на лбу. Телефон молчал, что было почти страшнее звонков. Она выключила уведомления из семейного чата, но несколько раз всё же заглядывала туда. Там висела фотография пирога от тёти Люды с подписью: «Для нашей страдалицы Людмилы, держись!» И десяток сердечек в ответ. Анна чувствовала себя осаждённой крепостью, вокруг которой молчаливо и методично роют подкоп.
На четвёртый день, в субботу утром, когда они с Кириллом планировали наконец выспаться, а потом поехать на прогулку, в дверь раздался резкий, настойчивый звонок. Не один раз, а длинной серией, словно кто-то нажимал на кнопку, не отпуская.
Кирилл, нахмурившись, выглянул в глазок. Его плечи напряглись.
—Твои, — тихо сказал он, отступая от двери. — В полном составе.
У Анны ёкнуло сердце и бешено заколотилось где-то в горле. Она накинула халат, машинально поправила волосы. Кирилл, уже одетый в простые спортивные штаны и футболку, молча кивнул, давая понять, что он здесь, и открыл дверь.
На пороге стояли все трое. Мать, Людмила Петровна, в своём лучшем пальто и с сумкой, из которой торчал кончик багета — визит с хлебом, символом мира, который выглядел сейчас как оружие. Отец, Виктор, позади неё, в старой куртке, его взгляд блуждал по стенам прихожей, избегая встречи с Анной. И Максим, в модной, но помятой худи, с наушником на одной шее и выражением скучающего раздражения на лице.
— Входите, — сказал Кирилл нейтрально, отступая и пропуская их внутрь.
Они вошли, заполнив собой небольшую прихожую. Запах материных духов «Красная Москва» смешался с запахом улицы и багета. Молча разоблачились. Молча прошли в гостиную. Мать села в кресло, заняв его, словно трон. Отец пристроился на краю дивана. Максим сразу направился к холодильнику.
— Кофе есть? — бросил он через плечо.
—Сделай себе сам, — отрезал Кирилл, не отрывая взгляда от матери. — Мы не ждали гостей.
Анна стояла посреди комнаты, чувствуя себя чужой в своей же квартире.
—Мама, папа… что случилось? Предупредить было нельзя?
— Что, доченька, родную мать без предупреждения не примешь? — Людмила Петровна сняла платок, медленно, с паузой. — Мы пришли поговорить. По-хорошому. Пока ещё есть о чём.
— Поговорить? — голос Анны дрогнул. — После всего, что было? После вашего ультиматума и тихого террора в чате?
— Не повышай на мать тон, — внезапно и грубо сказал Максим, возвращаясь с банкой колы. — Сами виноваты. Надо было сразу соглашаться, а не нервы всем трепать.
— Максим, помолчи, — буркнул отец, но без особой убедительности.
— О чём говорить-то, Людмила Петровна? — вступил Кирилл. Он облокотился о дверной косяк, его поза была расслабленной, но взгляд — острым, адвокатским. — Тема одна: вы хотите, чтобы Анна взяла на себя долгосрочные финансовые обязательства по приобретению жилья для вашего взрослого, трудоспособного сына. Мы ответили — нет. Или у вас появились новые аргументы?
Мать вздрогнула, будто её хлестнули по щеке словом «нет», произнесённым так спокойно.
—Какие обязательства?! Какие «нет»?! — её голос зазвенел, срываясь на крик. — Я тебе жизнь отдала! Я ночами не спала, когда ты болеешь! Всё лучшее тебе! А ты — «нет»! Это твой брат! Ему невесту невеста, а жить негде! Ты что, хочешь, чтобы наш род на нём пресёкся?
— Мам, успокойся, давление, — механически сказал Виктор, но не сделал ни шага в её сторону.
— Не хочу я успокаиваться! — она вскочила с кресла, тыча пальцем в сторону Анны. — Ты эгоистка! Чёрствая! Мы с отцом квартиру свою чуть ли не на помойке собирали, чтобы тебе угол дать, когда ты в институте была! А ты теперь в своей хоромине сидишь и родную кровь по копейке считаешь!
Анна чувствовала, как её сковывает паралич. Старые, заезженные пластинки вины. Но в этот раз, сквозь шум в ушах, пробивался новый звук — тихий, яростный гнев.
— Какую квартиру? — вдруг тихо спросила она. Все посмотрели на неё. — Какую «хоромину»? Ту однушку на окраине, за которую я вам ежемесячно платила половину своей стипендии? Ту, которую вы сдавали мне, как чужой студентке? Это что, был ваш подарок?
Людмила Петровна замерла на секунду, её глаза расширились от неожиданности. Она не ждала ответного удара.
—Ты… ты платила за еду, за свет! Это же семейное! — выпалила она.
—Это была аренда, мама. Моя первая аренда. У своих родителей.
В комнате повисла тяжёлая пауза. Даже Максим перестал потягивать колу.
— Вот видишь, — снова начал Кирилл, его голос резал тишину, как стекло. — Давайте начистоту. Вы хотите решить жилищный вопрос Максима за счёт Анны. Давайте обсуждать факты. Максим, какая у тебя работа? Какая официальная зарплата? Есть ли сбережения на первоначальный взнос?
Максим смутился, покраснел.
—Какая разница? Я найду! Я проекты веду…
—Какие проекты? — не отступал Кирилл. — Фриланс с нерегулярным доходом? Банк его в ипотеку не возьмёт. И не возьмёт, даже если Анна будет поручителем, потому что его доходы не покрывают и десятой части платежа. Единственный вариант — оформить всё на Анну. И пусть она платит. А ты, Максим, будешь жить. Так?
— А что такого? — взорвался Максим. — Она же сестра! Она поможет, а потом я… может, разбогатею!
— А если не разбогатеешь? — спросила Анна. Её голос окреп. Она смотрела на брата, на его вечно обиженное, детское лицо. — Я буду платить за тебя двадцать лет. А ты будешь там жить со своей женой, рожать детей. А если я захочу своих детей? Если я захочу свою, наконец, квартиру, а не съёмную конуру? На что?
— Значит, не хочешь помогать! — крикнула мать. — Всё ясно! Ребёнок не нужен, видно! Карьера важнее! Деньги важнее! Мы для тебя чужие!
Она разрыдалась. Это были не тихие слёзы, а громкие, театральные рыдания. Отец засуетился, пытался её обнять, но она оттолкнула его.
— Уходим, Виктор! Уходим отсюда! Здесь нас не ждали и не жалеют! Пусть живут со своей совестью! Я умру — они даже на похороны не придут из-за своей жадности!
Она, пошатываясь, направилась к прихожей. Максим, швырнув пустую банку в мусорное ведро (оно грохнуло), последовал за ней, бросив Анне уничтожающий взгляд. Отец, на ходу натягивая куртку, обернулся. В его глазах стояла паника и немой укор: «Видишь, что ты наделала?»
Через минуту дверь захлопнулась. В квартире воцарилась оглушительная, звенящая тишина, будто после взрыва. Анна стояла неподвижно, глядя на запертую дверь. В её ушах всё ещё стоял материнский крик.
Кирилл подошёл, осторожно взял её за плечи. Она вздрогнула.
—Всё, — прошептала она. — Теперь всё кончено. Я стала для них чудовищем.
— Нет, — твёрдо сказал Кирилл. — Ты просто перестала быть удобной. Ты сказала «нет». И это твоё право. Самый тяжёлый шаг сделан.
Она обернулась к нему, и наконец слёзы, не театральные, а тихие, горькие и бесконечно усталые, хлынули из её глаз. Она плакала не о разорванных отношениях — она плакала о том, что этих отношений, основанных на любви и уважении, похоже, не было никогда. Была лишь система долгов, манипуляций и бесконечных обязательств.
Внизу, под окном, захлопнулась дверь машины. Они уехали. Но Анна знала — это не конец осады. Это была лишь первая, открытая атака. Теперь начнётся война на истощение.
Первые дни после штурма Анна прожила в состоянии странной внутренней пустоты. Ожидание нового звонка, нового сообщения, новой атаки держало её нервы в постоянном напряжении. Но телефон молчал. Тишина была оглушительной. Она знала — это затишье перед настоящей бурей. Так и вышло.
Сначала пришло сообщение на её страничку в «Одноклассниках», от двоюродной сестры Иры, с которой они не общались лет пять. Простое, без контекста: «Аня, привет. Как дела? Как родители?»
Анна, насторожившись, ответила коротко: «Всё нормально. А что?»
Ира:«Да ничего, просто тётя Люда что-то говорила, волнуется за тётю Люду (мать). Говорит, у вас там конфликт какой-то. Если что, мирись, они же родители. Им тяжело».
Вот он, первый звоночек. Не прямое обвинение, но намёк: тебя уже обсуждают, о тебе уже говорят, и говорят в определённом ключе. Анна не стала отвечать. Но щемящее чувство стыда, будто она действительно совершила что-то ужасное, уже начало подползать.
На следующий день, в среду, она увидела у себя в ленте «ВКонтакте» новую фотографию от тёти Люды. Та любила выкладывать семейные посиделки. На снимке был стол, уставленный тарелками, а в центре кадра — Аннина мать, Людмила Петровна. Она сидела, опустив глаза, с выражением кроткой скорби на лице, и тётя Люда обнимала её за плечи. Подпись гласила: «Сестричка моя, золотой человек. Всегда всем сердцем за детей. А сейчас сердце болит. Но мы рядом. Семья — это главное. И предательства она не прощает».
Слово «предательство», брошенное в публичное пространство, повисло в воздухе, как отравленный газ. Под фотографией тут же собрался хор сочувствующих.
«Людочка,держись! Дети нынче неблагодарные!»
«Главное— здоровье! Не переживай так!»
«Какая же ты молодец,что поддерживаешь!»
Никто не спрашивал, в чём дело. Никто не звонил Анне. Картина мира была выстроена: страдающая мать-мученица и неблагодарная, предавшая её дочь. Анна сидела перед монитором, и ей было физически плохо. Она хотела написать комментарий, выкрикнуть правду, но что она скажет? «Она требует, чтобы я взяла ипотеку на брата!» Звучало бы как оправдание жадной дочери. Её загнали в угол.
Вечером Кирилл, увидев её бледное лицо, сам нашёл эту фотографию. Его лицо стало каменным.
—Информационная война, — констатировал он сухо. — Классический приём. Создать негативный общественный консенсус, чтобы жертва сломалась под тяжестью осуждения. Теперь ты в роли изгоя в своей же семье.
— Что мне делать? — прошептала Анна. — Написать всем? Объяснить?
— Бесполезно. Ты только ввяжешься в грязный спор, а они уже заняли моральную высоту «бедной матери». Нужно переждать. Или нанести свой удар. Но не здесь.
На следующее утро её вызвал к себе начальник, пожилой, добродушный Алексей Петрович. Он смущённо покашлял.
—Анна, ты не беспокойся, это не по работе. Просто… мне позвонила твоя мама. Вчера.
У Анны похолодели руки.
—Что… что она сказала?
—Ну… она волновалась. Говорила, что у вас в семье большие проблемы, что ты в стрессе, не в себе. Просила… чтоб я тебя пожалел, нагрузку снизил, может, отпуск дал. Говорила, что тебе нужно время, чтобы «одуматься». Я, конечно, сказал, что это ваше личное дело, но… Ты уверена, что у тебя всё в порядке? Может, и правда отдохнуть?
Анна чувствовала, как горит лицо. Мать дотянулась до её работы. До её репутации. Она пыталась представить её через начальника: как неадекватную, проблемную сотрудницу, над которой нужно трястись.
—Всё в порядке, Алексей Петрович, — голос её звучал хрипло. — Спасибо за заботу. Это… семейный конфликт. Я его решу. Прошу прощения, что вас в это втянули.
—Да ладно, чего прощения… — начальник махнул рукой, но во взгляде осталась тень сомнения.
Выйдя из кабинета, Анна почти бегом бросилась в туалет, заперлась в кабинке и, прижав ко лбу холодные ладони, пыталась отдышаться. Это была уже не просьба. Это была тотальная война на уничтожение её социальных связей. Следующими будут звонки друзьям? Подругам?
Она оказалась права. В обед позвонила её близкая подруга Юля.
—Ань, блин, только что говорила с твоей мамой.
—О Боже… И что?
—Она плакала в трубку. Говорила, что ты их бросила, что у тебя «чёрствое сердце», что ты под влиянием Кирилла отвернулась от семьи. Спрашивала меня, знаю ли я, не собираетесь ли вы с Кириллом брать свою ипотеку, раз отказываетесь помочь брату. Ань, что происходит? Она в таком состоянии…
Анна, стоя на лестничной клетке офиса, вкратце, сжав зубы, объяснила суть. Юля долго молчала.
—Ну… это жестоко, конечно, с их стороны. Но, Ань… может, как-то договориться? Она же действительно в истерике. Звонила ведь не только мне, я знаю. Она пытается через всех на тебя повлиять.
— Пытается сломать, — поправила её Анна. — Не повлиять, а сломать. Чтобы я сдалась.
—Что ты будешь делать?
—Не знаю, — честно призналась Анна. — Но сдаваться не буду. Иначе я перестану быть собой.
Вечером, когда казалось, что хуже уже некуда, пришло сообщение от самого Максима. Не в мессенджере, а СМС, будто для важности.
«Сестра. Всё узнал. Что ты маму по врачам таскаешь и начальнику нажаловалась, что она тебе мешает работать? Совесть есть? Она уже вторую неделю на валерьянке. Из-за тебя. Папа молчит, но ему тоже хана. Ты довольна? Одно слово — стерва. Больше сестры у меня нет».
Анна опустила телефон. Она не звонила маме врачам. Она не жаловалась начальнику. Это была чистой воды ложь, клевета, создающая новый, ещё более ужасный образ: дочь, которая травит собственную мать. И эта ложь, запущенная, видимо, в семейный чат, уже пошла гулять, трансформируясь. Скоро, наверное, дойдёт до того, что она выгнала родителей на улицу или украла у них пенсию.
Она посмотрела на Кирилла, который готовил ужин. Его спина была напряжена.
—Ты видел? — тихо спросила она.
—Видел, — ответил он, не оборачиваясь. В его голосе звучала холодная, сдержанная ярость. — Это переходит все границы. Это уже не семейный спор. Это целенаправленное уничтожение твоего доброго имени. Завтра утром мы идём к нотариусу.
—Зачем?
—Составлять заявление об отказе от каких-либо претензий по будущим наследственным вопросам в их пользу. И официальное, нотариальное предупреждение о прекращении любых незаконных попыток давления и клеветы. Первый официальный выстрел в ответ. Им пора понять, что ты не беззащитная девочка.
Анна кивнула. Страх и растерянность внутри начали медленно, с большим трудом, сменяться чем-то другим. Не злостью даже. Железной, холодной решимостью. Они думали, что она сломается от стыда и осуждения. Они думали, что общественное мнение загонит её обратно в клетку. Но они просчитались. Каждая ложь, каждый звонок, каждый взгляд сочувствия начальника — всё это не ломало её. Это закаляло. Она больше не сомневалась, кто прав. Она видела истинное лицо своих близких. И это лицо было уродливо. Теперь нужно было защищаться. По-настоящему.
Решение идти к нотариусу было как глоток чистого, холодного воздуха после удушья. Оно давало план, действие, ощущение хоть какого-то контроля над безумием, в которое погрузилась её жизнь. Кирилл договорился о встрече на субботу, утром. До субботы оставалось три дня.
В четверг Анна пыталась сосредоточиться на работе, но мысли возвращались к одному: что они предпримут дальше? Звонок начальнику, кампания в соцсетях, клевета от Максима — казалось, арсенал исчерпан. Она ошибалась.
Перед самым обедом секретарь на ресепшене передала, что её ждёт посетитель в переговорной. «Женщина, говорит, по личному делу». У Анны похолодело внутри. Она знала, кто это.
Людмила Петровна сидела на стуле у окна, прямая и незыблемая, как монумент. Она была одна. На ней было то самое пальто, в котором она приходила в квартиру, и сумка из плотной кожи. Руки лежали на коленях, сжимая замшевые перчатки. Когда Анна вошла, мать медленно повернула к ней голову. На её лице не было ни слёз, ни истерики. Было каменное, официальное выражение.
— Мама. Что ты здесь делаешь? — Анна закрыла за собой дверь. В комнате пахло кофе и озоном от оргтехники.
— Не смогла больше ждать. Надо поговорить. Без свидетелей, — голос матери был ровным, тихим и от этого вдвойне страшным. — Садись.
Анна села напротив, через стол. Они смотрели друг на друга, как две стороны на переговорах о перемирии, которое уже невозможно.
— Ты совершаешь огромную ошибку, Анечка. Ты губишь семью. Я пришла в последний раз попытаться достучаться до твоего разума. Пока не поздно.
— Мой разум прекрасно понимает, что взять ипотеку на брата — это финансовое самоубийство. И мой муж, юрист, это подтверждает.
— Твой муж! — в голосе матери впервые прорвалось презрение. — Он тебе не семья! Мы — семья! Он настраивает тебя против нас! Он чужой!
— Он моя настоящая семья сейчас, — твёрдо сказала Анна, удивляясь собственной твёрдости. — А вы… вы ведёте себя как враги. Звонки моему начальству, ложь в соцсетях, что ещё? Максим мне уже написал, будто я тебя по врачам таскаю. Это что за методы?
Мать отмахнулась, будто от назойливой мухи.
—Максим горячий, переживает. А врачи… у меня и правда давление скачет. Из-за тебя. Но я не об этом. Я хочу, чтобы ты наконец поняла, что ты нам должна.
Анна молчала, глядя на неё.
— Я веду счёт, — Людмила Петровна вынула из сумки не блокнот, а старую потрёпанную ученическую тетрадь в зелёной обложке. Она положила её на стол с торжественным жестом. — Я всё записывала. Не всегда, конечно, но старалась. Чтобы ты знала, во что ты нам обошлась.
Анна не верила своим глазам. Мать открыла тетрадь, на первой странице была её, Анны, детская фотография, вырезанная из карточки.
—Вот. Начальная школа. Платная гимназия, когда в обычную ты не прошла. Дополнительные занятия по английскому. В месяц это было… — она провела пальцем по аккуратным столбцам цифр, — примерно треть отцовской зарплаты. Восемь лет.
Она перелистнула страницу.
—Институт. Ты не на бюджет прошла. Платное отделение. Мы брали кредит. Вот сумма. Проценты. Твоё общежитие, которое мы оплачивали первый год, пока тебя не поселили в ту квартиру. А потом — ремонт в той квартире, чтобы ты не жила как свинья. Краска, обои, линолеум. Вот чеки, я их подклеила.
Анна сидела, окаменев. Она смотрела на эти кривые цифры, на пожелтевшие чеки из магазинов, которым было пятнадцать лет. Это была не тетрадь. Это был экспонат судебного дела, которое мать вела против неё всю её жизнь.
— После института — машина. Мы тебе помогли. Не всю сумму, но помогли. Это вот тут. Потом твоя свадьба. Мы же платили за ресторан? Платили. Это не считая одежды, еды, лекарств, праздников… Я всё суммировала. Ориентировочно.
Она перелистнула ещё несколько страниц, исписанных до самого конца, и ткнула пальцем в итоговую цифру, обведённую красной ручкой. Цифра была огромной, абсурдной. Сумма жизни.
— Вот. Столько ты стоила. Столько мы в тебя вложили. А теперь, — мать подняла на Анну тяжёлый взгляд, — когда у семьи появилась нужда, когда твоему родному брату нужна помощь, ты отказываешься. Ты отказываешься вернуть хотя бы малую часть. Разве это справедливо? Где твоя совесть?
В воздухе повисло молчание. Гул кондиционера казался оглушительным. Анна смотрела на тетрадь, на эту бухгалтерию материнства, и что-то внутри неё окончательно порвалось. Окончательно и бесповоротно.
— Мама, — начала она очень тихо, и её голос не дрогнул. — А ты вела счёт тому, что ты мне не додала?
Людмила Петровна нахмурилась.
—О чём ты?
— Ты вела счёт дням, когда ты была не матерью, а бухгалтером? Ты записывала, сколько раз я плакала в подушку в той своей «подаренной» квартире, потому что мне было одиноко и страшно, а вы звонили только в конце месяца, чтобы спросить про деньги? Ты записывала, как на мои школьные каникулы к вам приезжала тётя с сыном, и меня на неделю выселяли из моей комнаты на раскладушку в коридор, потому что «нужно быть гостеприимными»? Ты вписала туда смерть моей собаки, которую вы отдали в деревню, когда мне было десять, потому что «с ней много хлопот», а я потом месяц заикалась от слёз?
Мать побледнела. Её губы плотно сжались.
— Ты записала туда, как ты отговорила меня поступать на журналистику, потому что «там нет денег», и настояла на экономике? Ты вписала туда каждый раз, когда ты хвалила Максима за двойку, которую он исправил на тройку, а мне ставила в укор чётвёрку вместо пятёрки? Ты учла стоимость моих сломанных нервов, моей постоянной тревоги, что я сделаю что-то не так и не оправдаю твоих «инвестиций»?
— Хватит! — резко сказала мать, хлопнув ладонью по тетради. — Не смей говорить со мной в таком тоне! Я делала всё для твоего же блага!
— Нет, мама. Ты делала всё для того, чтобы я стала удобной. Послушной инвестицией, которая должна была принести дивиденды. В виде помощи Максиму. В виде вечной благодарности. В виде ипотеки. Но инвестиция сорвалась. Я оказалась человеком. Со своими правами, своими границами и своим пониманием справедливости. И это справедливость не в твоей зелёной тетрадке.
Анна встала. Ноги её не дрожали.
—Ты можешь оставить себе эти чеки. И эту тетрадь. Это твоё. Моя жизнь — это моё. Я не должница. Родительская любовь — не кредитный договор. А то, что ты называешь помощью брату — это погашение твоего морального долга перед ним за то, что ты вырастила его беспомощным. Расплачиваться за это буду не я.
Людмила Петровна смотрела на неё широко раскрытыми глазами. В них читался не гнев, а что-то худшее — полное непонимание, непризнание. Как будто перед ней говорило не её дитя, а абсолютно чужой, опасный субъект.
— Значит, так? — прошипела она, медленно закрывая тетрадь. — Окончательно и бесповоротно? Ты отказываешься от семьи?
— Я не отказываюсь. Меня из неё вычеркнули. Сперва ультиматумом, потом клеветой, теперь — этим, — Анна кивнула на тетрадь. — Больше мне здесь делать нечего. Прощай, мама.
Она повернулась и вышла из переговорной, не оглядываясь. Она прошла через офис, не видя коллег, спустилась по лестнице и вышла на улицу. Свет бил в глаза. Она стояла, опершись о холодную стену здания, и глубоко, с трудом дышала. В груди было не больно. Было пусто. Будто кто-то выжег раскалённым железом всё, что болело, оставив лишь стерильную, чистую поверхность.
Она достала телефон и написала Кириллу: «Встреча с нотариусом. Завтра. Никаких отсрочек. Я готова».
Зелёная тетрадь лежала в переговорной на столе. Символ любви, превращённой в балансовый отчёт. Анна понимала, что мать заберёт её с собой. И, возможно, заведёт новую. Для учёта новой обиды. Самой большой — обиды на то, что её долгожданные дивиденды так и не поступили на счёт.
Тишина после разговора в переговорной была иной. Не тягостной, а пустой, как вычищенное до стерильности пространство. Анна сосредоточилась на работе, на подготовке документов для нотариуса. Кирилл составил два проекта: отказ от наследства в пользу родителей и официальное письмо с требованием прекратить клевету и давление. Это были её доспехи.
Прошла неделя. Звонков не было. Даже Максим, обычно такой словоохотливый в мессенджерах, молчал. Эта пауза была тревожнее всего. В пятницу вечером, когда они с Кириллом собирались заказать суши и посмотреть фильм, раздался звонок. Снова отца.
Анна посмотрела на экран, потом на Кирилла. Он кивнул: «Отвечай. Включи громкую связь».
Она приняла вызов.
—Пап?
—Анечка… — голос Виктора был не усталым, а сдавленным, полным паники. — Ты… Ты одна?
—Кирилл со мной. Что случилось?
—Беда… — он сглотнул, и было слышно, как дрожит его рука, держащая трубку. — С Максимом… беда. Большая.
Кирилл придвинулся ближе.
—Какого рода беда, Виктор? — спросил он чётко, без предисловий.
— Долги… Он в долгах. По уши. Не просто там микрозаймы… а… серьёзные люди. Он что-то там про бизнес, про крипту… В общем, он должен. Очень много. Они сегодня… они приходили.
— Кто приходил? Куда? — у Анны перехватило дыхание.
— К нам домой. Двое. Не бандиты вроде, в костюмах… но глаза… Холодные. Говорят, дали Максиму денег на развитие проекта. А он всё продул. Теперь требуют вернуть с процентами. Не банковские проценты… грабительские. Они сказали… — голос отца сорвался на шёпот, — сказали, что если не будет денег через неделю, они подадут в суд, опишут наше имущество. Квартиру. Нашу квартиру, Аня!
Анна села на диван. В ушах зазвенело.
—Где Максим? Что он говорит?
—Он тут… сидит, трясётся. Говорит, что не знал, что так выйдет, что его обманули… Обещает всё вернуть, но денег нет! У нас нет таких денег, Аня! Только если… если квартиру продавать. Но куда мы пойдём? На что жить?
В трубке послышались всхлипы. Плакал не Виктор. На заднем плане рыдала мать. Это были не театральные рыдания, а истерика настоящего, животного ужаса.
— Папа, вызовите полицию, если они угрожали!
—Какая полиция?! — вдруг в трубке появился голос Людмилы Петровны, хриплый от слёз и ярости. — Они всё по бумагам оформляли! Он же сам подписывал! Это законно! Они квартиру заберут законно! Мы на улице окажемся! Из-за этого идиота! Из-за твоего брата!
Потом её голос приблизился, стал молящим, пронзительным.
—Аня! Доченька! Ты должна помочь! Ты одна можешь! У тебя же есть деньги? Накопления? Или… или возьми кредит! Большой кредит! Закрой его долги! Он больше не будет, я ему кости переломаю! Но спаси нас! Спаси нашу квартиру! Мы же родители! Мы тебя растили! Ты не можешь нас бросить в такую минуту! Они вышвырнут нас на улицу, я не переживу этого! Умру! Ты слышишь? Я умру!
Анна закрыла глаза. Картина выстраивалась чудовищная. Максим вляпался в историю с полукриминальными кредиторами. Родительская квартира, их единственное обеспеченное старости, под ударом. И её, Анну, пытаются сделать единственным спасательным кругом. Но этот круг был ей не по силам. Он тянул на дно.
— Мама, — сказала она, заставляя свой голос звучать твёрдо. — Какая сумма? Конкретная сумма.
Мать что-то спросила у Максима на заднем плане, тот что-то пробормотал.
—Полтора… Полтора миллиона. С процентами сейчас уже больше. Почти два.
Анна ахнула. Кирилл свистнул сквозь зубы. Это было неподъёмно. Никаких накоплений, даже близко таких, не было. Взять кредит на такую сумму… это означало на десятилетия вперед заложить свою жизнь, отложить детей, забыть о своей квартире.
— Ты слышишь? — кричала мать. — Два миллиона! Надо спасать! Ты должна!
—Я не должна, мама! — выдохнула Анна. — И у меня таких денег нет. И брать такой кредит я не буду. Это самоубийство.
На другом конце воцарилась тишина, а затем раздался душераздирающий вопль.
—Значит, так?! Значит, ты согласна, чтобы нас выгнали?! Чтобы мы под забором сдохли?! Ты меня убиваешь! Прямо сейчас убиваешь! Я беру таблетки, слышишь? Беру! И это будет на твоей совести! Ты убийца!
Послышался шум, крик отца: «Люда, что ты! Брось!», звук борьбы.
—Мама! Прекрати! — закричала Анна в трубку, её собственная истерика подкатывала к горлу. — Это не решение!
Трубку перехватил Виктор, запыхавшийся.
—Ань… она в себя не приходит… Ты… ты приезжай. Пожалуйста. Поговорить. Может, вместе что-то придумаем. Завтра. Утром. Приезжай, а то я её не удержу… Она и правда может с собой что сделать…
— Папа, это шантаж! — сказал чётко Кирилл, наклоняясь к телефону. — Вызывайте скорую, если она грозит суицидом. Это дело врачей, а не Анны.
— Да что вы понимаете! — зарыдал Виктор. — Это же всё рушится! Всё! Приезжай, Аня. Умоляю тебя. Как отец умоляю. Поговорим. Только вдвоём. Без… без него. Пожалуйста.
Он положил трубку. Анна сидела, сжав телефон в белых пальцах, и смотрела в одну точку. Картины мелькали перед глазами: мать с пузырьком таблеток, отец, пытающийся её удержать, их выселение из квартиры, Максим, прячущийся за её спиной…
— Это ловушка, — тихо сказал Кирилл. — Очередная, самая отчаянная. Они теперь будут играть на твоем страхе стать убийцей. Если не сработает давление долга, сработает угроза суицидом. Они пойдут до конца.
— Но если она и правда… — голос Анны прервался.
—Если она и правда что-то сделает, это будет её выбор, её способ наказать тебя навсегда. Но я думаю, она не сделает. Она слишком любит себя и свой статус жертвы. Мёртвые не страдают. А она хочет, чтобы страдала ты.
— Я должна поехать, — прошептала Анна. — Я должна это видеть. Чтобы… чтобы больше не осталось сомнений. Чтобы понять, где правда, а где спектакль.
— Поедем вместе.
—Нет. Он сказал — без тебя. Если ты появишься, она устроит ещё большую истерику. Я поеду одна. Но… будь на связи. Всё время.
Кирилл хотел возражать, но увидел выражение её лица. Это было лицо человека, идущего на последнюю битву. Не за семью, а за своё собственное право на жизнь без этого кошмара.
— Ладно. Но на всякий случай… — он открыл диктофон на её телефоне. — С самого порога. Чтобы был полный отчёт. И если что — звони. Я вызову полицию и скорую и приеду через десять минут.
Она кивнула. Страх сковал её тело, но внутри, в самой глубине, была холодная, стальная стержень. Завтра. Завтра она увидит всё своими глазами. И, возможно, это будет точка невозврата. Тот момент, когда семейные узы, уже истончившиеся до ниточки, оборвутся навсегда с тихим, едва слышным щелчком.
Утро субботы было серым и мокрым, точно вылизанным языком больного животного. Анна стояла у знакомого подъезда, сжимая в кармане пальто телефон с включённым диктофоном. Палец лежал на кнопке быстрого вызова Кирилла. Она сделала глубокий вдох, втягивая запах сырой штукатурки и старого линолеума, и нажала на домофон.
Открыл отец. Виктор выглядел на все семьдесят. Его глаза были красными и опухшими, щетина седая и колючая. Он молча отступил, пропуская её внутрь. В квартире пахло вчерашней жареной картошкой, лекарствами и страхом.
В гостиной, на диване, сидела мать. Людмила Петровна была одета в старый домашний халат, волосы её, обычно собранные в тугой узел, растрёпаны. Она не плакала. Она сидела, сгорбившись, уставившись в пустой экран телевизора, и её лицо было похоже на маску скорби. Максима не было видно.
— Садись, — хрипло сказал отец, указывая на стул у стола.
Анна села, не снимая пальто. Она чувствовала себя как на допросе. Или на похоронах. Тишина длилась невыносимо долго.
— Ну? — наконец произнесла мать, не поворачивая головы. Её голос был безжизненным, плоским. — Приехала. Увидела. Довольна? Видишь, до чего ты меня довела?
— Мам, я не доводила тебя ни до чего. Ты сама… и Максим… вы создали эту ситуацию.
— Ситуацию?! — мать резко обернулась, и в её глазах вспыхнул знакомый огонь ярости. — Ситуацию создала ты своим отказом помочь! Если бы ты взяла тогда ипотеку, как нормальная сестра, у него был бы свой угол, он бы не стал искать сомнительные заработки, не влез бы в эти долги! Всё идёт от тебя! Все несчастья!
Анна сжала руки под столом. Логика была чудовищной, но в устах матери звучала как непреложная истина.
— Где Максим? — спросила Анна, игнорируя обвинение.
— В своей комнате. Боится выходить. Дрожит, — сказал отец, садясь рядом с женой и беря её за руку. — Аня, понимаешь… эти люди… они не шутят. Они принесли копии бумаг. Договор займа. Расписки. Там всё по-взрослому. Залог — наша квартира. Если не отдадим деньги, они через суд её заберут. У нас есть месяц, не больше.
— Сколько точно? Сумма.
—Один миллион восемьсот сорок тысяч, — прошептал Виктор. — Нам не собрать. Ни за что. Только… только продавать всё. Или… — он посмотрел на Анну умоляющим взглядом.
— Или я должна взять кредит на эту сумму, — закончила за него Анна. — И отдать за брата. А потом платить банку лет двадцать. Пока вы будете жить здесь, а Максим, возможно, найдёт новую авантюру. Правильно?
— Он больше не будет! — крикнула мать. — Он дал слово! Он устроится на работу!
—В какую? У него нет ни образования, ни стажа, ни желания! — голос Анны наконец сорвался. — Он тридцать пять лет жил за ваш счёт, а теперь должен жить за мой? И все вы считаете это нормальным?
— Не смей так говорить о брате! — мать вскочила. Её халат распахнулся. — Ты его ненавидишь! Ты всегда ему завидовала!
—Завидовала? — Анна засмеялась, и этот смех прозвучал дико и горько. — Завидовала тому, что вы его любили просто так, а меня — за достижения? Завидовала тому, что ему всё прощалось, а мне — нет? Нет, мама. Это не зависть. Это отвращение к несправедливости.
В этот момент раздался звонок в дверь. Все вздрогнули. Отец испуганно посмотрел на жену.
—Они?.. — прошептал он.
— Откройте, Виктор, это я, — раздался за дверью спокойный, твёрдый голос Кирилла.
Облегчение, смешанное с раздражением, промелькнуло на лице отца. Он пошёл открывать. Анна не звала мужа, но была бесконечно рада, что он приехал. Она не смогла бы выдержать это одна.
Кирилл вошёл в комнату, кивнул Анне. Он был одет в тёмное пальто, в руках держал slim-портфель из чёрной кожи. Его появление внесло в атмосферу истерики и безысходности странную, деловую ноту.
—Людмила Петровна, Виктор, — поздоровался он сдержанно.
— Зачем пришёл? — с вызовом спросила мать. — Чтобы ещё больше поиздеваться?
—Чтобы предложить решение, — сказал Кирилл, не обращая внимания на тон. Он поставил портфель на стол, расстегнул его. — Я, как вы знаете, юрист. И я ознакомился с типовыми ситуациями, подобными вашей. Давайте начистоту, без эмоций. Эмоциями вас уже довели до ручки.
Он вынул несколько листов, разложил их перед собой.
—Первое. Договор займа, который подписал Максим. Если он оформлен с грабительскими процентами, превышающими установленные законом пределы, его можно оспорить в суде. Проценты снизят. Это вопрос времени и грамотного юриста. Угроза немедленной потери квартиры — давление. У них на руках только право требования долга, а не немедленного выселения.
Мать и отец смотрели на него, широко раскрыв глаза, как дети на фокусника.
—Второе. Даже если долг легитимен, взыскание будет обращено в первую очередь на имущество самого Максима. У его нет. Затем — на его доходы. Их тоже нет. И только потом, в субсидиарном порядке, если будет доказано, что вы, как созаёмщики или поручители… Вы не подписывали ничего?
Виктор растерянно покачал головой.
—Нет… Мы не знали…
—Тогда ваша квартира, как ваша собственность, защищена лучше. Её смогут описать и реализовать, но это долгий процесс, и у вас будет время и возможность выделить в ней долю, неприкосновенную для взыскания. Это сложно, но возможно.
— Ты… ты можешь это сделать? — спросил Виктор, в голосе которого впервые появилась надежда.
— Я не ваш адвокат, Виктор, — холодно ответил Кирилл. — Я муж вашей дочери, которую вы пытались финансово уничтожить. И я здесь, чтобы обозначить наши условия.
В комнате стало тихо.
—Какие… условия? — осторожно спросила Людмила Петровна.
Кирилл вынул ещё два документа, отпечатанных на плотной бумаге.
—Условия помощи. Не той, которую вы требуете, а той, которую Анна, возможно, будет готова вам оказать из чувства… скажем так, человеческого сострадания, которого вы к ней не проявляли.
Он пододвинул первый документ.
—Это отказ Анны от любой доли в наследстве после вас в пользу вас обоих. Окончательный и нотариальный. То есть, что бы с этой квартирой ни случилось в будущем, она не будет иметь на несть никаких прав. Никаких претензий «вырастили — должна» в будущем.
Родители молчали.
—Второе, — Кирилл положил рядом второй лист. — Это договор о ежемесячной материальной помощи. Анна готова, в рамках своих возможностей, ежемесячно перечислять вам фиксированную сумму. Не на Максима. На вас. На жизнь. Это будет её добровольная помощь, а не долг. Но! При одном условии.
— Каком? — прошептала мать.
— При условии полного прекращения любой формы давления, клеветы и общения, кроме сугубо бытового и уважительного. Никаких звонков начальству. Никаких историй в соцсетях. Никаких обвинений в убийстве и предательстве. Никаких разговоров об ипотеке для Максима — никогда. Вы вычёркиваете эту тему из ваших отношений. Навсегда. Вы признаёте за Анной право на её собственную жизнь, её финансы и её границы. Взамен она будет помогать вам, как может. И поможет найти юриста для оспаривания долга Максима — один раз.
Анна смотрела на мужа, и в её груди расправлялись сжатые крылья. Он не просто защищал её. Он предлагал выход, который сохранял бы хоть какие-то человеческие отношения. Жёсткий, но честный.
Лицо Людмилы Петровны исказилось от непонимания, а затем от ярости.
—То есть… ты предлагаешь нам… подписать бумагу, что мы отказываемся от неё как от дочери? За деньги? Ты хочешь купить нашу молчаливость? Нашу родительскую любовь?!
—Родительской любви, Людмила Петровна, не продают, — очень тихо сказал Кирилл. — Её либо дают, либо нет. Вы давно сделали свой выбор. Теперь Анна делает свой. Она предлагает вам формальные, ясные, законные отношения. Взамен хаосу, шантажу и разрушению, которые вы предлагаете ей.
— Это чёрная неблагодарность! — вскричала мать, сметая документы со стла на пол. — Мы просим о помощи, а вы нам — контракты! Мы же семья!
—Семьи так не поступают! — наконец выкрикнула Анна, вставая. Её голос гремел. — Семьи не шантажируют самоубийством! Не клевещут! Не требуют разорить собственную жизнь ради спасения неудачника! Вы хотите семью? Вот он, ваш сын! — она резко указала в сторону комнаты Максима, дверь в которую была приоткрыта, и там мелькнула тень. — Идите и решайте его проблемы с ним! Но перестаньте делать меня своей последней надеждой и вечной виноватой! Я устала! Я больше не могу! Или вы принимаете эти условия, или… или мы уходим. И это будет окончательно.
Она замолчала, тяжело дыша. Отец смотрел на упавшие бумаги, его плечи тряслись. Мать, бледная как полотно, смотрела на Анну взглядом полным такой ненависти, что стало физически холодно.
— Убирайтесь, — прошипела она. — Убирайтесь вон из моего дома. И чтобы нога ваша здесь больше не была. У меня нет дочери. Вы мне чужие.
Виктор вздрогнул и потянулся к жене, пытаясь её удержать, но она оттолкнула его.
Кирилл молча поднял документы с пола, аккуратно сложил их в портфель. Он взял Анну за локоть.
—Пойдём.
Они вышли в прихожую. Никто не вышел их проводить. Когда дверь закрылась, Анна услышала за ней сдавленное рыдание отца и истошный крик матери: «Предатели! Прокляну!»
Они спустились по лестнице. На улице по-прежнему моросил холодный дождь. Анна остановилась под козырьком, глядя на струи воды, стекающие перед лицом.
—Всё кончено, — сказала она без эмоций.
—Нет, — поправил Кирилл, открывая зонт над ней. — Всё только началось. Началась твоя жизнь. Без этого груза. Теперь она будет тяжёлой по-другому. Но это будет твоя жизнь.
Он был прав. Боль от потери была острой, как порез, но за ней чувствовалось освобождение. Она больше не была должницей. Она была свободным человеком, которому предстояло залечивать раны. И первый шаг был сделан. Самый страшный. Шаг в пустоту, которая больше не пугала.
Первые месяцы были самыми тяжёлыми. Не потому, что Анна скучала по родителям или брату. Скучать было не по кому — лишь по призраку семьи, который оказался миражом. Тяжесть была иной: глубокая, ноющая усталость, как после долгой болезни. Она ходила на работу, выполняла обязанности, вечерами смотрела с Кириллом сериалы, но внутри оставалась пустота. Иногда по ночам она просыпалась от собственного крика, зажав ладонью рот, — ей снилось, что мать стоит над ней с той зелёной тетрадью, а её губы шепчут: «Должница».
Кирилл не давил. Он просто был рядом. Готовил еду, молча держал за руку, когда видел её отсутствующий взгляд, водил на долгие прогулки. Он нашёл ей хорошего психолога. На приёме Анна впервые назвала вещи своими именами: эмоциональное насилие, шантаж, финансовая эксплуатация. Слова были болезненными, но они давали форму хаосу, который царил в её душе. Постепенно рана начала рубцеваться.
Через три месяца после разрыва, в один из редких солнечных апрельских дней, Анна поняла, что задержка — не из-за стресса. Тест, купленный в аптеке по дороге домой, показал две чёткие полоски. Она сидела на краю ванны, сжимая в руке пластиковую полоску, и её накрыла волна абсолютно противоречивых чувств. Радость. Дикий, первобытный страх. И острая, колющая мысль: «А как же моя мама? Она будет бабушкой».
Она вышла из ванной, показала тест Кириллу. Его лицо озарилось такой чистой, безудержной радостью, что её страх на мгновение отступил. Он обнял её, кружа по кухне, смеясь и приговаривая что-то бессвязное. А потом увидел слёзы на её щеках.
— Что? Что не так?
—Всё так. Всё правильно, — она вытерла лицо. — Просто… странно. Теперь мы — настоящая семья. А у меня… нет примера, как это должно быть. Я боюсь.
—Ты будешь прекрасной матерью, — сказал он твёрдо. — Потому что ты знаешь, как НЕ надо. И мы сделаем всё правильно. Вместе.
Они решили никому не говорить, пока не пройдут первые опасные недели. Но однажды вечером, когда они обсуждали возможность переезда в большую квартиру (теперь это стало не мечтой, а необходимостью), зазвонил её телефон. Незнакомый номер, но с кодом их родного города. Сердце Анны упало. Инстинкт подсказывал не отвечать. Но любопытство, смешанное с остатками старой, болезненной связи, оказалось сильнее.
— Алло?
В трубке послышалось тяжёлое дыхание,а затем голос, который она не слышала несколько месяцев.
—Анечка… это папа.
Голос Виктора был надтреснутым, старым.
—Папа. Что случилось?
—Слушай… я… я звоню украдкой. Отпросился в магазин. Мама… она не знает.
Анна села на диван, жестом дав понять Кириллу, кто звонит. Он нахмурился и придвинулся ближе.
—Говори.
—У нас… ничего не изменилось. Долг этот… мы нашли какого-то юриста, он тянет, судится. Но проценты капают. Квартиру пока не трогают, но мы живём как на пороховой бочке. Максим… устроился охранником на склад. Получает копейки. Мама… она очень плоха.
— Что с ней? — спросила Анна, и к горлу подкатил ком. Старый рефлекс: её вина.
—Не по врачам… по душе. Она словно сломалась. Молчит целыми днями. Плачет. Говорит, что жизнь не удалась, что всё потеряно. Про тебя… не говорит. Вообще. Как будто тебя не существовало. Но я вижу, ей хуже. И… я подумал… может, ты… позвонишь? Просто позвонишь. Скажешь, что жива-здорова. Может, это её… расшевелит. Очень прошу.
Анна закрыла глаза. Картина была ясна. Отец, доведённый до отчаяния, втайне от жены, совершает последнюю попытку. Не требовать денег, не обвинять — просто просить о капле жалости. О звонке. О жесте, который вернёт всё на круги своя. Который даст им надежду, что дочь ещё можно вернуть в систему координат, где она обязана спасать, жалеть, отдавать.
— Папа, — сказала она очень тихо. — Я не могу.
—Анечка, она же мать… — в его голосе послышались слёзы. — Она может и правда не выкарабкаться…
—Если она не выкарабкается, это будет её выбор. Я не могу нести ответственность за чужое психическое здоровье. Я едва справляюсь со своим. Вы сделали свой выбор. Я сделала свой. Я не могу позвонить. Потому что за этим звонком последует вопрос о деньгах. О помощи. О том, чтобы я снова стала вашей соломинкой. Я не могу. Прости.
На другом конце долго молчали.
—Значит, всё? Окончательно? — голос отца стал безжизненным.
—Для меня окончательно то, что вы пытались раздавить мою жизнь. Я не хочу возвращаться в этот кошмар. У меня теперь другая жизнь. И в ней скоро будет ребёнок. Ваш внук или внучка. И я сделаю всё, чтобы он никогда не чувствовал себя должным за своё рождение.
Словно удар тока прошёл по проводам. Отец ахнул.
—Ребёнок? Ты… беременна?
—Да. И это моя самая большая радость и ответственность. Прощай, папа. И… береги себя.
Она положила трубку. Руки дрожали. Она сделала это. Не поддалась. Не дала слабину. Она защитила свой новый, хрупкий мир.
Кирилл обнял её.
—Ты уверена, что хочешь, чтобы он знал?
—Пусть знает. Пусть знают все. Что жизнь продолжается. Без них. Что у меня есть счастье, которое они не смогут отнять или испортить.
Она подошла к окну. На улице темнело, в окнах зажигались огни. Где-то там, в одном из этих окон, была её бывшая семья — сломанная, запутавшаяся в собственных долгах и обидах. А здесь, в этой комнате, зарождалась новая. Со своими правилами, своей любовью, своей честностью.
Через неделю они поехали к нотариусу и окончательно оформили отказ Анны от наследства. Это был последний, юридический штрих, ставящий точку в той истории. Документ был сухим и безэмоциональным, но, подписывая его, Анна чувствовала, как с её плеч окончательно спадает камень, который она тащила тридцать лет.
Ещё через месяц, когда её положение стало очевидным, на электронную почту пришло письмо. С незнакомого адреса, но стиль был узнаваем с первых строк.
«Анна. Папа сказал. Поздравляю. Значит, наш род хоть через тебя и продолжится. Надеюсь, твой ребёнок будет к тебе добрее, чем ты к нам. Я ошиблась. Я думала, я вырастила дочь. А выросла чужая, расчётливая женщина. Больше не пиши. И не звони. Я молиться за тебя не буду. Но и проклинать — тоже. Ты для меня больше не существуешь. Л.П.»
Анна прочитала письмо один раз, потом удалила его, отправив в корзину вместе с остальным цифровым мусором. Никакой боли. Лишь лёгкая грусть, как по давно умершему человеку, с которым когда-то было знакомо.
Она положила руку на едва округлившийся живот, где уже билась новая жизнь.
—Всё будет иначе, — прошептала она. — Я обещаю тебе. Всё будет иначе.
И она знала, что это правда. Цена свободы оказалась высокой — одиночество, чувство потери, шрамы на душе. Но она, наконец, принадлежала себе. И этому новому человеку, которого она уже любила сильнее всего на свете. Не за что-то. Просто потому, что он есть. Это и был главный итог всей этой драмы. Урок, выученный кровью и слезами: настоящая семья не требует жертв. Она строится на уважении. И её двери открыты для тех, кто не пытается их выломать.