Надо Знать

— А теперь, дорогие мои, отложите вилочки. У нас на повестке дня вопрос, требующий финансовой сплоченности. Семья мы или просто так за одним столом майонезные салаты уничтожаем?

Татьяна Борисовна, моя свекровь, возвышалась над праздничным столом с таким грандиозным величием, будто готовилась объявить о присоединении новых территорий к своей даче.

Бывшая заведующая школьной столовой, она привыкла выдавать порции и приказы так, чтобы никто не смел просить добавки или пощады. Ее командирский голос всегда звучал так, словно она через мегафон руководила эвакуацией, даже если просто просила передать соль.

Я аккуратно положила вилку на край тарелки. Мой муж Миша, сидевший рядом, слегка нахмурился, предчувствуя, что после таких вступлений обычно следует попытка залезть к нам в карман.

— Я тут кредит взяла. На благоустройство нашего родового гнезда, — свекровь обвела взглядом присутствующих, словно пересчитывая новобранцев перед отправкой на марш-бросок.

— Забор из профнастила элитной категории, теплица с автоматическим поливом, ну и по мелочи, чтобы перед соседями стыдно не было. Сумма серьезная, ежемесячный платеж кусается. Поэтому мы скинемся на него по-семейному. Дело общее!

Она сделала паузу, ожидая, видимо, бурных оваций и немедленного пересчета купюр. Родственники за столом замерли, как сурикаты, почуявшие опасность.

— Миша, — Татьяна Борисовна пригвоздила взглядом моего мужа, — у тебя ремонт кофейного оборудования идет хорошо. Алёна тоже со своими учениками вокалом не бесплатно распевается. С вашей семьи — тридцать тысяч в месяц. Это покроет основную часть долга.

Золовка Лена, тридцатиоднолетняя декоратор витрин с вечно обиженным лицом и претензиями к мирозданию, радостно закивала так, что её массивные серьги-кольца едва не зацепились за хрустальную люстру.

— Правильно, мама! Семья должна помогать! А то живут в свое удовольствие, по заграницам ездят, пока мать на даче спину гнет ради нашего общего будущего.

Скандалить я не люблю. Моя профессия преподавателя вокала научила меня главному: если кто-то берет фальшивую ноту, не надо кричать и размахивать руками. Надо просто заставить его спеть её соло, громко и без аккомпанемента, чтобы он сам услышал чушь своего исполнения.

— Какая прекрасная инициатива, Татьяна Борисовна, — мой голос звучал ровно, как звук настроенного камертона. Я смотрела на свекровь с вежливым интересом человека, наблюдающего за странными брачными танцами экзотических птиц.

— Настоящая касса взаимопомощи. Раз уж мы все здесь одна плотная ячейка общества, давайте распределим почетные обязанности, по справедливости. Лена, ты у нас громче всех поддерживаешь маму. Твоя доля, как любящей дочери, тоже тридцать тысяч?

Лена моргнула, словно в нее внезапно метнули горячим чебуреком. Ее лицо мгновенно потеряло выражение праведного превосходства.

— В смысле тридцать?! — взвизгнула она, роняя кусок ветчины на скатерть.

— У меня аренда квартиры! У меня курсы повышения квалификации! Маникюр, в конце концов! И вообще, я девочка, я пока не замужем, я не должна тащить такие суммы!

— Девочка с курсами, — философски кивнула я, отмечая про себя этот виртуозный слив, и перевела взгляд на дядю Витю.

Дядя Витя, родной брат свекрови, весь вечер активно налегал на горячительное и рассказывал о том, как важно держаться корней, потому что «кровь — не водица».

— Дядя Витя, — обратилась я к нему с самой кроткой интонацией.

— Вы полчаса назад очень красиво говорили, что наш род — это непробиваемая бетонная стена. Стене нужны крепкие кирпичи. С вас пятнадцать тысяч в месяц устроит? Или округлим до двадцати ради любимой сестры?

— Вы же не оставите ее один на один с элитным профнастилом?

Дядя Витя мгновенно утратил дар речи. Его глаза округлились до размера суповых тарелок, и он начал интенсивно изучать узор на скатерти, будто там была зашифрована карта к пиратским сокровищам.

Затем он резко закашлялся в кулак, всем своим видом показывая, что внезапно оглох и перестал понимать русский язык.

Тетя Света, его жена, которая еще пять минут назад громко поддакивала идее святого семейного долга, вдруг засуетилась, стряхивая невидимые пылинки с колен.

— Ой, Алёночка, ну ты скажешь тоже, — затараторила она, нервно теребя салфетку.

— У нас же у самих крыша в гараже течет, и Ваське за институт в следующем семестре платить… Мы тут вообще просто гости, пришли маму вашу проведать. Какие деньги, мы же пенсионеры почти!

— Вы же молодые, здоровые, — попыталась перехватить инициативу свекровь, чувствуя, что ее грандиозный план дает трещину размером с Марианскую впадину.

— Вам заработать — раз плюнуть! А мы люди пожилые!

— То есть молодость — это такой специальный налог, который мы должны выплачивать за ваши спонтанные покупки? — я слегка наклонила голову, продолжая методично разрушать их логику.

— Надо же, как интересно получается. Я обвела взглядом замерший стол. Звуки жевания прекратились полностью. — Как только дело дошло до конкретных ежемесячных переводов на банковскую карту, наша непробиваемая стена осыпалась, как дешевый гипсокартон в новостройке. Татьяна Борисовна, выходит занимательная арифметика. «По-семейному» — это, оказывается, просто красивый синоним фразы «исключительно за счет Алёны и Миши». А остальные родственники участвуют в этом грандиозном проекте исключительно моральной поддержкой и ценными указаниями, как нам лучше тратить нашу зарплату.

 

Лицо свекрови приобрело недовольство. Ее пальцы впились в край стола.

— Да как ты смеешь так разговаривать! — возмутилась она, пытаясь включить режим оскорбленной добродетели.

— Я Мишку растила, я жизнь положила! Это наша общая дача! Вы туда будете детей своих привозить!

Мой муж, до этого момента молча отодвигавший от себя тарелку с холодцом, наконец подал голос. Миша — человек прямой, как рельс, и словесные кружева плести не любит, но если бьет, то всегда точно в цель.

— Мам, давай без этого театра.

— Ты взяла кредит на забор и теплицу, которые нужны исключительно тебе для того, чтобы хвастаться перед соседкой Марьей Ивановной. Мы на этой даче были два раза за последние пять лет, и оба раза нас заставляли полоть грядки под палящим солнцем в качестве наказания за приезд. Там нет ничего нашего, и ездить мы туда не собираемся.

Миша встал из-за стола, положив салфетку.

— Моя жена — не бездонный кошелек, который открывается под ваши жидкие аплодисменты, — отрезал муж, глядя матери прямо в глаза.

— И я тоже не банкомат. Хочешь жить с элитным забором — оплачивай его сама. Или вон, Лена пусть вложится, раз она так переживает за семейные ценности. А наш бюджет мы будем планировать без участия семейного совета.

 

 

Сбор средств свернулся, так толком и не начавшись, потухнув, как отсыревшая петарда в новогоднюю ночь. Лена яростно скроллила что-то в телефоне, делая вид, что ее здесь вообще нет и она случайная прохожая. Дядя Витя и тетя Света вдруг вспомнили, что им завтра очень рано вставать на строительный рынок, и начали поспешно собираться, избегая смотреть в глаза хозяйке дома.

Мы с Мишей спокойно допили свой чай. Я не чувствовала ни злости, ни торжества — только спокойное, холодное удовлетворение взрослого человека, который вовремя провел жесткую дезинфекцию личных границ и повесил на них амбарный замок.

Уходя, я вежливо поблагодарила Татьяну Борисовну за вкусные салаты. Она сухо кивнула, поджав губы так сильно, что они превратились в тонкую ниточку.

Если кто-то хочет играть в благотворительность — пусть начинает с собственного кошелька.

— Танюша, а где горячее? Или мы так, бутербродами с икрой давиться будем, как в голодный год? — голос моей свекрови, Риммы Марковны, прорезал праздничную атмосферу с изяществом ржавой циркулярной пилы.

Римма Марковна тридцать лет проработала в советской торговле, отмеряя колбасу, и до сих пор смотрела на людей так, словно они пришли к ней за дефицитом без талонов.

— Горячее в духовке, Римма Марковна, — спокойно ответила я, поправляя салфетку. — А если икра вам горчит, я могу быстро отварить сосиску. По ГОСТу.

Свекровь поджала губы, переключив свое недовольство на хрусталь.

 

Мы с Мишей праздновали тридцать лет совместной жизни. Жемчужная свадьба. Целый год мы откладывали деньги с наших, прямо скажем, не роскошных зарплат. Я шью на фабрике спецодежду, Миша крутит баранку автобуса в «Мосгортрансе». Для нас этот вечер был не просто застольем. Это была наша личная попытка купить себе немного достоинства, выдохнуть и сказать: «Мы справились. Мы можем себе позволить красиво жить». Гвоздем программы, нашей гордостью и финансовой брешью, возвышалась на огромном блюде запеченная осетрина. Настоящая, царская, украшенная лимонами и оливками. Миша смотрел на нее с таким трепетом, будто сам выловил голыми руками в Каспийском море.

Помимо свекрови, праздник почтила присутствием золовка Людмила. В свои тридцать девять лет она нигде не работала, но позиционировала себя как «музу в поиске ресурсного потока».

— Вообще, женщина не должна работать, — томно протянула Людмила, покручивая бокал с просекко ногтями устрашающей длины. — Я вот на марафоне женственности узнала, что моя энергия стоит миллионы. Нужно просто уметь ее отдавать правильным людям, а не тратить на заводскую пыль.

— Именно поэтому, Людочка, вчера на кассе в «Пятерочке» у тебя не прошла оплата за безлактозное молоко? — ласково поинтересовалась я, подливая ей минералки. — Видимо, терминал не принимает платежи в энергетических эманациях.

Людмила дернулась, выронив вилку, и заметно сникла. Её высокодуховный ресурсный поток, похоже, снова уткнулся в бытовую реальность.

Атмосфера за столом накалялась, но тут дверь распахнулась, и в квартиру вплыло стихийное бедствие. Тетя Раиса. Мишина тетка по отцовской линии. В свои шестьдесят пять она носила блузки с пайетками, смеялась так, что звенели стекла в серванте, и не признавала никаких социальных рамок.

— Опоздала! — громогласно заявила Раиса, впихивая Мише в руки пакет с какими-то банками. — Пробки — жуть! Ну, что тут у вас? Ого, рыба! Буржуи!

Раиса уселась за стол и принялась хозяйничать. Она не столько ела, сколько комментировала каждый кусок. Но самое страшное началось через час. Когда мы перешли к чаю, тетя Рая достала из своей необъятной сумки батарею пластиковых контейнеров.

— Так, Танька, вы это все равно не доедите. У Мишки от жирного изжога, я знаю, я его в детстве нянчила, — громко вещала она, ловко перекладывая половину нашей драгоценной осетрины в лоток. — Салатик тоже заберу. И нарезку. Не пропадать же добру!

 

 

Я сидела, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Наша рыба. Наш символ того, что мы «можем себе позволить». Римма Марковна с победоносной ухмылкой переглянулась с Людочкой.

— Ну надо же, — елейно протянула свекровь. — Какое гостеприимство, Танечка. Гости сами себе пайки собирают. Раз уж у вас такие деньжищи водятся, что вы рыбой разбрасываетесь, могли бы и сестре помочь. У Людочки микрозаймы просрочены, коллекторы звонят. Могли бы и погасить. Вы же семья.

Я посмотрела на Римму Марковну. Год экономии. Швейная машинка, гудящая по ночам. Мишины смены в выходные. И все это ради того, чтобы сейчас сидеть оплеванными?

— Римма Марковна, — я положила руки на стол, чувствуя абсолютное, холодное спокойствие. — Я Людочке ничего не подписывала и поручителем не выступала. Ее долги — это ее законное право на финансовую безграмотность и процедуру банкротства. А дверь находится ровно там же, где вы в нее вошли. Обе.

Свекровь захлебнулась воздухом, так и не сделав глоток чая. Она захлопнула рот с таким громким щелчком, будто старый карп внезапно осознал, что червяк-то был пластиковым.

Они ушли через пять минут, оскорбленно хлопнув дверью. Тетя Раиса, ничуть не смутившись скандала, защелкнула последний контейнер с остатками осетрины, чмокнула онемевшего Мишу в щеку и умчалась следом, гремя пластиком в сумке.

Мы остались одни в разгромленной гостиной.

— Танюш… прости, — тихо сказал муж, собирая пустые тарелки. — Я так хотел, чтобы ты сегодня королевой себя чувствовала. А получилось как всегда. Балаган. И рыбу эту… жалко.

— Забудь, Миш. Зато воздух стал чище, — я обняла его за плечи, хотя внутри скребли кошки. Обида на Раису, укравшую наш праздник, жгла горло.

Утро началось с головной боли. Я побрела на кухню, открыла холодильник, чтобы достать пакет с соком, и замерла.

На средней полке, там, где вчера стояло блюдо с осетриной, лежал незнакомый пластиковый лоток. Тот самый, с синей крышкой, из арсенала тети Раисы. Я нахмурилась и достала его. Он был легким. Внутри не было еды.

Я сняла крышку. На дне лежал толстый, перетянутый аптечной резинкой конверт и сложенный вдвое тетрадный листок.

Мои руки дрожали, когда я разворачивала послание, написанное крупным, размашистым почерком:

«Танька! Прости за спектакль. Я вашу рыбу специально в наглую сгребла, чтобы эти две пиявки, Риммка с Людкой, ее не сожрали. Они вас только жрать и умеют, а вы сидите, как мыши грустные. Я дачу продала на прошлой неделе. Тут сто пятьдесят тысяч. Купите путевки на море, как вы тридцать лет назад мечтали, когда у меня на кухне в коммуналке свадьбу гуляли. А осетрина ваша пересолена немного. Люблю вас, дураков. Раиса».

Я осела на кухонную табуретку, прижимая к груди пачку пятитысячных купюр. В горле встал ком, но это были уже совершенно другие слезы.

Миша, зевая, зашел на кухню:

— Тань, ты чего плачешь?

Я молча протянула ему записку. Он читал, и его лицо медленно менялось, от непонимания к светлой, широкой улыбке, разгладившей морщинки у глаз.

 

Забота иногда носит очень странные одежды. Она может прийти в пайетках, громко хохотать, вести себя бестактно и унести с собой самую дорогую еду со стола, просто чтобы защитить тебя от тех, кто питается твоей жизнью.

— Миш, — сказала я, вытирая глаза рукавом халата. — Доставай телефоны.

— Кому звонить будем? Раисе?

— Сначала заблокируем номера твоей мамы и сестры. Раз и навсегда. А потом позвоним Раисе. Спросим, в какую турфирму она советует обратиться. И да… надо будет купить ей самую лучшую коробку конфет.

В то утро в нашей кухне было очень тихо и спокойно. Справедливость, как оказалось, не любит шума. Она наступает незаметно, пока ты спишь, и оставляет после себя чистый горизонт и билеты к морю.

«Женщина — это, Лена, сосуд для терпения. А мужчина — это вектор развития!» — заявил мой муж Валера, подняв указательный палец к потолку, словно проверял направление ветра в своей голове.

В этот момент он напоминал не вектор, а перестоявшее дрожжевое тесто, которое вот-вот убежит из кастрюли, пачкая плиту. Я стояла с половником в руке и молча наблюдала, как в моей, ещё вчера уютной квартире, разворачивается драма масштаба античной трагедии, только в декорациях «хрущёвки» и с актерами погорелого театра.

— И что это значит в переводе с пафосного на человеческий? — уточнила я, помешивая борщ.

 

— Это значит, — Валера набрал воздуха в грудь, как водолаз перед погружением в Марианскую впадину, — что мама поживет у нас. Месяц. Может, два. Ей там одиноко, а у нас… аура хорошая. И ты, как мудрая жена, должна проявить смирение.

Новость упала на меня с грацией кирпича, сброшенного с пятого этажа. Свекровь, Галина Петровна, была женщиной корпулентной и масштабной во всех смыслах. Её «одиночество» обычно заключалось в том, что она перессорилась со всеми соседями в радиусе трех кварталов и теперь ей срочно требовалась свежая кровь. Моя.

— Валера, — я говорила тихо, тоном сапера, который видит, что красный провод уже перекушен, а таймер тикает. — У нас две комнаты. В одной мы, а в гостиной — ремонт, который ты «векторизируешь» уже третий год. Где будет спать мама? В коридоре, как верный цербер?

Валера оскорбленно фыркнул.

— В нашей спальне. А мы переедем в гостиную. На диван. Лена, не будь эгоисткой! Мама — это святое. А жена должна терпеть и сглаживать углы.

— Лена машинально посмотрела в комнату на заклеенные плёнкой окна и на диван, сдвинутый к стене. В воздухе стоял сухой запах шпаклёвки, на полу — белёсая пыль, которая липла к носкам.

Муж даже не поднял глаз от телефона.

— Значит так: сейчас там всё убираешь. Пыль — в ноль. Пропылесось, протри поверхности и постели чистое. Комната должна быть готова, поняла?

Он сказал это тем тоном, которым обычно отдавал распоряжения мастерам, хотя ремонт был «временным», а убирать почему-то должна была Лена.

 

 

В этот момент я поняла: углы я сглажу. Наждачной бумагой. По его самолюбию.

Галина Петровна прибыла на следующий день. Она не вошла в квартиру, она совершила вторжение, как гунны в Европу, только вместо коней у неё были клетчатые сумки с банками и нафталинными кофтами.

— Фу, как у вас душно, — сообщила она с порога, оглядывая прихожую так, словно увидела место преступления. — И обои эти… цвета детской неожиданности. Леночка, у тебя совсем нет вкуса?

Я улыбнулась улыбкой стюардессы, у которой пассажир просит открыть форточку на высоте десять тысяч метров.

— Здравствуйте, Галина Петровна. Обои выбирал Валера. Сказал, цвет «спелый персик». Видимо, персик сгнил.

Валера, тащивший чемодан, крякнул и чуть не уронил ношу на ногу матери.

— Мама, не начинай, — пропыхтел он. — Лена старается.

— Плохо старается, — припечатала свекровь, проходя в кухню в уличной обуви. — Пол липкий. Хозяйка в доме есть или только декорация?

Это было начало.

Первая неделя прошла под девизом «Выживи или умри». Галина Петровна переставляла банки с крупами, перевешивала полотенца («по санитарным нормам 1982 года») и комментировала каждое мое движение. Валера же, чувствуя мощную спину маменьки, расцвел. Он перестал мыть за собой посуду, разбрасывал носки с удвоенной энергией и каждый вечер устраивал лекции о предназначении женщины.

Во вторник за ужином…

Валера, развалившись на стуле как падишах в изгнании, отодвинул тарелку с котлетами.

— Что-то суховаты, Лен. Мама делает сочнее. Вот у мамы котлета — это песня! А у тебя — проза жизни. Жесткая.

Галина Петровна согласно закивала, жуя мою котлету с такой скоростью, что за ушами трещало.

— Да, сынок. Леночке надо бы поучиться. Хлебушка надо больше класть, мякиша. А тут одно мясо, расточительство.

Я спокойно отложила вилку.

— Валера, дорогой, — голос мой звенел, как хрусталь перед тем, как разбиться. — Чтобы котлета была «песней», нужно покупать фарш не по акции «Красная цена», а нормальный. Но поскольку ты в этом месяце внес в бюджет сумму, эквивалентную стоимости трех пачек пельменей, я проявила чудеса кулинарной алхимии. Ешь и наслаждайся моим талантом.

Валера поперхнулся. Он попытался сохранить лицо, но выглядел как хомяк, которого застали за кражей гороха.

— Я… я работаю на перспективу! — взвизгнул он. — А ты меня куском мяса попрекаешь? Мелочная ты, Лена.

— Не мелочная, а экономная. Как мама учила, — парировала я.

 

Валера надулся и уткнулся в тарелку. Галина Петровна, не найдя, что возразить на упоминание своей «науки», лишь громко сербнула чаем.

Эскалация конфликта произошла в пятницу. Я вернулась с работы уставшая, мечтая только о тишине и бокале вина. Дома меня ждал сюрприз. Мои крема в ванной были сдвинуты в угол, а на полке царили вставная челюсть Галины Петровны в стакане и батарея пузырьков с валерьянкой.

Но главное было на кухне. Там сидели гости — тётка Валеры и её муж, которых я не приглашала. Стол ломился от закусок. Моих закусок, которые я готовила на неделю вперед.

— О, явилась не запылилась! — радостно провозгласил Валера, уже изрядно подшофе. — Лена, ну, где ты ходишь? Гости скучают! Давай, неси живо на стол горячее.

Галина Петровна сидела во главе стола, как Екатерина Вторая на троне, и благосклонно кивала.

— Работает она всё, карьеристка, — вздохнула свекровь. — Нет бы о муже думать, о доме. Женщина должна хранить очаг, а не отчеты строчить.

Меня накрыло. Спокойно, холодно и неотвратимо.

— Валера, — сказала я, не снимая пальто. — А кто оплатил этот банкет?

— Ой, ну что ты начинаешь? — Валера махнул рукой, едва не сбив рюмку. — Мы семья! Твоё, моё — какая разница? Ты должна радоваться, что родня пришла. Обслужи гостей, не позорь меня!

«Не позорь меня». Эта фраза стала последней каплей. Чаша терпения не просто переполнилась, она треснула, и осколки полетели во все стороны.

— Обслужить? — переспросила я. — Хорошо.

Я улыбнулась так широко, что у тётки Валеры кусок колбасы выпал изо рта.

— Дорогие гости! Валера абсолютно прав. Я была неправа. Я слишком много работаю и мало уделяю времени семье. Я поняла: жена должна быть за мужем. Поэтому… — я сделала паузу, наслаждаясь тишиной. — С завтрашнего дня я увольняюсь. Точнее, беру отпуск за свой счет на месяц. Буду хранить очаг. А обеспечивать нас, как настоящий мужчина, вектор развития и глава прайда, будет Валера!

Валера побледнел.

— Лена, ты чего… какая работа? У нас ипотека!

— Ипотека — это мужская забота, милый, — проворковала я. — А я — девочка. Я хочу платьице и не хочу ничего решать. Ты же сам говорил: патриархат, домострой. Вот, получай.

На следующее утро я начала операцию «Сладкая месть».

Я не ушла на работу. Я надела шелковый халат, накрутила тюрбан из полотенца и легла на диван с книгой.

— Лена, завтрак где? — спросил Валера, судорожно бегая в поисках носков.

— В холодильнике, любимый. Яйца, масло, сковорода. Твори. Я создаю уют своей энергетикой. Нельзя отвлекать женщину, когда она аккумулирует энергию ци.

Валера, матерясь сквозь зубы, полез жарить яичницу. Через пять минут кухню заволокло дымом. Галина Петровна прибежала на запах гари.

— Лена! Ты что, хочешь нас сжечь? Почему сын у плиты?!

 

— Потому что он добытчик мамонта, мама, — лениво отозвалась я. — А я вдохновляю. Кстати, Валера, ты забыл оставить деньги на продукты. В холодильнике мышь повесилась, причем повесилась от голода.

— У меня нет денег! — взвыл Валера. — До зарплаты еще две недели!

— Ну, ты же глава семьи. Придумай что-нибудь. Займи, заработай, продай почку. Ты же вектор!

Валера ушел на работу злой, как собака, которую пнули вместо того, чтобы дать кость.

Галина Петровна осталась со мной. И тут началось самое интересное. Я перестала что-либо делать. Вообще.

— Лена, пыль лежит! — возмущалась свекровь.

— Пусть лежит, она устала, — отвечала я, переворачивая страницу. — Галина Петровна, вы же опытная хозяйка. Покажите мастер-класс. А я поучусь.

Свекровь, кряхтя, взялась за тряпку. Через час она выдохлась.

— Я гостья! Я не обязана батрачить!

— Тогда сидите и наслаждайтесь аурой. Но обеда не будет. Продуктов нет, готовить некому.

К вечеру в квартире царила атмосфера, близкая к революционной ситуации 1917 года. Валера пришел голодный и злой. Ужина не было.

— Лена, это не смешно! — заорал он. — Я есть хочу!

— Я тоже, — кивнула я. — Но денег ты не дал.

— Возьми из своей заначки!

— Нет у меня заначки. Я же слабая женщина, я всё потратила на курсы «Как стать богиней для мужа». Кстати, они советуют не кормить мужчину, если он не приносит добычу, чтобы не убивать его мужское начало. Я берегу твое начало, Валера.

— Ты… ты издеваешься?

— Я соответствую. Ты хотел покорную жену? Получи.

Развязка наступила через три дня. В доме закончилась туалетная бумага, интернет отключили за неуплату (он был записан на меня), а Галина Петровна, лишенная сериалов и нормальной еды, начала грызть… Валеру.

— Ты кого в дом привел? — пилила она сына, пока тот пытался заварить один чайный пакетик в третий раз. — Она же ленивая! Она же тебя не уважает! А ты? Ты почему денег не можешь заработать? Мать голодом моришь!

— Мама, отстань! — визжал Валера. — Я стараюсь! Это она… она ведьма!

 

 

Я сидела в кресле, красила ногти и наблюдала. Это было прекрасно. Пауки в банке начали пожирать друг друга.

— Валера, — сказала я в тишине, которая наступила после очередной истерики. — У меня есть предложение.

Они оба повернулись ко мне. Валера — с надеждой, свекровь — с подозрением.

— Я возвращаюсь на работу. Я оплачиваю интернет и покупаю еду.

— Да! — выдохнул Валера. — Наконец-то ты поумнела!

— Но, — я подняла пилочку для ногтей, как жезл регулировщика. — Галина Петровна уезжает сегодня же. А ты, Валера, с этого дня сам стираешь свои носки, моешь посуду и раз в неделю пылесосишь. И больше никаких «жена должна». Потому что, если я еще раз услышу про «терпение», я действительно стану той самой «ведической женщиной» навсегда. И мы умрем с голоду, потому что твоей зарплаты хватает только на обслуживание твоего эго.

Валера попытался было взбрыкнуть, набрать воздуха для пафосной речи, но желудок его предательски заурчал, перекрывая все аргументы. Он сдулся, как воздушный шар, проткнутый иглой суровой реальности.

— Хорошо, — буркнул он. — Мама… тебе, наверное, пора.

Галина Петровна побагровела.

— Выгоняешь мать?! Ради этой… этой…

— Ради еды, мама! — рявкнул Валера. — Я жрать хочу!

Свекровь уехала через час. Валера молча мыл посуду, гремя тарелками, как каторжник цепями. Я сидела на кухне, пила свежесваренный кофе и смотрела в окно.

Валера повернулся ко мне. Вид у него был побитый, но в глазах появилось что-то осмысленное.

— Лен, — тихо сказал он. — А ты правда на курсы записалась?

— Нет, Валера. Зачем мне курсы? Я и так богиня. Богиня возмездия.

Он нервно хихикнул и продолжил тереть сковородку с таким усердием, словно хотел стереть с неё свои грехи.

Я улыбнулась. Терпение — это, конечно, добродетель. Но хорошая дрессировка — надёжнее. Особенно если дрессируешь не мужа, а его “семейные правила”.