Надо Знать

Знаете, иногда судьба преподносит такие сюрпризы, что потом всю жизнь удивляешься – как оно всё так сложилось? Вот и я до сих пор помню тот промозглый октябрьский день, когда возвращалась с рынка из соседнего села. Тогда ещё автобусы ходили раз в сто лет, и приходилось топать пешком, матерясь про себя на разбитую дорогу и тяжёлые сумки с картошкой.

В свои сорок два я жила одна, если не считать рыжего кота Барсика, который, честно говоря, больше походил на небольшую подушку с наглой мордой. После развода как-то не сложилось ни с личной жизнью, ни с детьми. Работала в сельской библиотеке, вечерами вязала носки и смотрела сериалы – в общем, обычная жизнь обычной тётки из глубинки.

Я как раз прикидывала, хватит ли сил дотащить эти чёртовы сумки до дома, когда заметила её. Маленькая фигурка в тоненькой курточке сидела под старым дубом, обхватив коленки руками. Сначала я даже подумала, что показалось – кто в здравом уме оставит ребёнка одного между деревнями в такую погоду?

 

— Девочка, ты чья? – окликнула я, подходя ближе.

Она подняла голову – бледное личико, испуганные глазищи, и молчит. Только крепче закуталась.

— Ты потерялась? Где твои родители?

Молчание. Только губы дрожат.

— Господи, да ты же совсем замёрзла! – я поставила сумки и присела рядом с ней. – Меня зовут Татьяна Ивановна. А тебя как?

— С-соня, – еле слышно прошептала она.

— Соня, пойдём ко мне домой? Я тебя чаем горячим напою, согреешься, а потом разберёмся, откуда ты.

Она несмело кивнула, и я, подхватив одной рукой сумки, другой взяла её ледяную ладошку. Так и пошли – я, пыхтя под тяжестью картошки, она – семеня рядом, как маленький воробышек.

Дома я первым делом закутала её в плед, включила обогреватель и поставила чайник. Барсик, обычно равнодушный к гостям, тут же запрыгнул к ней на колени и заурчал, как трактор.

 

— Смотри-ка, ты ему понравилась, – улыбнулась я, доставая печенье. – А он у меня привереда, просто так ни к кому не пойдёт.

Соня робко погладила кота, и я заметила, как чуть расслабились её плечи.

— Сонь, а сколько тебе лет?

— Пять… наверное.

— А фамилию свою знаешь? Или где живёшь?

Она помотала головой, и я почувствовала, как внутри всё сжалось. Что-то тут было не так, очень не так.

В тот вечер я накормила её супом и пирожками (спасибо моей привычке печь про запас), уложила спать в своей комнате, а сама устроилась на диване в зале. Всю ночь не могла заснуть – звонила в полицию, в администрацию соседних деревень, но никто не заявлял о пропаже ребёнка.

Прошла неделя, потом вторая. Соня потихоньку оттаивала, начала улыбаться, особенно когда я читала ей сказки перед сном. Но о том, как оказалась на дороге, ничего не помнила – или не хотела вспоминать.

 

Когда инспектор по делам несовершеннолетних в очередной раз развела руками, я поняла – надо что-то решать. В детдом? От одной мысли становилось тошно.

— Соня, – позвала я её вечером, когда она рисовала за столом, высунув от усердия язык. – Хочешь у меня жить? Насовсем?

Она замерла, сжимая карандаш, потом подняла глаза:

— А можно?

— Можно. Будешь моей дочкой.

— И Барсика тоже можно оставить?

Я рассмеялась:

— И Барсика тоже.

 

Она слезла со стула, подошла ко мне и вдруг крепко обняла. А я, гладя её по голове, подумала – была не была. Справимся как-нибудь.

Потом, конечно, начались хождения по инстанциям, сбор документов, проверки. Но это уже другая история.

Первый день в школе я помню, как сейчас. Соня вцепилась в мою руку так, словно её в клетку с тиграми вели, а не в первый класс. Новенькое платье в горошек, белые банты, которые я час пыталась сделать симметричными – всё как полагается.

 

— Мам, а вдруг у меня не получится? – прошептала она, когда мы подходили к школе.

Это «мам» до сих пор отзывалось теплом где-то под сердцем. Первый раз она так меня назвала месяц назад, когда я лежала с температурой под сорок, а она притащила мне чашку чая, расплескав половину по дороге.

— Конечно получится, – я присела перед ней на корточки, поправляя бант. – Ты же у меня умница.

— А вдруг они будут смеяться? – она опустила глаза.

Я знала, о чём она. В селе все друг друга знают, и история «найдёныша» уже обросла десятком версий, одна нелепее другой.

— Знаешь что? – я достала из сумки маленький блокнот с котятами на обложке. – Вот, держи. Будешь записывать туда все интересные вещи, которые узнаешь. А вечером мне расскажешь. Договорились?

Она кивнула, прижимая блокнот к груди, и мы пошли дальше.

Первые месяцы были непростыми. Соня старалась изо всех сил, но математика давалась ей с трудом. Зато на уроках рисования её было не узнать – тихая девочка преображалась, когда брала в руки карандаши.

— Татьяна Ивановна, задержитесь на минутку? – окликнула меня как-то Марина Петровна, учительница рисования, после родительского собрания.

Я напряглась – обычно учителя просто так не задерживают.

— У Сони удивительный талант, – она достала альбом. – Посмотрите.

 

На листе был пейзаж – наша улица осенью. Но как она это увидела! Каждый листочек, каждая лужа с отражением неба…

— Её нужно развивать. В районе есть художественная школа…

Я вздохнула. Художественная школа – это деньги. А у нас с библиотечной зарплатой еле концы с концами сводились.

— Я подумаю, – ответила я.

Вечером, когда Соня делала уроки, а я готовила ужин, в дверь постучали. На пороге стояла баба Зина, наша соседка.

— Тань, тут это… – она протянула авоську. – Яблоки у меня нынче уродились, девчонке витамины нужны. И варенье малиновое.

Я растерялась:

— Да что вы, Зинаида Николаевна…

— Бери-бери, – она махнула рукой. – И это… я тут подрабатываю иногда, квартиры в городе убираю. Если хочешь, могу тебя порекомендовать. Платят прилично.

Так начались мои «чёрные» выходные – два раза в месяц я ездила в город на уборку. Соня оставалась с бабой Зиной, которая учила её печь пироги и рассказывала истории.

К концу первого класса у нас появились деньги на художественную школу. Правда, добираться туда приходилось на двух автобусах, но Соня ни разу не пожаловалась.

Проблемы начались в средней школе. Подростковый возраст – штука сложная, а тут ещё эти вечные вопросы о прошлом.

 

— Почему они меня бросили? – спросила она однажды вечером, когда мы пили чай. – Я была плохая?

У меня сердце сжалось.

— Соня, послушай…

— Нет, это ты послушай! – она вскочила, опрокинув чашку. – Все нормальные люди знают, кто их родители! А я… я никто! Подкидыш!

— Прекрати!

— Что, правда глаза колет? – она выскочила из кухни, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.

Барсик, постаревший и ещё больше разжиревший, испуганно юркнул под диван.

Я не пошла за ней – знала, что бесполезно. В такие моменты лучше дать ей остыть. Сидела на кухне, механически вытирая лужу чая, и думала – может, я что-то делаю не так? Может, надо было тогда…

Хлопнула входная дверь. Я вскочила – на часах почти десять вечера.

— Соня!

Тишина в ответ.

 

Накинув куртку, я выбежала на улицу. Моросил дождь, фонари через один не работали. Куда она могла пойти?

Я обежала всю улицу, потом соседнюю. Заглянула на детскую площадку – пусто. В голове крутились страшные картинки – маньяки, аварии, собаки…

Она нашлась на старом кладбище – сидела на лавочке возле могилы бабы Зины, умершей год назад.

— Соня…

Она подняла голову – вся мокрая, зубы стучат.

— Прости, – прошептала она. – Я не хотела…

Я молча сняла куртку, накинула ей на плечи и села рядом.

— Знаешь, – сказала я после долгого молчания, – когда я тебя нашла, думала – вот, поживёт немного и уйдёт. В детдом или к родственникам, если найдутся. А потом… потом ты стала рисовать эти каракули на обоях…

— Это были единороги! – возмутилась она сквозь слёзы.

 

— Ага, особенно тот, фиолетовый, с тремя хвостами, – я улыбнулась. – И я поняла – никуда я тебя не отдам. Потому что ты – моя. Не по крови, а по сердцу. И мне плевать, кто твои настоящие родители. Для меня настоящая – ты.

Она уткнулась мне в плечо и разрыдалась. Мы просидели так, наверное, минут 10 – мокрые, замёрзшие, но какие-то… очищенные, что ли.

— Мам, – сказала она, когда мы шли домой. – А можно я перекрашу свою комнату? В лиловый?

— Это который с фиолетовым оттенком или который с розовым?

— Не знаю, – она пожала плечами. – Давай оба попробуем?

Следующие выходные мы провели за покраской стен. Я так и не поняла, какой оттенок в итоге получился, но Соня была счастлива.

К пятнадцати годам она уже точно знала, что хочет стать художницей. Её работы регулярно побеждали на районных конкурсах, а одну даже отправили на областную выставку.

 

— Мам, смотри! – она влетела в дом, размахивая какой-то бумажкой. – Меня пригласили на мастер-класс в художественное училище! В город, на целую неделю!

Я похолодела. Неделя в городе – это жильё, питание, материалы…

— Здорово, – выдавила я улыбку. – Когда?

— Через месяц! – она плюхнулась на диван рядом со мной. – Представляешь, там будет настоящий художник из Москвы! И нас будут учить писать маслом!

Вечером я достала заначку – небольшая часть того, что копила ей на поступление. Пересчитала – должно хватить. А там что-нибудь придумаем.

Эта неделя изменила всё. Соня вернулась другая – повзрослевшая, с горящими глазами и твёрдым намерением поступать в художественное училище после девятого класса.

— Но как же школа? – растерялась я.

 

— А я экстерном сдам! Преподаватель сказал, у меня есть все шансы поступить на бюджет. Представляешь?

Я представляла. Представляла, как она уедет в город, как останусь одна в этом доме, где каждый угол пропитан воспоминаниями. Как буду ждать её писем и редких приездов на выходные.

— Мам, – она села рядом, взяла меня за руку. – Я же не насовсем уеду. Буду приезжать каждые выходные. И потом вернусь – организую здесь художественную студию для детей. Вот увидишь!

Я смотрела на неё – уже не ребёнок, но ещё не взрослая. Упрямый подбородок, глаза, которые становятся зелёными, когда она волнуется. Моя девочка. Когда успела вырасти?

— Ладно, – сказала я. – Но при одном условии.

— Каком?

— Будешь присылать мне все свои работы. Хочу первая видеть твои шедевры.

Она засмеялась и крепко обняла меня.

В тот вечер я долго не могла уснуть. Вышла на крыльцо, села на старую скамейку. Где-то далеко лаяли собаки, пахло спелыми яблоками из бывшего сада бабы Зины. Странно устроена жизнь – вроде идёт себе, идёт по накатанной колее, а потом вдруг – бац! – и всё меняется из-за одной встречи на дороге, одного решения, одного момента…

 

— Мам, ты чего не спишь? – Соня вышла, закутавшись в плед. Села рядом, положила голову мне на плечо.

— Да так… думаю.

— О чём?

— О том, как быстро ты выросла.

Она помолчала, потом сказала:

— Знаешь, я иногда думаю – а что, если бы ты тогда прошла мимо? Или если бы я оказалась в другом месте?

— Не знаю, – я обняла её за плечи. – Наверное, так было суждено.

Мы сидели на крыльце до рассвета, строя планы на будущее и вспоминая прошлое. А утром я начала собирать документы для экстерната.

Её готовность к поступлению стала нашим общим делом. Я работала на двух работах, она занималась по ночам, готовясь к экзаменам. Временами казалось – не выдержим, сломаемся. Но мы справились. Она поступила.

 

Время в городе изменило Соню. Она словно расправила крылья – новые друзья, выставки, творческие вечера. На первом курсе звонила каждый день, потом реже, но всегда присылала фотографии своих работ. Я распечатывала их и развешивала по стенам – получилась целая галерея.

Дом без неё казался непривычно тихим. Даже Барсик, который к тому времени превратился в настоящего старичка, тоскливо бродил по комнатам, будто искал кого-то.

— Мам, только не волнуйся, – сказала она однажды по телефону. – Но я, кажется, нашла способ узнать о моём прошлом.

У меня внутри всё оборвалось.

— Что ты имеешь в виду?

— Помнишь ту куртку, в которой я была? Ты ещё её хранишь?

Конечно, я хранила. Маленькая синяя курточка лежала в дальнем ящике комода вместе с другими памятными вещами.

— В подкладке есть бирка с названием ателье. Я нашла его – оно всё ещё работает! Может быть, они помнят, кто заказывал куртку?

Я молчала, не зная, что сказать. С одной стороны, я понимала её желание узнать правду. С другой…

 

— Мам? Ты там?

— Да, милая. Просто… ты уверена, что хочешь это знать?

Она помолчала, потом сказала тихо:

— Нужно закрыть эту дверь. Иначе она так и будет приоткрытой.

Я достала куртку. От неё всё ещё пахло нафталином и почему-то яблоками – видимо, от соседства с банками варенья в комоде.

Через неделю Соня приехала домой – похудевшая, с кругами под глазами.

— Ну что? – спросила я, усаживая её за стол и наливая чай.

— Ничего, – она покачала головой. – В ателье сменился владелец, все старые журналы заказов пропали. Тупик.

Она вдруг расплакалась – первый раз за много лет.

— Знаешь, что самое смешное? Я даже не знаю, чего хотела. Найти их? А дальше что?

Я обняла её, гладя по спине:

— Родная моя…

 

— Нет, правда, – она вытерла глаза. – Вот представь – нашла бы я их. И что? Сказала бы «Привет, я та самая девочка, которую вы бросили много лет назад. Как дела?»

Она горько усмехнулась:

— А потом я сидела в автобусе и думала – а ведь это они потеряли, а не я. Потеряли возможность видеть, как я расту, как рисую свои первые картины, как поступаю в училище… А ты – ты всё это время была рядом. Это ведь ты настоящая мама, а не та, которая меня родила.

Я молчала, потому что говорить не могла – ком в горле мешал.

— Помнишь тот день, когда ты меня нашла? – вдруг спросила она.

— Конечно.

— Я ведь помню больше, чем говорила. Помню, как меня вывели из машины, сказали подождать… Я просидела там почти сутки, пока ты не пришла.

Она встала, подошла к окну:

— Знаешь, что я поняла? Иногда люди уходят из твоей жизни, чтобы в ней появились другие – настоящие.

Через два года Соня организовала свою первую персональную выставку. Я приехала в город, нарядная и взволнованная, с букетом полевых цветов – её любимых.

Галерея была полна людей. Модно одетые женщины, мужчины в дорогих костюмах, художники с бородками – все обсуждали картины моей девочки. А я ходила от работы к работе, и сердце готово было выпрыгнуть от гордости.

— А вот и главная героиня дня! – раздался голос за спиной.

Я обернулась – седой мужчина в твидовом пиджаке протягивал руку:

 

— Вы ведь мама Софии? Я её преподаватель живописи. Знаете, у вашей дочери удивительный талант – она видит душу вещей.

«Моя дочь» – как же хорошо это звучало!

— Мам! – Соня пробиралась ко мне через толпу. – Идём, хочу тебе кое-что показать.

Она подвела меня к большой картине в глубине зала. Я застыла.

На картине я увидела нашу старую дорогу — ту самую, разбитую, с колеями от тракторов. Огромный дуб, который мы всегда называли «дедушкой», раскинул свои узловатые ветви. А под ним — две фигурки: я, с авоськами наперевес (господи, она даже мой нелепый зеленый плащ не забыла нарисовать!), и крошечная Сонька в той самой синей курточке. Мы держимся за руки, а вокруг танцуют рыжие листья. И знаете, что самое удивительное? Откуда-то сверху, прямо через серые тучи, бьет золотой луч света — прямо как тогда, в тот день. Я этого даже не помнила, а она… она запомнила.

— Это называется «Встреча», – тихо сказала Соня. – Нравится?

Я смотрела на картину, и вся наша жизнь проносилась перед глазами – первые шаги, первые радости и обиды, взлёты и падения, ссоры и примирения… Двадцать пять лет, промелькнувшие как один день.

— Спасибо, – прошептала я.

— Это тебе спасибо, – она крепко обняла меня. – За всё.

Вечером мы сидели в её съёмной квартире, пили чай с тортом и говорили обо всём на свете. На стене висела фотография Барсика – его не стало прошлой зимой, тихо и спокойно, во сне.

— Кстати, – Соня вдруг засуетилась, – у меня для тебя новость. Помнишь, я говорила про художественную студию в нашем селе?

Я кивнула.

 

— Так вот, я подала заявку на грант. И… – она выдержала паузу, – мне его одобрили! Представляешь? Теперь у нас будет своя студия!

— В нашем селе? – не поверила я.

— А что такого? – она пожала плечами. – Там тоже дети растут. И им тоже нужно искусство. Да и потом… – она хитро прищурилась, – кто-то же должен присматривать за тобой на старости лет.

— Ах ты! – я шутливо замахнулась на неё полотенцем.

Она со смехом увернулась:

— Вот только сначала нужно будет немного отремонтировать дом. А то крыльцо совсем прохудилось…

— И забор покосился, – подхватила я.

— И сад зарос…

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Впереди было столько планов, столько надежд!

А картина «Встреча» теперь висит у нас в гостиной. И каждый раз, когда я смотрю на неё, думаю: как удивительно устроена жизнь – иногда нужно просто не пройти мимо, чтобы обрести самое главное.

Мой самодовольный муж забронировал билеты в первый класс для себя и своей матери, оставив меня и детей в эконом-классе.

Но я не позволила ему насладиться своей роскошной поездкой в покое.

Я позаботилась о том, чтобы его «избалованный» опыт немного потрепало, и превратила его полет в незабываемый урок.

Меня зовут Софи, и позвольте мне рассказать вам о моем муже Кларке.

 

Он типичный трудоголик, всегда в стрессе и, кажется, считает, что его работа — это самое важное на свете.

Конечно, я это понимаю, но быть матерью — это тоже далеко не отдых.

Но в этот раз? На этот раз он действительно превзошел самого себя.

Готовы?

Мы летели к его семье, чтобы провести праздники и надеялись немного отдохнуть.

Целью было создать несколько приятных воспоминаний с детьми.

Кларк вызвался забронировать билеты, и я подумала: «Отлично, одной заботой меньше».

Но я даже не подозревала, что меня ждет.

Когда мы шли по переполненному аэропорту с нашим малышом и сумкой с пеленками, я спросила Кларка, где наши места.

Он едва оторвался от телефона и пробормотал что-то неразборчивое.

У меня было плохое предчувствие.

 

Наконец он убрал телефон и неловко улыбнулся.

«Мне удалось получить апгрейд до первого класса для меня и мамы. Ты же знаешь, как она тяжело переносит длительные полеты, а мне действительно нужен отдых…»

У меня отвисла челюсть.

Апгрейд для него и его матери? А я должна была мучиться с детьми в эконом-классе?

Я не могла поверить в такую наглость.

«Позволь мне уточнить,» — прошипела я. «Ты и твоя мать сидите в первом классе, а я с детьми в эконом-классе?»

Он пожал плечами, игнорируя мою злость.

 

«Это всего лишь несколько часов, Софи. Ты справишься.»

В этот момент подошла его мать Надя с дизайнерским багажом и самодовольной улыбкой.

«О, Кларк! Готов к нашему роскошному полету?» — промурлыкала она, явно довольная своей «победой».

Они направились в лаунж первого класса, оставив меня с двумя капризными детьми и жгучим желанием отомстить.

«Роскошным он точно будет,» пробормотала я себе под нос, пока в голове уже зрела идея.

Когда мы, наконец, оказались в самолете, контраст между первым классом и экономом был более чем очевиден.

Кларк и Надя уже потягивали шампанское, в то время как я пыталась разместить нашу ручную кладь на полке.

Наш пятилетний сын заныл: «Мама, я хочу сидеть рядом с папой!»

 

Я заставила себя улыбнуться. «Не в этот раз, дорогой. Папа и бабушка сидят в особенной части самолета.»

«Почему мы тоже не можем там сидеть?» — спросил он.

Я тихо пробормотала: «Потому что папа — идиот.»

Но я не собиралась оставлять это просто так.

О, нет.

К счастью, у меня был козырь в рукаве.

Ранее, на контроле безопасности, я тайно вынула его кошелек из ручной клади и положила его в свою сумку.

Он даже не заметил.

Пока я успокаивала детей, я бросила взгляд в сторону первого класса, где Кларк расслабленно откинулся на кресле и выглядел слишком довольным собой.

Улыбка расползлась по моему лицу.

Дальше будет интересно.

Через два часа после начала полета дети уснули, и у меня появился момент спокойствия.

Тут я заметила, как стюардесса принесла в первый класс блюда высокой кухни.

Кларк не пожалел денег и заказал самые дорогие блюда из меню.

 

Он наслаждался чистым роскошным миром.

Но потом, примерно через 30 минут, я увидела это — момент паники.

Кларк отчаянно рылся в своих карманах, а лицо побледнело, когда он понял, что его кошелька нет.

Стюардесса стояла рядом, ожидая оплаты.

Я не слышала разговора, но видела, как Кларк активно жестикулировал и пытался что-то объяснить.

«Но я клянусь, он был у меня… Мы можем как-то это уладить?»

Я расслабленно откинулась в своем кресле и принялась грызть попкорн.

Это было лучше любой бортовой развлекательной программы.

 

Наконец, Кларк вернулся в эконом-класс и присел рядом со мной.

«Софи,» — прошептал он с отчаянием, — «я не могу найти свой кошелек. Ты можешь одолжить мне немного денег?»

Я посмотрела на него самым сочувствующим взглядом.

«О, нет! Сколько тебе нужно?»

«Около 1500 долларов…» — пробормотал он, явно смущенный.

Я чуть не поперхнулась водой.

«Полторы тысячи долларов? Ты что, заказал всё меню?»

«Слушай, сейчас это неважно,» — прошипел он.

 

«У тебя есть эти деньги или нет?»

Я сделала вид, что тщательно роюсь в сумке.

«Посмотрим… У меня есть примерно 200 долларов. Это поможет?»

Выражение отчаяния на его лице было бесценным.

«Должно хватить.»

Когда он повернулся, чтобы уйти, я сладко окликнула его: «Может, твоя мама сможет помочь? У нее, наверное, есть кредитная карта.»

Выражение его лица говорило о многом.

 

Просить помощи у своей матери было для него последним, на что он хотел пойти.

Остальная часть полета?

Восхитительно неловкая.

Кларк и Надя сидели в ледяной тишине, их опыт первого класса был окончательно испорчен.

А я наслаждалась своим местом в эконом-классе с новым чувством удовлетворения.

Когда мы готовились к посадке, Кларк предпринял последнюю попытку найти свой кошелек.

«Ты его не видела? Я нигде не могу его найти.»

Я сделала невинное лицо.

«Ты уверен, что не оставил его дома?»

Раздраженно он провел руками по волосам.

«Это кошмар.»

«Ну,» — сказала я, похлопывая его по руке, — «по крайней мере, ты насладился первым классом, правда?»

Его мрачное выражение лица было бесценным.

 

После посадки Кларк всё еще ворчал о своем пропавшем кошельке.

Я небрежно закрыла свою сумку, в которой его кошелек был надежно спрятан.

Я не собиралась сразу возвращать его ему.

Когда мы вышли из здания аэропорта, я не могла сдержать лёгкого чувства радости.

Немного творческой справедливости никому ещё не навредило, правда?

Может быть, в следующий раз Кларк дважды подумает, прежде чем получать апгрейд и оставлять меня позади.

Итак, дорогие путешественники, если ваш партнер когда-нибудь попытается оставить вас в эконом-классе, пока сам наслаждается первым, помните: немного умной мести может сделать любой полет победным!

Николай снова повздорил с супругой. Хотя ссорой в полном смысле это не назовёшь: жена вернулась домой в пять утра, и ей казалось, что это вполне нормально.

— Свет, объясни, пожалуйста, — начал он, — что тебе помешало хотя бы ответить на мои звонки?

— Я ужасно устала, — ответила Светлана.

— Устала? Первый раз слышу, чтобы от отдыха уставали, — заметил Николай.

Света повернулась к нему резко.

 

— Коля, ты хочешь, чтобы я целыми днями дома сидела? Ты на работе, а я должна четыре стены сторожить?
— Почему? Можно заняться чем-то ещё, но днём.

— Чем, например? Работать идти? — рассмеялась Света. — Я — работать? Ты совсем голову потерял? Тогда зачем я тебе вообще?

— То есть я для тебя только источник дохода? — с упрёком спросил он.

Света развернулась и направилась в спальню, сделав неопределённый жест на прощание. Николай смотрел на дверь и пытался вспомнить, когда у них в последний раз была близость. Точно не в этом месяце: у Светы то голова болит, то время нет, да ещё тысяча других причин.

Николай вздохнул в который раз, задаваясь вопросом, зачем он вообще женился на этой женщине. И каждый раз сам себе отвечал: польстился на молодость и красоту. Ей сорока нет, ему пятьдесят. Сам виноват — вот и расплачивается теперь.

С утра настроение было испорчено. Он вышел из дома, постоял у машины и понял, что не хочет сегодня на работу. К счастью, его некому заставить, ведь на работе он не просто начальник, а хозяин. Покинув двор, он на секунду остановился, затем усмехнулся. Ноги сами повели его на рынок.

Когда-то давно, когда Николай был молод и неопытен, именно здесь начался его бизнес. Сегодня это довольно приличное предприятие, хотя если копнуть глубже… Но мало кто рискнёт. Как можно копать бизнес человека, которого в городе все знают, а мэрия иногда даже обращается за советом?

В своём прошлом они с командой трясли этот рынок как могли. Впрочем, не только обирали тех, кто платил, но и защищали их. Весёлые были времена, когда концентрация сломанных носов и увезённых в лес людей превышала разумные пределы.

Коля остановился у ворот рынка. Ничего не изменилось. Хотя в городе давно появились большие супермаркеты с более качественным товаром, сюда всё равно шли. Он брёл меж рядов, пока не понял, куда привели ноги.

 

Сердце больно сжалось — давно он здесь не был. Перед ним стоял старый прилавок, который когда-то был ярким и красочным. За ним тогда торговала цветами красивая дерзкая девушка Маруся. Единственная, кто на рынке не платила. Никакие угрозы не действовали. Даже когда парни как-то вечером её припугнули, это не сломило её. Пришлось ему лично с ней поговорить после того, как она оказалась в его владениях.

Маруся была не просто симпатичной – она поражала своей красотой. Когда Николай подошёл к её прилавку, он просто замер, молча смотря на неё. Девушка, обжигая его взглядом, наконец, не выдержала:

— Ой, кто бы мог подумать, что у главного здешнего забияки языка нет!

Николай будто бы вышел из транса.

 

— Язык-то у меня в порядке, просто он говорит, когда это действительно надо, и только то, что стоит сказать. А у некоторых, — он усмехнулся, — он словно помело.

Девушка покраснела, но тут же резко ответила:

— Говори, зачем пришёл, а то своим видом цветы мне затеняешь.

Почему-то стало весело. Он сел рядом с её цветами, начал зазывать покупателей. Кто бы тогда его ослушался? За полчаса все цветы разошлись. Николай спрыгнул с прилавка, смотря на девушку с вызовом:

— Даже на чай не заработал.

 

— Пойдём, напою тебя, бедолага, — рассмеялась она.

Колю называли по-всякому, но «бедолагой» ещё никто. Маруся жила в бараке со старенькой бабушкой. Когда он увидел их палисадник, понял – воевать им ещё долго, ведь цветов там было, словно маленькое разноцветное поле. Бабушка была слепой и глухой, и, посидев с ними пять минут, удалилась.

 

Маруся вздохнула:

— Совсем бабушка сдала. Не знаю, как дальше без неё.

— А родители твои где?

— Если честно, не знаю. Родили и забыли про меня. Даже не знаю, живы ли.

Они просидели так некоторое время. Потом Маруся взглянула на него и с прогоном:

— Не пора ли тебе уходить? Щеглы твои, небось, ищут.

Коля смутился:

— Зачем так? Каждый устраивается, как может. Я не хочу цветы на рынке продавать.

 

— Лучше по-другому отберёшь, да? – в тон ему ответила Маруся.

Терпение Николая лопнуло:

— У тебя что, кто-то цветы отбирал? – спросил он, стукнув дверью при выходе настолько сильно, что та сорвалась с петли. Остыв, понял, что погорячился. Он приехал в магазин, купил новую дверь и отправился к дому Маруси. Когда он подошёл, она уже колотила по петлям молотком. Увидев его, засмеялась:

— Я была уверена, что вернёшься. Правда, подумала с инструментами, а ты с целой дверью. Решил впечатлить?

Коля, кажется, покраснел, но ответил резко, прислонив дверь к косяку:

— Как ты прожила с таким языком до сих пор, и никто тебя не проучил?

 

— Смелых не нашлось. — Маруся показала ему язык.

Пока он занимался дверью, она приготовила ужин.

— Ну что, поужинаем? – предложила она.

— Серьёзно?

— Думаешь, я тебе яду насыпала? – засмеялась Маруся.

Он покачал головой:

— Нет, думаю, что готовить ты не умеешь. Обычно такие, как ты, этим не занимаются.

— Можно подумать, такие, как ты, только и делают, что готовят.

Она снова удивила его: ужин был отменный. Всё прошло спокойно. Бабушка надела слуховой аппарат и веселила их, беззлобно ругаясь на молодежь. Когда стемнело, Коля поднялся:

 

— Был рад поговорить. Пора. А ты лучше ложись. Завтра с рассветом на рынке опять будешь?

— Конечно, хочу перебраться в город. Перспективы!
— Вот это да, планы у тебя! Знаешь, сколько таких, как ты, в городе?

— Знаю, десятки тысяч. И устраиваются как-то. Неужели я глупее их всех? Найду там и себе местечко.

***

Через пару недель, когда скончалась бабушка, Маруся словно потухла в одночасье.

Коля сам организовал похороны и сам всё оплатил. Маруся просто не находила сил подняться или сидела, глядя в одну точку.

 

— Я уеду завтра, — произнесла она.

Коля встал перед ней.

— Я тебя никуда не отпущу, — сказал он, беря её руки в свои.

— Ты хороший, Колька, очень хороший. Но я не подхожу тебе. Тебе домашняя жена нужна, чтоб заботилась. А мне это не надо. Уеду. — Маруся с грустью улыбнулась.
Коля вскочил.

— Насмешила. Я сам решаю, кто мне нужна. Зачем тебе этот город? Я тебе здесь всё устрою, как в раю жить будешь.

Маруся улыбнулась:

— Коль, останься сегодня.

Он даже поперхнулся от счастья, так долго ждал этого момента. Всех своих девушек отослал, а тут растерялся.

Эту ночь он помнил всю жизнь — таких больше не было. Но утром, проснувшись, он не нашёл Марусю. Лишь записка осталась: «Прости меня, Коль. Я тебя люблю, но не получится у нас». Он в гневе ударил по шкафу. Почему она так решила? Из-за семьи или его родителей?

Когда немного пришёл в себя, заметил на полу маленькую фотографию, где Маруся улыбалась. Подняв её, он долго смотрел, а потом положил в карман и вышел.

 

С тех пор почти тридцать лет прошло…

***

— Дяденька, дяденька, вы уронили! — услышал он позади.

Обернувшись, Коля увидел девочку лет восьми, протягивающую ему кошелёк. Похлопал по карманам — бумажник и впрямь исчез.

Судя по её одежде, девочке было несладко, но она не убежала с находкой.

— Спасибо большое, — сказал он, открыв кошелёк и присев перед ней. — Вот, держи, купишь себе шоколада.

Он протянул ей купюры, но она, взглянув на фото в его портмоне, задала неожиданный вопрос:

— А почему у тебя в кошельке фотография моей мамы?
Николай проследил за её взглядом и увидел тот самый снимок. Теперь он был аккуратно отреставрирован и заламинирован.

— Твоя мама? — он удивился. — Погоди, а как твою маму зовут?

 

— Настя. Мы с ней сюда недавно приехали, комнату у бабушки сняли. Потом мама в больницу попала, а бабушка ругается на меня, говорит, что я горе какое-то. Но это не так! Мама вернётся, и всё будет хорошо.

— В какой больнице мама? Ты сама её навещала?

— Да, часто. Хочешь, покажу? — обрадовалась девочка. — Я потихоньку через чёрный вход пробираюсь. Мама всегда плачет, но потом кормит кашей и чаем. Правда, они холодные.

Их шаги шли рядом, и Николай не мог осознать, как мать девочки может быть так похожа на Марусю, что дочь даже их путает.

— Сюда, — указала она на чёрный ход.

— Нет, пойдём как положено.

На входе в больницу к ним сразу подошли.

 

— Посещения только через час!

Николай, не раздумывая, протянул деньги сестре:

— Проведите нас к её маме.

Она, похоже, узнала его и помогла быстрее дойти до нужной палаты. Вскоре появился врач.

— Николай Афанасьевич, предупредили бы, я бы встретил.

Он жестом попросил тишины. Девочка бросилась к молодой женщине на кровати. Николай почувствовал холодок — это была Маруся.

— Я к вам вскоре зайду. — Николай закрыл дверь и остался наедине с ней.

— Кто вы? — спросил он.

 

Женщина, лет двадцати, взглянула на него и улыбнулась:

— Видели бы вы своё лицо.

Николай вспомнил её слова, а потом спросил:

— Вы очень похожи на Марусю. Кто вы для неё?

— Я — её дочь, и что-то мне подсказывает, что и ваша тоже, — сказала она. — Вы ведь Николай, не так ли? Мама перед смертью просила найти вас и рассказать, кто я. Вот, нашла, но подойти сразу испугалась — не была уверена, что поверите.

 

— Не поверить в то, что вы — дочь Маруси, невозможно. А уж в то, что и моя дочь — тем более, — ответил Николай озадаченно. — Мы с вашей мамой…

— Я знаю, мама сбежала, потому что попала в нехорошую компанию, — перебила девушка.

Николай опустился на стул.

— Почему она мне не сказала? Я бы всё уладил… Маруси больше нет, правда? — спросил он, поднимая глаза.

— Да, она умерла в прошлом году. Мы старались изо всех сил, но её муж нас выгнал. Поэтому мы оказались в этом городе.

Николай молча ушёл и направился в кабинет врача.

— Что с ней?

 

— У неё сложный перелом. Так упасть — это надо постараться. Она должна всё время лежать. Можно, конечно, установить специальный аппарат, но это недёшево, — объяснил врач.

Коля выложил на стол пачку денег.

— Если понадобится ещё, позвоните. Когда её забрать?

— А вы что, знакомы? — удивился врач.

Николай поднял брови.

 

— Для вас это имеет значение?

— Нет, конечно, простите, я всё улажу, — замялся врач.

 

Когда Николай привёз Настю с дочкой домой, его жена Света была в бешенстве. Она кричала и топала ногами, но он спокойно сказал:

— Я подал на развод. Понимаешь, наверное, я был с тобой из-за страха быть одиноким. Теперь не боюсь. У меня есть дочь и внучка.

Он и представить не мог, что станет наслаждаться домашним уютом. Настя рассказывала ему о Марусе, внучка Валечка читала ему или играла, а Николай наблюдал за ней. Теперь он осознавал, что Маруся подарила ему то, о чём он всегда мечтал. Настя звала его папой, а Валечка — Николаем, утверждая, что дедушки не бывают такими молодыми.

— Ты понимаешь, у меня ведь никогда не было родного отца. Это непередаваемое ощущение. Жаль, мама этого не видит.

— Не плачь, глупышка, — обнял её Николай. — Теперь мы вместе, и всё будет хорошо.

Когда его девочки уснули, он пошёл в кабинет. Результаты теста ДНК Насти оказались нулевыми. Она была дочерью Маруси, но не его дочерью.
Николай покрутил в руках бумагу, потом разорвал её на мелкие кусочки, сложил в пепельницу и поджёг. Когда она сгорела дотла, он улыбнулся и отправился спать. Завтра предстоял долгий день: поход по магазинам, а потом выбор школы для внучки.