Надо Знать

Чемодан, который он собрал, был тот старый с которым мы ездили в отпуск.Я смотрела на него и почему-то вспомнила, наш первый отпуск в Сочи, мы возили вещи в этом чемодане. Я тогда смеялась, что мы похожи на беженцев.

«Ты стала старая и толстая, — сказал он, не глядя мне в глаза. Застежка «молния» противно заскрежетала, добирая последний рукав пиджака. — Я нашел молодую».

Ждал ли он, что я разрыдаюсь? Брошусь ему в ноги, обхвачу эти откормленные ноги в отглаженных брюках? Я стояла в дверях кухни в своем старом халате, который он ненавидел, и чувствовала странную, холодную пустоту в груди. Не боль. Пустоту. Будто оттуда вынули старый, ноющий зуб, который мучил годами, и вот наконец наступила тишина.

«Удачи! — мой голос не дрогнул. Я даже улыбнулась. — И мать свою не забудь!»

Он замер на секунду, склонив голову набок, как большой глухой пес. Не понял. Услышал только «удачи», а вторую фразу пропустил мимо ушей. Хлопнула дверь. Лифт уехал. В квартире остались запах его туалетной воды, моя невыплаканная обида и глухое, набатное чувство свободы.

Я прожила с ним двадцать лет. Двадцать лет я была не Ларисой, а «матерью твоих детей» и «женой». Я забила на себя задолго до того, как он заметил мои морщины. В тридцать пять я еще была красивой, но уже уставшей. В сорок — просто уставшей. В сорок пять он впервые назвал меня «старой». Тогда я подумала, что это шутка. Теперь вот — «толстой». Интересно, какой эпитет последует следующим, если бы я осталась? «Мертвой»?

Первую неделю я не плакала. Я делала странные вещи. Купила огромную пачку крыжовника — он его терпеть не мог, говорил, что от него изжога. Съела все. Села в гостиной на его любимое кресло — он запрещал мне садиться, потому что «это кресло для мужского зада». Я сидела там три часа с книжкой. Книжку я не читала, я слушала, как тихо. Как шумят листья за окном. Как никто не храпит в спальне и не требует принести воды.

На восьмой день я наконец зарыдала. Не от жалости к себе. От жалости к тому, какой дурой я была двадцать лет. Я прошлась по дому и собрала все его «наследие»: кружку с надписью «Лучшему мужу», гантели, которые он купил в прошлом году, чтобы «форму поддерживать для молодых», засохший кактус на подоконнике, который он якобы поливал, но на самом деле это делала я. Всё в мусор. Все, кроме матери.

Свекровь, Зинаида Петровна, жила в соседнем доме, в хрущевке на первом этаже. Ей было семьдесят пять, она оглохла на левое ухо и категорически отказывалась переезжать к нам, потому что «у нее свои тараканы, а у нас свои». Мой муж, драгоценный сыночек, навещал ее раз в месяц. Я — два раза в неделю. Покупала ей лекарства, проверяла счетчики, слушала ее бесконечные рассказы о том, как сосед сверху топит, а дворники плохо метут.

В день его ухода я, как обычно, занесла Зинаиде Петровне творог и кефир. Она посмотрела на меня своими выцветшими, но цепкими глазами и сказала: «Ушел, да? К шлюхе?»

Я кивнула.

«Дурак, — выдохнула она. — Он всегда был дураком. Ты прости его, Ларка. Но меня пожалуйста не бросай, а? А то он теперь точно ко мне не придет».

Я пообещала.

Месяц пролетел как один день. Я записалась в бассейн. Не для того, чтобы похудеть — черт с ним, с весом. Для того, чтобы вспомнить, что мое тело — мое. Оно может плыть, дышать, двигаться без того, чтобы кто-то оценивал его на предмет «молодости» и «старости». Я перекрасила спальню из скучного бежевого в темно-синий — цвет, который он называл «депрессивным». Я начала есть после семи вечера. Я смеялась вслух, когда смотрела комедии. Одна.

Я почти привыкла. Я почти поверила, что жизнь наладилась.

А потом, ровно через месяц, раздался звонок в домофон. На экране домофона было пасмурное, осеннее утро. Камера показывала площадку перед подъездом. И там, на этой площадке, стояли они.

Он. И она.

Мой бывший муж выглядел так, будто его пропустили через мясорубку и забыли включить режим «глажка». Рубашка мятая, под глазом синяк — то ли от удара, то ли от бессонницы, брюки в каких-то разводах. В одной руке он держал тот самый чемодан, который теперь был покрыт царапинами и наклейками аэропортов (значит, летали, значит, отдыхали). В другой руке — огромный, бабушкинский клетчатый мешок.

А она стояла рядом. Молодая. Лет двадцати пяти, не больше. Худющая, как щепка, с наращенными ресницами, которые топорщились, как лапки паука, и с таким выражением лица, будто она только что проглотила лимон. Ее ярко-розовый пуховик был расстегнут, из-под него виднелся кружевной топ — в середине октября. И за ее спиной высилась гора вещей. Не просто сумки. Гора. Три чемодана, два пакета из ИКЕА, подозрительный черный мусорный пакет, из которого торчал угол подушки, и — вишенка на торте — аквариум. Маленький, круглый, с пластмассовыми водорослями и одной грустной золотой рыбкой.

Они что, приперли к моему подъезду всё свое барахло? Вместе? Ко мне?

Бывший муж нажал кнопку звонка еще раз. Его молодая пассия что-то верещала, размахивая руками, и он, кивая, вытирал со лба пот.

Я медленно поднесла трубку домофона к губам. Нажала кнопку разговора.

«Лариса! — заорал он так, что динамик захрипел. — Лариса, открой! Пожалуйста! Нам негде жить!»

Она тоже наклонилась к домофону, сверкнув накладными ресницами: «Да, откройте, теть Лар! У нас проблемы!»

«Теть Лар». Мне стало почти смешно. То есть настолько они были уверены, что я — старая, толстая, тряпичная кукла, которая кинется открывать дверь, потому что ей больше нечем заняться.

Бывший муж отодвинул ее плечом и затараторил в панель домофона, как в исповедальню: «Лар, ну послушай! Её бывший приехал! С армии! И он… он меня избил! И еще нас из квартиры выселили.У меня сейчас… ну, зарплата задерживается, я на тебя не подам, не бойся, мне просто пару дней переночевать, ну неделю…»

Она снова влезла: «Мы просто переночуем! Теть Лар, ну откройте, а то мой Колян сейчас вернется, он сказал, если меня увидит, он мне вообще…»

Я смотрела на их перекошенные лица на маленьком экране. На гору вещей. На золотую рыбку, которая отчаянно билась в аквариуме, будто чувствуя, что ее затягивает в чужую семейную драму.

Они пришли ко мне. Потому что я — старая, толстая, безопасная. Потому что молодость и страсть сдулись за месяц. Потому что с молодой, оказывается, сложно: у нее свои Коляны из армии, свои бывшие, свои истерики. А старая жена — она как вещь. Она на месте. Она простит. Она пожалеет.

Муж, видимо, решил, что пауза затянулась, и нажал кнопку звонка, не отпуская. На подъездной двери завыла сирена — он зажал кнопку намертво. Молодая подпрыгивала на месте, поправляя кружевной топ. Где-то вдалеке, возможно, уже бежал тот самый Колян.

Я посмотрела на их лица: растерянные, злые, трусливые. И сказала в динамик.

Спокойно. Четко. С легкой улыбкой, которую они не могли видеть, но которую я почувствовала всем своим существом.

«Мальчики и девочки, — мой голос разнесся по подъезду, заставив их замереть. — Здесь вам не гостиница “Ромашка” и не приют для блудных принцев. Квартира моя.Хоть я толстая и старая. И я в ней одна. И мне здесь очень, очень хорошо».

Он дернулся к домофону, открыл рот, чтобы сказать что-то про «ну как же, мы же семья» или про «мать свою не забудь», но я его перебила.

«А мать твою, — добавила я, понизив голос почти до шепота, но так, что каждое слово упало в динамик, как гвоздь, — я как раз вчера в санаторий отправила. На две недели. С путевкой за мой счет. К ней ты тоже поехать не можешь.Так что передавай привет Коляну. И рыбку свою кормите. В подъезде не сорить».

Я повесила трубку на рычаг. Отключила звук домофона. Подошла к окну и чуть отодвинула штору.

Внизу они все еще стояли. Он орал на нее, она — на него. Гора вещей начала рассыпаться: черный пакет лопнул, и подушка вывалилась прямо в лужу. Аквариум стоял на коробке, рыбка замерла.

Я смотрела на этот цирк и чувствовала, как внутри меня что-то встает на место. Не злорадство. Не месть. А что-то более глубокое. Уважение к себе. То самое, которое я потеряла где-то между пеленками, невыспанными ночами, его упреками и забытыми мечтами.

Я налила себе чай. С мятой. Сел в его кресло. На кухне закипела моя новая жизнь — без чемоданов на колесиках, без молодых девушек и без мужчин, которые возвращаются туда, где их не ждут.

За окном моросил дождь. Гора вещей потихоньку таяла — они начали перетаскивать ее к соседнему подъезду, видимо, надеясь на жалость других. Но это уже было не мое кино. Я выключила звук. Достала крыжовник.

И только когда совсем стемнело, я подумала: а ведь он так и не спросил про мать. Я сказала ему тогда, в день ухода: «Мать свою не забудь». Он забыл. За месяц — ни звонка. И пришел не к матери, а ко мне. Потому что мать старая, глухая и в хрущевке, а у меня ремонт и диван удобный.

Я вздохнула и набрала номер Зинаиды Петровны. Трубку долго не брали, потом раздался сонный, скрипучий голос.

«Зинаида Петровна, это я. Вы как?»

«Ларка, спи уже. Поздно».

«Сын ваш не звонил?»

Тишина. Потом тяжелый вздох.

«Звонил. Полчаса назад. Рыдал. Просил денег на гостиницу. Сказал, ты его выгнала. А я ему сказала: сынок, я старая и глупая, но не настолько, чтобы жалеть того, кто свою жену назвал старой и толстой. Иди, говорю, к молодой. Она пусть тебя греет».

Я улыбнулась в темноту.

«Спокойной ночи, Зинаида Петровна».

«Спокойной, дочка. Ты держись. И помни: ты не толстая. Ты — добрая. А добрых на мякине не проведешь».

Я повесила трубку. Укуталась в плед. За окном наконец перестало моросить.

Звонок в домофон больше не повторялся.

Понять, что ты больше не режиссер собственной жизни, довольно просто. Достаточно однажды утром узнать, что аниматор «Человек-паук», которого ты заказала за месяц, аннулирован, а вместо него к тебе едет троюродная тетя Зина из Ульяновска с ведром квашеной капусты.

В моей жизни этот момент настал за четыре дня до десятилетия дочери.

Я стояла посреди кухни, сжимая смартфон. В трубке менеджер агентства праздников оправдывался дрожащим голосом:

— Ева Андреевна, ну как же… Звонила женщина, представилась «старшим членом семьи», сказала, что бесовские игрища отменяются. Велела вычеркнуть квест и лазертаг. Сказала, цитирую: «Детям нужно общение с родней, а не скакание по стенам».

Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри закипает магма. Это был почерк Галины Николаевны. Моей любимой свекрови, женщины, чья уверенность в собственной правоте могла бы пробивать тоннели.

— Женя! — гаркнула я так, что кот, мирно спавший на холодильнике, десантировался в раковину.

Муж появился в дверях с виноватым видом, который у него вырабатывался автоматически при упоминании мамы.

— Твоя мама отменила праздник Кати, — чеканя каждое слово, сообщила я. — Она аннулировала бронь в лофте и отказалась от аниматоров.

Женя побледнел.

— Ева, может, ошибка? Она же обещала не вмешиваться…

— Ошибка — это думать, что крокодил станет вегетарианцем, — отрезала я. — Звони. Сейчас же.

В этот момент входная дверь открылась своим ключом. В коридор вошла Галина Николаевна. В руках у неё были две огромные сумки, из которых торчали хвосты селедки и пучки укропа, похожие на веники для бани.

— А вот и я! — провозгласила она тоном, не терпящим возражений. — Решила начать готовку заранее. У нас будет грандиозное застолье! Я уже обзвонила всех: приедут Ивановы, Петровы, тетя Люся с внуками, даже крестный дядя Боря обещался быть. Человек тридцать наберем!

Я прислонилась к столу, скрестив руки на груди.

— Галина Николаевна. — У Кати юбилей. Десять лет. Она просила вечеринку в стиле «Уэнсдэй». Черный торт, квест, танцы. При чем тут дядя Боря и селедка под шубой?

Свекровь поставила сумки на пол с грохотом, будто сбросила балласт. Она посмотрела на меня с той снисходительной жалостью, с какой профессор смотрит на первокурсника, перепутавшего Бабеля с Бебелем.

— Евочка, деточка, — запела она, и от этого «деточка» у меня свело скулы. — Ну что за глупости? «Уэнсдэй» — это мракобесие. Ребенку нужно тепло семьи. Тосты, поздравления от старших, напутствия. Дядя Боря, между прочим, подготовил стих! А кормить детей пиццей — это преступление против гастроэнтерологии. Я сварю холодец.

— Холодец? На детском дне рождения? — я изогнула бровь. — Вы еще лекцию о пользе рыбьего жира включите вместо музыки.

— Смешно, — фыркнула свекровь. — Нормальная еда — залог здоровья. А твои аниматоры — это выброшенные деньги. Я, кстати, их перенаправила на закупку продуктов. Хороший стол в копеечку влетит!

Тут в коридор вышла сама виновница торжества. Катюша. Она поправила очки и посмотрела на бабушкины баулы.

— Бабушка, — сказала она спокойно. — Я правильно понимаю, что вместо квеста я буду слушать, как тетя Люся рассказывает про свой радикулит, и есть вареную свеклу?

Галина Николаевна расплылась в улыбке:

— Катенька! Ты же умница. Тетя Люся везет тебе вязаные носки!

— У меня день рождения, а не собрание пенсионеров в ЖЭКе, — парировала Катя. — Если будет холодец, я уйду в монастырь. Там хоть кормят лучше.

Свекровь поперхнулась воздухом. Её лицо пошло красными пятнами.

— Это ты её научила?! — она ткнула в меня пальцем, похожим на сардельку. — Ребенок хамит бабушке!

— Ребенок отстаивает свои личные границы, — спокойно ответила я. — Галина Николаевна, это праздник Кати. Не ваш, не мой и не дяди Бори. Мы вернем аниматора.

— Поздно! — торжествующе взвизгнула свекровь. — Я уже всем родственникам сказала адрес и время! Квартира ваша большая, все поместятся. Не смей позорить меня перед родней, Ева! Если отменишь — я с сердцем слягу!

Это был ультиматум. Классический, железобетонный, приправленный манипуляцией на здоровье. Она стояла посреди моей кухни, как памятник собственной значимости, уверенная, что победила.

— Хорошо, — вдруг сказала я. Голос мой звучал подозрительно мягко. — Раз вы уже всех пригласили… Пусть будет, по-вашему.

Женя удивленно посмотрел на меня. Катя открыла рот, чтобы возмутиться, но я незаметно подмигнула ей и слегка сжала её плечо. Дочь, умница моя, тут же захлопнула рот и насупилась для вида.

— Вот и славно! — просияла Галина Николаевна. — Я знала, что ты одумаешься. Завтра приду к восьми утра, начнем резать салаты. Тесто на пироги я сама поставлю, у тебя руки не под то заточены, уж прости.

Она ушла, напевая что-то победное, оставив нас с запахом сырой рыбы и ощущением надвигающейся катастрофы.

— Ты что творишь? — прошептал Женя, когда дверь закрылась. — Какой холодец? Катя меня съест!

— Папа, я не буду есть папу, ты жесткий, — буркнула Катя. — Мам, какой план? Я вижу по твоим глазам, ты что-то задумала. У тебя вид, как у злодея.

Я усмехнулась.

— Бабуля хотела быть главным режиссером? Пусть будет. Только сцену мы ей оставим, а актеров увезем на гастроли.

Наступила суббота.

Свекровь, как и обещала, ломилась к нам в восемь утра. Но домофон молчал. Она звонила мне — «абонент недоступен». Звонила Жене — то же самое.

В это время мы, счастливые и выспавшиеся, сидели в такси, подъезжая к загородному лофт-парку. Я перезаказала праздник в другом месте. Ещё круче. С бассейном шариков, неоновым шоу и пиццей, которой можно накормить небольшую армию.

Телефон Жени тренькнул — пришло сообщение в мессенджер.

— Мама пишет, — нервно хихикнул муж. — «Стою под дверью, у меня ведро оливье и мясо. Открывайте немедленно, у меня гости через час будут!».

Я забрала у него телефон и набрала ответное сообщение. Текст был заранее продуман:

«Галина Николаевна, вы сказали, что пригласили гостей к нам домой, чтобы отпраздновать так, как ВЫ хотите. Мы решили не мешать. Квартира в вашем распоряжении, ключ, как вы помните, у вас есть свой. Празднуйте на здоровье. А мы с Катей и её друзьями отмечаем день рождения там, где хочет именинница. P.S. Духовку не включайте, она искрит. Целуем».

— Жестоко, — восхищенно выдохнула Катя. — Мам, ты мой кумир.

— Это не жестокость, дочь, — поправила я, поправляя ей фатиновый бант. Бабушка хотела праздник для родни?

Мы отключили телефоны.

Праздник прошел великолепно. Дети визжали от восторга, Женя, расслабившись, сам участвовал в лазерном бою, а я пила кофе и чувствовала, как рассасывается тот комок нервов, что жил у меня в груди последние годы. Я представляла, что происходит дома.

А дома происходила драма в трех актах.

Как мы узнали позже от соседки бабы Вали, Галина Николаевна сначала пыталась взять дверь штурмом. Потом, поняв, что мы не блефуем, она открыла квартиру своим ключом.

Гости начали прибывать к часу дня. Тетя Люся с радикулитом, дядя Боря с баяном, семья Ивановых с тремя внуками.

Галина Николаевна, багровая от ярости, металась по пустой кухне. Ей пришлось объяснять тридцати голодным родственникам, что «неблагодарные дети» сбежали.

Но самое смешное было не это.

Родня, приехавшая поесть и выпить, начала роптать.

— Галя, ты же сказала — юбилей! — гудел дядя Боря. — Я с другого конца города ехал. Где стол? Где именинница?

— Они… они сбежали! — визжала свекровь. — Хамы!

— Ну, раз ты хозяйка праздника, корми! — заявила тетя Зина. — У тебя вон мясо. Жарь!

И Галина Николаевна, пытаясь сохранить лицо, кинулась к плите. Но духовка (которую я отключила от сети, выдернув шнур за гарнитуром) не работала. Микроволновку мы забрали на дачу неделю назад. Газа у нас нет, панель индукционная, а свекровь привезла с собой алюминиевые кастрюли, которые индукция не видит.

Это было фиаско. Грандиозное, эпическое фиаско.

Ей пришлось вести всю толпу в ближайшую шаурмичную, потому что денег на ресторан у неё с собой не было — она же «все вложила в продукты». Представьте картину: тридцать нарядных людей, с цветами и тостами, сидят в пластиковом павильоне «У Ашота» и едят шаурму, оливье из ведра, запивая принесенным с собой коньяком из-под полы.

А вечером, когда мы вернулись домой, тихие и довольные, нас ждал финальный акт.

У подъезда сидела Галина Николаевна. Одна. С сумками. Гости разъехались, злые и разочарованные. Увидев нас, она вскочила, набирая воздух для скандала такой силы, что он мог бы сдуть крышу дома.

— Вы! — зашипела она, как пробитое колесо. — Вы меня опозорили! Перед всей родней! Тетя Зина сказала, что ноги её больше не будет в этом дурдоме! Дядя Боря назвал меня аферисткой! Как вы могли?!

Я вышла вперед, заслоняя собой Катю.

— Галина Николаевна, — спокойно сказала я. — А теперь послушайте. Вы без спроса отменили праздник внучки. Вы без спроса пригласили в мой дом толпу людей. Вы решили, что ваше желание поесть холодца важнее желания ребенка в её день рождения.

— Я хотела как лучше! Традиции! Семья! — взвыла она.

— Традиции — это любовь и уважение, — вступила Катя. Она подошла к бабушке и посмотрела ей в глаза. — Бабуль, ты хотела быть главной? Ты ей была. Ты собрала гостей, ты их развлекала. Почему ты недовольна? Потому что мы не захотели быть декорациями в твоем спектакле?

Свекровь открыла рот, закрыла. Она хотела сказать что-то язвительное, привычное, про то, что «яйца курицу не учат», но вдруг осеклась. Она увидела взгляд Жени. Мой муж, обычно мягкий, смотрел на мать холодно и твердо.

— Мама, — сказал он. — Езжай домой. Ключи от нашей квартиры отдай. Теперь в гости — только по приглашению.

— Что?.. — прошептала она. — Вы… выгоняете мать?

Она швырнула ключи в снег и, гордо задрав подбородок, пошла к остановке. Её спина выражала вселенскую скорбь, но походка была уже не такой уверенной. Она понимала: власть кончилась.

Мы поднялись домой. В квартире пахло чужими духами и нервозностью, но это быстро выветрилось. Мы заказали еще пиццы, включили «Семейку Аддамс» и смеялись до полуночи.

С тех пор прошло полгода. Галина Николаевна стала шелковой. Звонит заранее, спрашивает: «Евочка, можно зайти?». Никаких советов, никаких непрошенных гостей. Она поняла, что роль «владычицы морской» в нашей семье вакантна не будет.

А я усвоила один важный урок, который теперь повторяю всем подругам: «Не бойтесь быть «плохой невесткой». Бойтесь быть несчастной женщиной, которая позволяет другим писать сценарий своей единственной жизни. Иногда, чтобы навести порядок в семье, нужно устроить маленький управляемый хаос».

— Марьяш, и что ты нашла в этом своём Артуре? – вдруг спросила Света, отвлекаясь от работы. – Говоришь, что он во всём такой идеальный, но он же сыночка-корзиночка самый настоящий. Ты видела, как он ведёт себя с мамой, когда она приходит? Она ему чуть ли сопельки не подтирает.

Марьяна посмотрела на свою коллегу и качнула головой. Разве было что-то плохое в столь тесной привязанности сына к матери? Сама Марьяна росла в детском доме. Она не знала, что такое материнская любовь, не знала каково это – быть дочерью. Она радовалась, что её избраннику удалось вырасти в нежности и ласке матери. Пусть у него не было отца, так как тот сбежал много лет назад в другую семью, но мать всю себя отдавала без остатка сыну. Именно благодаря её стараниям Артур вырос таким заботливым, понимающим, правильным.

Артур привлёк внимание Марьяны не только своей внешностью, а стоило отметить, что был он очень даже красив. Нет… Дело было в другом. Кто-то, наверное, назвал бы это родством душ. Рядом с ним Марьяна расцветала. У них было слишком много общего. Порой один мог закончить какую-то фразу за другого. Общие интересы… одинаковые предпочтения в музыке и еде. Они часами могли неустанно обсуждать какой-то фильм или книгу, всегда находили о чём поговорить. Артур был всесторонне развит. Он играл на различных музыкальных инструментах, был прекрасным специалистом в своей области, занимался спортом. В школе он частенько занимал первые места на олимпиадах, имел немало медалей и наград. Артур всегда говорил, что для него в отношениях на первом месте стоит полное доверие друг другу, верность и искренность. Он не потерпел бы измены, лжи или предательства. Казалось, что он озвучивал мысли Марьяны. Понимая, что именно так в её представлениях и выглядит идеальный жених, она не могла нарадоваться. Ей думалось, что она выиграла у судьбы, вытянула счастливый билет, и теперь должна держаться за мужчину.

Встречаясь несколько месяцев, Артур и Марьяна ни разу даже в шутку не поссорились. Их чувства друг к другу становились крепче, распускались, как красочные цветы пионов. Каждый день, проведённый вместе, казался лучше предыдущего.

— У меня к тебе самые серьёзные намерения. Я хотел бы, чтобы мы с тобой стали семьёй, чтобы у нас появились дети, — как-то прогуливаясь вместе по парку, сказал Артур.

— И я хотела бы того же, — с улыбкой ответила Марьяна.

Она смотрела на своего возлюбленного и не понимала – за что его называют маменькиным сыночком. Может, коллеги просто завидовали ей? Ведь многие в своё время хотели оказаться на месте Марьяны и привлечь внимание красивого мужчины, быстро добившегося руководящей должности в отделе.

— Тогда давай не будем тянуть? Для начала тебе следует познакомиться с моей мамой. Я уверен, что ты ей очень понравишься. Она говорила, что всегда мечтала о такой невестке, которая понимала бы меня и разделяла все мои интересы и предпочтения.

Несколько раз Марьяна мельком видела Клару Альфредовну. Женщина приносила сыну обеды в офис, а иногда тёплую одежду, если погода резко менялась. Однако личное знакомство – иное. Следовало подготовиться.

— Мама у меня очень добрая. Она примет тебя как родную. Ни о чём не беспокойся.

И Марьяна действительно старалась не беспокоиться. Ей хотелось подружиться с будущей свекровью, отыскать в её глазах хотя бы толику материнской любви и заботы, коих была лишена всю свою жизнь.

— Конечно, я буду рада познакомиться с твоей мамой. Это случится рано или поздно. Не вижу смысла оттягивать этот момент.

— Ну и хорошо. Тогда я узнаю, когда ей будет удобно принять тебя у нас. Надеюсь, вы подружитесь, и мы станем большой и крепкой семьёй.

Марьяна и сама желала того же. Она была наслышана, что обычно свекрови и невестки не ладят, пытаются со свету сжить друг друга. Хотелось, чтобы Клара Альфредовна приняла её.

Клара Альфредовна была женщиной гордой. Её отцом был учёный из Германии, а мать учительница по обмену, уехавшая в Берлин на совершенствование знаний языка. Женщина гордилась своей родословной, считала, что родилась в интеллигентной семье и заслуживает всего самого лучшего. Когда Кларе исполнилось двадцать, её родители неожиданно для всех решили развестись. Забрав дочь, её мать вернулась в Россию, но Клара не переставала гордиться своей кровью, пусть больше почти не общалась с отцом.

— И что особенного в твоей родословной? Ну отец учёный, да только не сделал он великих открытий, чтобы так нос задирать, — частенько говорила соседка. А женщина не слушала её.

— Может, он и не сделал, но главнее – гены. Мой сын точно добьётся огромных высот, станет известным и знаменитым!..

Когда Артур рассказал, что встречается с девушкой и влюблён в неё, Клара Альфредовна уже мысленно представляла, какую умницу и красавицу он приведёт в дом. На вопросы о семье Марьяны Артур отвечал уклончиво, говорил, что мама посмотрит на девушку и сама поймёт, что она самый лучший вариант для него.

Наступил долгожданный день. Клара Альфредовна приготовила изысканные угощения, нарядилась, устроила в гостиной настоящий музей из наград своего сына, чтобы похвастать перед будущей невесткой. Однако… стоило Марьяне переступить порог дома, как все мечты женщины мгновенно рассыпались. Глядя на такую простую, ничем не отличающуюся от других девицу, Клара Альфредовна почувствовала, как кольнуло сердце. Никакой утончённости или особых манер поведения… ничего, что выделяло бы её на фоне других настолько похожих. И этот выбор сделал её сын? Женщина решила не рубить сгоряча и не делать преждевременных выводов. Она любезно улыбнулась и пригласила девушку за стол. Марьяна вела себя искренне. Она не планировала что-то скрывать, убеждённая в том, что только прямотой и честностью может расположить к себе будущую свекровь.

— Кем работают твои родители? – вдруг спросила Клара Альфредовна.

Она старалась оттянуть этот момент, хотя уже давно желала задать именно этот вопрос. Следовало понять – есть ли хоть что-то в Марьяне, за что можно зацепиться.

— У меня нет родителей. Точнее, они есть у каждого человека, конечно, но я не знаю своих. Я выросла в детском доме, не знаю, кем были люди, что родили меня.

Клара Альфредовна прикусила язык, чтобы не выдать свои эмоции сразу. По лицу женщины поползли багровые пятна. Она покосилась на сына, думая, как тому вообще пришло в голову выбирать себе именно такую девчонку!.. Понимая, что должна в таком деле проявить деликатность, чтобы не оттолкнуть от себя сына, женщина старалась быть мягкой с Марьяной. Она спросила, какие у молодых планы на будущее, а когда услышала от Артура, что он собирается жениться, едва ли не поперхнулась глотком минеральной воды.

— Хорошо, раз вы уже всё решили. О свадьбе можете не беспокоиться. Марьяна, я выберу для тебя самое лучшее платье и всё подготовлю для вас. Вам даже думать об этом не нужно.

Артур довольно улыбнулся, но вот Марьяна его восторга не разделяла. Свадьба была единственным из долгосрочных планов, о чём задумывалась Марьяна. Она хотела выбрать платье сама, подготовить украшения. Она желала, чтобы этот день был сказочным, тем самым, что запомнится надолго.

— Вам тоже не нужно беспокоиться. Это ведь будет наша с Артуром свадьба. Я сама хочу выбрать своё платье и украшения. К тому уже у меня есть несколько вариантов на примете, — ответила Марьяна, стараясь держать голос так, чтобы он звучал ровно, не выдавая дрожи.

— Как это сама? Нет. Так дело не пойдёт. Так как мой сын женится один раз в жизни, то именно его мать и должна обо всём позаботиться – это даже не будет обсуждаться.

— Но…

Артур легонько толкнул Марьяну и покачал головой, давая ей знак, что спорить бесполезно, и она должна прислушаться. Провожая девушку до остановки, Артур строго посмотрел на неё. В его взгляде впервые за все месяцы отношений появилось осуждение.

— Я сделала что-то не так? – спросила Марьяна, чувствуя, как давит образовавшееся между ними напряжение.

— Неужели сама не догадываешься? Было очень глупо с твоей стороны спорить с моей мамой. Мы с ней давно договорились, что каждую деталь моей свадьбы будет подбирать она. Это нормально. Зачем цепляться до таких мелочей?

— Но почему именно она? Это ведь не только твоя свадьба. Она и моя тоже. Я хотела бы сама выбрать себе свадебное платье. Твоя мама верно подметила – свадьба один раз в жизни. Даже если она хочет заниматься всем остальным, то платье…

— Не смей перечить моей маме! – впервые повысил на девушку голос Артур. – Я всегда займу её сторону! Если она хочет выбрать тебе платье, пусть выбирает! Ты даже в таких мелочах уступить не можешь, как же ты планируешь выстраивать с ней хорошие отношения?

Сердце кольнуло да так больно, что Марьяна едва сдержала протяжный стон, едва не сорвавшийся с губ.

— Это как-то несправедливо, — тихонько прошептала женщина.

— Как есть. Мама навсегда останется самой главной женщиной в моей жизни, и тебе придётся смириться с этим, если ты действительно хочешь стать моей женой.

Глядя на Артура, показавшегося ей незнакомым в это мгновение, Марьяна задумалась – а хочет ли она? Если в столь малом он уже занял сторону своей матери, то она в итоге превратится в его доме в рабыню, которой будет помыкать свекровь. Обида пустила в сердце семя сомнения. В голове то и дело вспыхивали воспоминания разговоров с коллегами. Может, они были правы? Артур действительно слишком сильно зависел от мнения своей матери. В его жизни было место лишь для одной женщины, а вторая должна была стать едва заметной тенью. Нет!.. Такой жизни Марьяна не хотела. Пусть она и любила Артура, но полностью жертвовать собственным мнением и своими интересами ради него не могла. Потеряв себя в браке, Марьяна могла утратить всякий смысл к дальнейшему существованию. Нельзя было отдавать всю себя без остатка отношениям, что могли закончиться, оставив после себя горькое разочарование.

Раздумывая над будущим, Марьяна решила, что должна серьёзно поговорить с Артуром. Она не хотела ставить его перед выбором, но должна была донести свою позицию, объяснить ему, что в отношениях двое должны идти на уступки друг другу и одинаково ценить мнение другого.

— Я слышать ничего об этом не хочу. Уже сказал своё мнение. Мама должна стать для тебя авторитетом. Только в этом случае между нами будут крепкие отношения. Только так мы будем счастливой парой.

— А если я не смогу этого сделать?

— Тогда нет смысла думать о свадьбе. Пока ты не согласишься принять мою маму и её мнение как единственное верное, нам лучше повременить с браком. Будем продолжать встречаться, как раньше.

— Нет. Не будем, — уверенно заявила Марьяна. – Не вижу смысла растрачивать свою молодость на отношения, которые непременно закончатся однажды.

— Что ты такое говоришь? – Артур вспылил. Он хотел схватить Марьяну, но она отшатнулась от него и посмотрела, как на совершенно чужого человека.

— Это конец, Артур. Если я не буду дорога тебе так же, как твоя мама, и ты не будешь считаться с моим мнением, принимая лишь её сторону, то наши пути расходятся. Прямо сейчас.

Артур был вынужден отпустить Марьяну, чему не могла нарадоваться Клара Альфредовна. Именно этого желала добиться женщина, когда выставила такое условие. Если бы она надавила на сына, показала недовольство его выбором, всё могло сложиться иначе, но он наглядно увидел, что они с Марьяной не подходят друг другу.

После расставания тяжело было работать в одной компании, делая вид, словно они не знакомы, но приходилось. Марьяна не хотела из-за неудачной любви терять место в престижной компании, а Артур… он чувствовал себя правым, надеялся, что однажды сможет доказать это девушке, и тогда она вернётся к нему. Но она не вернулась. Через полтора года у Марьяны начались новые отношения с бывшим однокурсником, вернувшимся из-за границы. Она вновь почувствовала себя счастливой. В этот раз это чувство не было приправлено горькими нотками фальши, ведь его родители поддерживали будущую невестку и всегда в спорных моментах занимали её сторону. Артуру сложно было смириться с потерей. Он был уверен в себе, считал, что никуда Марьяна не денется и снова вернётся к нему, но не сложилось. Мужчина не понимал, как ловко им манипулировала мать, чтобы не испортить идеальные, как ей казалось, гены. Потеряв свою любовь, он согласился, чтобы Клара Альфредовна выбрала невесту за него, а женщина радовалась, представляя, какие идеальные внуки у неё появятся. Вот только не понимал она главного – сын не породистое животное для разведения… и счастлив по-настоящему он теперь уже вряд ли когда-нибудь будет.