— Если ты думаешь, что этот дешевый спектакль с “усталостью” произведет на меня впечатление, ты глубоко ошибаешься, милочка, — голос Тамары Игоревны прозвучал как хруст ломающегося льда, разрезая уютную тишину субботнего вечера.
Марина замерла с чайником в руках. Горячий пар обжигал пальцы, но она не чувствовала боли — внутри всё сковало холодом. Она медленно поставила чайник на подставку и обернулась. Свекровь сидела во главе стола, прямая, как жердь, и такая же негибкая. В своём темно-синем платье с неизменной брошью в виде скорпиона на лацкане она напоминала судью, готового зачитать смертный приговор.
— Я не играю спектакли, Тамара Игоревна, — тихо, но твердо ответила Марина, глядя прямо в холодные, водянистые глаза женщины. — Я просто сказала, что после двенадцатичасовой смены в клинике у меня нет сил лепить три сотни пельменей вручную. Даже ради вашего юбилея.
— Нет сил? — Тамара Игоревна картинно вскинула брови, и её губы, накрашенные яркой, почти кровавой помадой, искривились в усмешке. — У современной молодежи никогда нет сил. Зато есть силы сидеть в телефонах и тратить деньги мужей на тряпки.
Рядом, уткнувшись в тарелку с салатом, сидел Андрей. Муж Марины. Её опора, её защита… или тот, кем она хотела его видеть. Сейчас он старательно делал вид, что невероятно увлечен изучением состава оливье, лишь бы не встречаться взглядом ни с женой, ни с матерью.
— Андрей, — Марина обратилась к мужу, надеясь на поддержку. — Скажи маме, что мы обсуждали это. Мы же договорились заказать еду из ресторана. Это быстрее, вкуснее и…
— Заказать? — перебила её свекровь, не дав сыну и рта раскрыть. — Кормить гостей общепитом? В моем доме? Марина, ты в своем уме? Это юбилей! Шестьдесят лет! Придут уважаемые люди, родственники из Питера… А ты хочешь выставить на стол пластиковые контейнеры?
— Мы переложим всё в красивую посуду, — устало попыталась объяснить Марина. — Никто и не заметит.
— Я замечу! — рявкнула Тамара Игоревна, и хрусталь в серванте жалобно дзенькнул. — Я буду знать, что моя невестка настолько ленива, что не удосужилась проявить уважение к матери своего мужа. Андрей, скажи ей!
Андрей вздрогнул, словно его ударили током. Он поднял глаза — виноватые, бегающие глаза человека, который всю жизнь пытается усидеть на двух разъезжающихся стульях.
— Мариш, ну… — промямлил он, теребя край скатерти. — Может, правда? Мама же просила. Это традиция. Её пельмени все любят. Ну, поможешь немного, что тебе стоит?
Внутри у Марины что-то оборвалось. Тонкая, едва заметная нить, на которой держалось её терпение последние три года, лопнула с оглушительным звоном. Она смотрела на мужа — взрослого тридцатилетнего мужчину, успешного архитектора, который в присутствии матери превращался в перепуганного пятиклассника, забывшего сменку.
— “Что мне стоит”? — переспросила она шепотом. — Андрей, я хирург. У меня сегодня была шестичасовая операция. У меня дрожат руки. А ты предлагаешь мне встать к плите на всю ночь, потому что твоя мама считает доставку еды личным оскорблением?
— Не прикрывайся своей работой! — снова вмешалась Тамара Игоревна. — Ты женщина! Твое главное предназначение — очаг! А ты… Ты даже ребенка родить не можешь, только карьеру строишь. Пустоцвет.
Слово повисло в воздухе, тяжелое и липкое, как грязь. Марина почувствовала, как кровь отлила от лица. Тема детей была запретной, больной, кровоточащей раной, в которую свекровь обожала тыкать своей наманикюренной спицей при каждом удобном случае. Они с Андреем пытались давно, проходили обследования, лечились, но пока безрезультатно. И Тамара Игоревна знала об этом. Знала и била именно туда, где больнее всего.
— Мама, не надо, — слабо пискнул Андрей, но тут же замолчал под тяжелым взглядом матери.
— Что “не надо”? — возмутилась свекровь. — Я говорю правду! Кто ей ещё скажет? Ты же у нас мягкотелый, всё ей прощаешь. И бардак в квартире, и пустой холодильник, и то, что она тебя, мужика здорового, на диету посадила. Смотреть больно, кожа да кости!
Марина глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Она понимала: этот вечер не закончится миром. Тамара Игоревна не успокоится, пока не растопчет её, не унизит окончательно, не заставит рыдать и просить прощения за то, что она просто существует.
— Тамара Игоревна, — голос Марины стал жестким, профессиональным, каким она разговаривала с трудными пациентами. — Давайте расставим точки над “i”. Я не буду лепить пельмени. Я не буду слушать оскорбления в своем доме.
— В твоем доме? — свекровь рассмеялась, запрокинув голову. Смех был неприятный, лающий. — Деточка, ты ничего не перепутала? Это квартира моего сына! Я давала деньги на первый взнос! Я, а не ты! А ты здесь — приживалка. Птичка перелетная. Сегодня здесь, завтра…
Она многозначительно замолчала, но взгляд её говорил красноречивее любых слов: “завтра тебя здесь не будет”.
Марина посмотрела на Андрея. Он сидел, опустив голову, и старательно изучал узор на тарелке. Он не вступился. Снова. Как и месяц назад, когда мама критиковала её фигуру. Как и полгода назад, когда мама выкинула её любимые цветы, потому что у неё “аллергия на дешевизну”.
— Андрей, — позвала Марина. — Ты ничего не хочешь сказать? Твоя мать только что назвала твою жену приживалкой и пустоцветом. Ты будешь молчать?
Андрей поднял на неё глаза, полные муки и мольбы.
— Мариш, ну не начинай, пожалуйста, — прошептал он. — Мама просто нервничает перед юбилеем. Возраст, давление… Ну будь ты умнее, промолчи.
“Будь умнее. Промолчи. Потерпи”. Три кита, на которых держался их брак. Три могильных камня её самоуважения.
— Я поняла, — кивнула Марина.
Она развязала фартук, аккуратно свернула его и положила на стул. Движения её были медленными, спокойными, пугающе четкими.
— Ты куда собралась? — насторожилась Тамара Игоревна. — Мы еще не договорили. И чай не пили. Я принесла торт, “Прагу”, настоящий, а не ту химию, что ты покупаешь.
— Ешьте сами свою “Прагу”, — ответила Марина, выходя в коридор. — И пельмени лепите сами. А я спать. Завтра тяжелый день.
— Андрей! — взвизгнула свекровь. — Ты видишь? Ты видишь, как она со мной разговаривает?! Это же хамство! Это плевок мне в душу! Немедленно верни её и заставь извиниться!
Марина закрыла за собой дверь спальни, но даже через плотное дерево слышала пронзительный голос Тамары Игоревны, которая продолжала накачивать сына ядом, требуя сатисфакции. Марина прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Сил не было даже на слезы. Только глухая, черная усталость и понимание, что так больше продолжаться не может.
Следующая неделя, предшествующая юбилею, прошла в режиме холодной войны. Марина приходила с работы поздно, сразу уходила в спальню, ссылаясь на занятость. Андрей ходил по квартире теней, виновато вздыхал, пытался обнять её, но натыкался на невидимую стену отчуждения.
Тамара Игоревна, напротив, развила бурную деятельность. Она звонила сыну по десять раз на дню, обсуждая меню, гостей, рассадку. Марина слышала обрывки разговоров: “Она должна…”, “Пусть наденет то платье, что я подарила…”, “Проследи, чтобы она не опозорила нас…”.
Суббота, день “Х”, настала неожиданно быстро. Ресторан “Империя” сверкал позолотой и хрусталем. Тамара Игоревна выбрала одно из самых пафосных мест в городе, чтобы подчеркнуть свой статус. Гости — тетушки, дядюшки, коллеги по бывшей работе, подруги — чинно рассаживались за длинным столом, заставленным деликатесами.
Марина и Андрей опоздали на пять минут. Пробки. Когда они вошли в зал, повисла тишина. Тамара Игоревна, восседавшая во главе стола в новом парчовом платье, напоминающем одеяние императрицы, громко цокнула языком.
— А вот и наши “молодые”, — объявила она с ядовитой улыбкой. — Я уж думала, невестка опять на работе “устала”. Проходите, садитесь. Андрей, иди сюда, поближе к маме. А ты, Марина…
Она обвела взглядом стол. Свободных мест рядом с мужем не было. Стул рядом с Андреем занимала молодая, эффектная блондинка в красном. Марина узнала её — это была Кристина, дочь лучшей подруги свекрови. Тамара Игоревна всегда ставила её в пример: “Вот Кристиночка и готовит, и поет, и бизнес свой имеет, и двое детей уже!”.
— …А ты, Марина, садись вот там, с краю, рядом с тетей Зиной, — махнула рукой свекровь в самый дальний угол стола. — Там как раз место осталось.
Унижение было спланированным и публичным. Разделить мужа и жену — это не просто нарушение этикета, это демонстрация того, что их брак здесь ни во что не ставят.
Андрей замер. Он посмотрел на мать, потом на Марину, потом на улыбающуюся Кристину, которая уже подвинулась, освобождая ему место.
— Мам, — начал он неуверенно. — Мы с Мариной хотели бы сидеть вместе.
— Не выдумывай! — отмахнулась Тамара Игоревна, наливая себе вина. — Там места мало. Да и Кристиночке нужно помочь, поухаживать. Она девушка незамужняя, ей мужское внимание приятно. Садись, не задерживай людей, тост стынет!
Марина сжала сумочку так, что побелели костяшки пальцев. Весь зал смотрел на них. Тетя Зина на дальнем конце стола приветливо махала рукой, жуя пирожок. Кристина хищно улыбалась, поправляя декольте.
Марина посмотрела на мужа. В её взгляде был последний, отчаянный вопрос: “Ты позволишь этому случиться?”.
Андрей сделал шаг. К столу матери. И сел рядом с Кристиной.
— Прости, Мариш, — одними губами прошептал он, не глядя на жену. — Не будем скандалить.
Внутри Марины что-то щелкнуло. Громко, отчетливо, как затвор пистолета. Боль исчезла. Исчезла обида. Осталась только звенящая, кристалльная ясность. Она улыбнулась — не той вымученной улыбкой, которой улыбалась все эти годы, а новой, холодной и опасной.
— Конечно, дорогой, — громко сказала она, и её голос прозвенел в тишине зала. — Садись. Тебе там самое место. У юбки.
По залу пронесся шепоток. Тамара Игоревна поперхнулась вином.
— Что ты сказала? — переспросила она, сузив глаза.
Марина медленно прошла к своему “месту позора” на краю стола, но не села. Она осталась стоять, возвышаясь над жующими родственниками.
— Я сказала, что Андрею очень идет этот цвет. Цвет безволия, — Марина говорила спокойно, с легкой полуулыбкой, глядя прямо на свекровь. — Вы ведь этого добивались, Тамара Игоревна? Чтобы он сидел у вашей ноги, как послушный пудель? Поздравляю. Дрессировка прошла успешно.
— Как ты смеешь?! — свекровь вскочила, опрокинув бокал. Красное вино расплылось по белой скатерти, как кровавое пятно. — В мой юбилей! В приличном обществе! Ты, неблагодарная… Дрянь! Пошла вон отсюда!
— С удовольствием, — кивнула Марина. — Только сначала я вручу вам подарок. Вы ведь жаловались, что я прихожу с пустыми руками?
Она открыла сумочку и достала плотный белый конверт. Все затаили дыхание. Что там? Деньги? Путевка?
Марина подошла к главе стола. Каблуки её туфель гулко стучали по паркету, отбивая ритм надвигающейся катастрофы. Она положила конверт перед Тамарой Игоревной, прямо в лужу пролитого вина.
— Что это? — брезгливо спросила свекровь.
— Откройте. Это касается вашего любимого жилищного вопроса.
Тамара Игоревна, поджав губы, разорвала мокрый конверт. Достала сложенный втрое лист бумаги. Пробежала глазами. Её лицо начало меняться. Сначала оно покраснело, потом пошло пятнами, а затем приобрело землистый оттенок. Руки задрожали.
— Это… Это что? — прохрипела она. — Это какая-то ошибка…
— Никакой ошибки, — звонко ответила Марина. — Это выписка из ЕГРН. И договор купли-продажи. Квартира, в которой мы с Андреем живем. Та самая, на которую вы “давали деньги”.
Андрей тоже вскочил с места, забыв про Кристину и её декольте.
— Марин, о чем ты? — растерянно спросил он. — Какая купля-продажа?
— Расскажи ему, Тамара Игоревна, — Марина скрестила руки на груди. — Расскажите сыну, как вы три года назад оформили квартиру на себя. Полностью. Хотя восемьдесят процентов суммы внесли мои родители, продав бабушкин дом в деревне и свои гаражи. Вы тогда сказали Андрею: “Так будет надежнее, чтобы эта вертихвостка не оттяпала”. Помните?
В зале повисла такая тишина, что было слышно, как гудит кондиционер. Родственники застыли с вилками у ртов.
— Я… Я хотела как лучше! — взвизгнула свекровь, но в её голосе уже был страх. — Это была защита интересов семьи!
— Чьей семьи? — жестко спросила Марина. — Мои родители отдали последнее, чтобы мы жили в своей квартире. А вы тайком оформили всё на себя, воспользовавшись тем, что Андрей вам слепо доверяет и подписывает всё не глядя. Вы украли у нас жилье, Тамара Игоревна. Вы три года шантажировали меня тем, что выгоните из “вашего” дома, хотя морально и финансово он был мой!
— Это клевета! — заорала свекровь, комкая бумагу. — Андрей, не слушай её! Она всё врет! Я мать! Я для тебя старалась!
— А подарок не в этом, — продолжила Марина, не обращая внимания на крики. — Подарок на второй странице. Посмотрите дату.
Тамара Игоревна дрожащими руками перевернула лист.
— Вчера… — прошептала она.
— Да. Вчера. Вчера я наконец-то закончила долгий процесс переговоров, судов и разбирательств, о которых вы даже не подозревали. Мои юристы нашли ошибку в тех документах, что вы подсунули тогда. Сделка признана недействительной. Квартира теперь официально принадлежит мне и Андрею в равных долях. Но я пошла дальше.
Марина сделала паузу, наслаждаясь моментом.
— Тот конверт, что у вас в руках — это уведомление о продаже моей доли. Я выставила свою половину квартиры на продажу. И знаете, кто первый покупатель? Агентство, которое специализируется на заселении… скажем так, больших и дружных семей из ближнего зарубежья.
— Что?! — Тамара Игоревна пошатнулась и схватилась за сердце. — Ты не посмеешь! Это элитный дом!
— Посмею. Сделка уже зарегистрирована. Через неделю у Андрея будут чудесные новые соседи. Человек восемь, я думаю. С детьми, с музыкой, с ароматами плова на лестничной клетке. Всё, как вы любите — большая семья!
— Андрей! — взвыла свекровь, сползая на стул. — Сделай что-нибудь! Она же сумасшедшая! Она разрушает твою жизнь!
Андрей стоял бледный, как полотно. Он смотрел на Марину так, словно видел её впервые.
— Марин… — просипел он. — Ты продала долю? Но… а как же мы? Где мы будем жить?
Марина посмотрела на него с жалостью. С той жалостью, с конторой смотрят на бездомного котенка, которого нельзя взять домой из-за аллергии.
— Мы? Андрей, никакого “мы” больше нет. Я подала на развод сегодня утром. Копия заявления придет тебе на госуслуги.
Зал ахнул в едином порыве. Кристина в красном платье испуганно отодвинулась от Андрея.
— Развод? — Андрей сделал шаг к жене, протягивая руку. — Мариш, постой… Из-за стола? Из-за того, что я не туда сел? Ну это же глупо! Я сейчас пересяду! Мама погорячилась, но…
— Нет, Андрей. Не из-за стола, — Марина отступила на шаг назад, не давая ему прикоснуться. — Из-за того, что ты никогда не сидел со мной. Ты всегда сидел с мамой. Даже сейчас. Ты выбрал — сиди. Тебе там удобно.
— Но я люблю тебя! — его голос сорвался на крик.
— Нет, Андрей. Ты любишь свой комфорт. Ты любишь быть хорошим сыном. А меня ты просто использовал как буфер между собой и маминым безумием. Я была твоим щитом, в который летели все копья. Я устала быть щитом. Я хочу быть женщиной.
Она повернулась к Тамаре Игоревне, которая сидела, обхватив голову руками, и раскачивалась из стороны в сторону, бормоча проклятия.
— С днем рождения, Тамара Игоревна. Я желаю вам здоровья. Оно вам понадобится, чтобы отмыть квартиру после новых жильцов. И чтобы жить с осознанием того, что именно вы, своими руками, разрушили семью единственного сына. Вы хотели власти? Получите. Теперь он — только ваш. Всецело. Безраздельно. Наслаждайтесь.
Марина развернулась и пошла к выходу. Спина её была прямой, походка легкой. Она не чувствовала ни сожаления, ни страха. Только невероятную легкость, будто с плеч сняли бетонную плиту, которую она тащила три года.
— Марина! Стой! — закричал Андрей ей в след.
Он рванулся было бежать, но Тамара Игоревна мертвой хваткой вцепилась ему в рукав пиджака.
— Не смей! — зашипела она, и её лицо, перекошенное злобой и страхом, было ужасно. — Не смей бежать за ней! Она предательница! Она воровка! Пусть катится! У нас есть Кристиночка! Кристина, налей ему вина!
Андрей замер. Он смотрел на удаляющуюся спину жены, на дверь ресторана, за которой была свобода, была жизнь, была любовь. А потом посмотрел на мать, которая тянула его вниз, на стул, в болото бесконечного подчинения. На мать, которая только что на его глазах была раздавлена, но всё еще пыталась кусаться.
Секунды растянулись в вечность.
Марина толкнула тяжелую дубовую дверь ресторана и вышла в прохладу вечера. Она вдохнула полной грудью запах города, смешанный с ароматом приближающейся весны.
Позади, в золоченом зале, остался шум, звон посуды и крики. Там остался мужчина, который не смог стать мужем. Там осталась женщина, которая не смогла стать матерью, а стала диктатором.
Марина достала телефон, вынула сим-карту и бросила её в урну. Потом достала ключи от машины — той самой, которую купила на свои премии и которую свекровь называла “колымагой”.
— Такси? — спросил швейцар, видя одинокую красивую женщину на крыльце.
— Нет, — улыбнулась Марина, и в её глазах отразились огни вечернего города. — У меня свой путь.
Она знала: Андрей не выйдет. Ему не хватит духу. Он останется там, пить горькое вино с Кристиной, слушать причитания матери и медленно угасать, превращаясь в копию дивана. Но это был его выбор.
А её выбор начинался прямо сейчас. Она села в машину, включила зажигание и музыку погромче. Играл рок-н-ролл. Агрессивный, живой, настоящий.
Марина нажала на газ, оставляя позади “Империю”, пельмени, унижения и чужие ожидания. Впереди была неизвестность, но эта неизвестность пахла свободой. И запах этот был слаще любого юбилейного торта.
— Я никому ничего не должна, — сказала она своему отражению в зеркале заднего вида.
И отражение подмигнуло ей в ответ.