Надо Знать

Агафью так никто и не прибрал к рукам. Ну а кому она была нужна — такая незавершённая? Вроде лицо у неё было ничего, даже миловидным считалось, да вот ростом не вышла — чуть больше метра с небольшим. А главное — худющая, как ветка ивы. Сухопарая, почти детская фигура — ну какая из неё хозяйка?

Парни заглядывались на её личико, а вот звать замуж побаивались: мало ли что ночью придавишь — потом ещё перед старостой отвечать. Пролетело время, годы ушли вдаль, будто быстрые тропинки среди берёз и сосен. Старожилы порой задумчиво смотрели на эти деревья и дивились: какие же они вымахали за годы! А им уже не расти — место себе на кладбище выбирать пора. Вот так быстро проходит жизнь — словно песок сквозь пальцы.

 

Так и прожила Агафья всю жизнь одна. Постарела, сморщилась, но осталась всё такой же миниатюрной и хрупкой. Время не согнуло её — держалась она прямо, шагала легко, почти бегом. Иногда глянешь со спины — и впрямь девчонка летит. Но стоит обернуться, как видишь лицо — морщинистое, сухое, как выжатая тряпка. Однако глаза — добрые, светлые, с какой-то детской доверчивостью. Улыбалась всегда, здоровалась со всеми.

Ещё до тридцати ей дали прозвище — Бобыль-девка. Не в обиду, конечно — просто так прилепилось. Сначала звали так за глаза, потом молодёжь привыкла называть просто «Бобылиха». И правда, какая из неё девка? Разве что походкой да фигурой.

Жила она в домике на окраине деревни, в стороне от всех. Раньше там было тихо, но с годами кладбище разрослось и подступило почти вплотную. Прохожие встречались редко — кто на огороды, кто за ягодами или грибами. Сидела Бобылиха на покосившейся лавочке у забора, улыбалась каждому путнику.

— Не страшно тебе тут одной жить, бабушка? — спрашивали порой.

— Нет, милок, мне с покойниками спокойней. Они ведь никого не обидят. А чужой сюда и не сунется.

Дом её старел вместе с хозяйкой. Без мужских рук — ни крышу поправить, ни ставни починить. Изба перекосилась, потемнела, готова была завалиться набок. В старости Бобылиха стала часто ходить по соседям — то к одной, то к другой. Больше слушала, чем говорила, но все понимали — ей просто хочется быть рядом с людьми.

Любила она и вечёрки. Придет к дому, где молодёжь собралась, станет на пороге и стоит весь вечер, улыбается, радуется, что её не прогоняют. Молодёжи было не жалко — пусть старушка радуется.

Но со временем заметили люди: Агафья показывается только вечером. Днём её давно никто не видел. Не горят у неё окна, зимой нет дыма над трубой, двор зарос травой — раньше хоть тропинка была, а теперь — луг. Говорили, судачили, да и забыли — своих дел хватает.

В этой же деревне жил Ефимка — парень удалой. Красавец, весельчак, заводила. Где гулянка — там он первый, где пляска — он в центре, где девки — он первый ухажёр. Петухи прятались, когда он выходил на улицу, женщины хихикали, мужики, хоть и ворчали, всё равно одобряли: парень, конечно, шальной, но добрый душой.

Как пустится в пляс — ноги только свистят! Гармонист Трофим подмигивал: «Да тебя бы в цирк — медведя в могилу загонишь!» А Ефимка только сильнее отбивался, пыль столбом, девки визжат, мужики головами качают: «Ну и номер!»

Правда, где Ефимка — там и приключения. То квас у старосты расплескает, то с печи прыгнет, то на ярмарке с цыганами передерётся. Однажды так кулаком по столу ударил, что щи в потолок взлетели, а ложки разлетелись по всей избе. Везде, где шум — там и он.

Девки тоже не знали покоя: то под окном запоёт, то вёдра перевернёт — и убежит смеясь. Но втихую рады — такой лихой парень, хоть и беспокойный.

Так и жил Ефимка — в танцах, драках и ухаживаниях. Но однажды встретился он с Агафьей Бобылихой — и эта встреча круто изменила его беззаботную жизнь.

Как-то на одном из вечерков у Коровиных заговорили о покойниках. Старик Никифор, с редкими зубами и бородой клином, рассказывал страшные истории: мол, бродят мертвецы по ночам, стучат в окна, воют в трубах. Девушки испуганно жались друг к другу, парни крестились и плевали через плечо — мало ли чего накаркать…

А Ефимка, ни капли не смущаясь, развалился на лавке и фыркнул:

— Да ладно вам, чего вы? Какие ещё покойники? Хоть сейчас на кладбище — мне не страшно!

Все ахнули. Бабы перекрестились и зашептались: «Ой, Ефимушка, не зазнавайся, грех это!» А дед Никифор, прищурившись, подначил:

— Ну тогда докажи, удалец. Сбегай до старой мельницы, что за погостом. Там, говорят, по ночам чёрный пес с огненными глазами шастает. Кто его увидит — три дня не проживёт. Решишься?

Мужики заёрзали, кто-то даже откашлялся нервно. А Ефимка лишь носом фыркнул, набекрень надел шапку и громко гаркнул:

— Да мне хоть десять таких собак — всех за хвост свяжу! Ждите тут, я скоро вернусь — и не один! И бабу Агафью провожу, пусть не боязно ей будет.

Он обернулся к Бобылихе, что стояла в дверях и сияла улыбкой:

 

— Пойдёте со мной, баба Агафья?

Старушка радостно закивала, глаза светились от неожиданного внимания.

Так и тронулись они в путь — Ефимка, разыгрывающий героя, и Бобылиха, вся в складках и платочке. Он бодро шагал, ноги задирал, но краем глаза всё поглядывал в темноту — не мелькнёт ли где зверь с огненными глазами? Но вокруг было тихо — только сверчки стрекотали и ветер шуршал листвой.

— Ну что, бабка, — бросил он бодро, — вижу, я тебе кавалер так себе, а? В твои-то годы таких не встречали?

— Ох, встречались, родимый, — прошелестела Агафья, — да не такие уж и дураки, как ты.

Ефимка фыркнул, но виду не подал. А тут уже показалась её изба — кособокая, с покосившимся крыльцом и ставнями, что чуть держались на петлях.

— Заходи, касатик, — прошептала Бобылиха, — не брезгуй убогим домом.

Ефимка сглотнул. Ноги сами притормозили. Но отступать — это уже позор.

— Да я хоть в ад зайду! — выкрикнул он, больше для себя, чем для неё.

Взбежал на крыльцо — скрип-скрип. Дверь не заперта, сама приоткрылась — тоже скрип. Перешагнул порог…

— Там, у скамьи, лежит лучина и спички, — донеслось сзади, — зажги, родной.

Ефимка застыл. В доме — темень, как в погребе. Только лучина потрескивает да сквозняк свистит в щелях. А на печи лежит… та самая Агафья, только уже не живая. Лицо сухое, как пергамент, руки сложены на груди, тело — костлявое, будто давно истлело, но не тронуто временем.

Обернулся — позади никого. Только тень от огня скользит по стене.

«Вот тебе и кавалер…» — мелькнуло у него в голове, и впервые он перекрестился дрожащей рукой.

Но Ефимка, хоть и шальной, душой был доброй. Стоит, голову задрал, думает:

«Неспроста она меня сюда привела. Другой бы убежал, а я… я не трус. Божья душа, ей покоя хочется. Значит, надо помочь.»

Плюнул через плечо, поправил пояс и решительно направился к печи.

«Ну, бабка Агафья, — мысленно обратился он к покойнице, — коли я тебе нужен — скажи, чего желаешь. А то я, хоть и лихой, не поп, не умею отпевать. По-простому хоронить буду — прости уж.»

Снял с гвоздя старое покрывало, бережно завернул в него Бобылиху — лёгкая, как сухой хворост! — и вынес на крыльцо. Лунный свет мягко осветил её морщинистое лицо.

 

«Сейчас, бабка, дом тебе настоящий сделаю», — пробормотал он.

Засучил рукава, нашёл доски во дворе — кое-какие ещё крепкие. Топором орудовал ловко — щепки летели во все стороны. К утру гроб стоял — не краса, но прочный, от души сделанный.

Как солнце встало, соседи повылазили. Увидели Ефимку, весь в поту, с топором — глазам не поверили.

— Что ты творишь? — закричали.

— Бобылиху хороню, — просто ответил он. — Кто поможет — добро пожаловать, кто нет — не мешайте.

Мужики переглянулись — и за лопаты. К полудню могила готова. Гроб опустили, кто-то начал «Со святыми упокой», кто просто крестился.

Когда земля покрыла могилу, Ефимка громко сказал:

— Ну, бабка Агафья, теперь спи спокойно. А я в церковь схожу, пожалуй.

И впервые в жизни — пошёл ставить свечку.

С той ночи Ефимка будто подменили. Где раньше был первым в пляс — теперь от гулянок отнекивается: «Дела, хозяйство». Где дрался — теперь сам разнимает: «Бросьте, дураки, грех это!» А девки? Раньше за ним ходили, как за хлебом, а теперь и подступиться боются — смотрит на них, как на родных.

Деревня ахала, шепталась: «Не иначе, бабка Агафья его с того света наставила!» А Ефимка лишь молча крестился и всё чаще направлял ноги к церкви.

А через год, в день поминовения Агафьи, объявил он на сходке:

— Братья, прощайте. Ухожу в Никольский монастырь — душу спасать.

Такого и представить никто не мог! Мужики остолбенели, бабы руками всплеснули: «Неужто ты, Ефимка? С ума сошёл?»

А он, глядя куда-то вдаль, тихо ответил:

— Родители двадцать лет меня учили — не выучили. А бабка Агафья… за одну ночь всё понятно сделала.

И ушёл. Без гармони, без песен — в простой рубахе, с котомкой за плечами.

А в деревне потом долго говорили, будто в ночь его ухода видели у старой мельницы не чёрного пса с огненными глазами, а две тени: высокую, в монашеской рясе с посохом… и маленькую, хрупкую старушку, которая кивала ему вслед, как будто говорила:
— Вот и славно, родимый. Вот и славно…

Когда Тамара Владимировна протянула мне руку с требованием отдать всю зарплату, я поняла – война объявлена. В её глазах горел огонь собственничества, а за спиной маячил силуэт моего мужа Максима, готового встать на сторону мамочки. Но она не знала, с кем связалась. Десять лет самостоятельной жизни закалили меня не хуже стали.

Мой путь к независимости начался в четырнадцать. Не от нужды – родители обеспечивали семью достойно, но внутренний огонь требовал действий. Хотелось почувствовать вкус заработанных денег, ощутить собственную значимость. Листовки на морозе, сладкая вата в парке, смены в пансионате, продажи в обувном магазине – каждая копейка давалась трудом, каждый рубль был наградой за упорство.

 

Школьные годы пролетели в постоянном движении. Пока сверстники зависали в социальных сетях, я осваивала искусство общения с клиентами. Опыт показал – у меня талант к продажам. Слова находили дорогу к сердцам покупателей, а результаты говорили сами за себя.

Поступив в университет, сразу устроилась стажёром в рекламное агентство. Теория переплеталась с практикой, знания превращались в навыки. Карьерная лестница манила своими ступенями, и я поднималась всё выше. К двадцати четырём годам доход позволял жить комфортно и помогать близким.

Родители принимали мою помощь с трудом. Они хотели видеть меня самостоятельной, способной управлять финансами. Когда они отказывались от денег, я находила окольные пути – дорогие подарки, оплата того, что они не могли себе позволить.

— Зачем такие траты, доченька? Телевизор ещё работает, — сопротивлялся отец очередному сюрпризу.

— Пап, помнишь, как ты ругаешься, когда он глючит во время футбола? Теперь можешь даже записывать матчи и смотреть потом, не пропуская ни минуты, — убеждала я.

— Что мы такого сделали, чтобы заслужить такую дочь? — отец обнимал меня крепко, а я смеялась от счастья.

— Мам, теперь и ты сможешь записывать любимые сериалы. Плюс я подключила несколько онлайн-кинотеатров, подписку буду оплачивать сама, и никаких споров! Смотрите что хотите на новом телевизоре.

Радость родителей стоила любых денег. Их смущение лишь подтверждало правильность поступка – они дали мне возможность достичь успеха, теперь моя очередь заботиться о них.

Максим появился в моей жизни два года назад на университетском мероприятии. Пока я пыталась сосредоточиться на докладе, он непрерывно комментировал происходящее. Его замечания порой были настолько остроумными, что я не могла сдержать смех. После он каким-то чудом выпросил мой номер и названивал, пока я не согласилась на свидание.

Тогда романтика казалась помехой карьере. Хотелось учиться, расти профессионально, покорять новые высоты. Но отношения крепли незаметно, и через год Максим сделал предложение. Я сказала «да», и мы сняли небольшую квартирку. Любовь была скорее привязанностью, но я думала – этого достаточно.

Совместная жизнь открыла глаза на правду. Если я была трудоголиком, то муж оказался полной противоположностью. Работа у него была, но годами он топтался на одном месте, не стремясь к развитию. Основной доход в семью приносила я, что меня категорически не устраивало.

Хуже всего было то, как легко Максим просил деньги у матери. В двадцать четыре года постоянно бегать к маме за подачками казалось мне унизительным. Мы были отдельной семьёй, но вели себя как дети.

— Макс, завтра платёж за квартиру. Деньги отложил? — с надеждой спрашивала я.

— Блин, забыл совсем, — виновато усмехался супруг.

— У тебя что, денег нет? — раздражение накатывало волной.

— Не переживай, попрошу у мамы, она всегда поможет, — беззаботно отвечал он.

— До каких пор можно просить у родителей? Тебе двадцать четыре, у тебя семья, жена. Пора взрослеть и нести ответственность. Ты же несколько лет сидишь на одной должности, мог бы попросить повышение.

— Не хочу повышения, там пахать придётся как проклятому. Дома меня видеть не будешь вообще. Забудешь, как выгляжу.

— Не драматизируй. Тебе правда нравится изо дня в день заниматься одним и тем же?

— Меня всё устраивает полностью.

— Отлично. Значит, я и дальше буду вкладывать в наш бюджет больше тебя?

— Хватит, Лена. Сам разберусь. Не надо меня унижать этими разговорами о деньгах.

Меня бесило содержать мужа. Обычно всё наоборот. Я не хотела жить на шее у супруга, но желала, чтобы мужчина вносил в семью больший вклад. Иначе чувствовала себя мужиком в отношениях, а не женщиной.

 

Из-за постоянных просьб Максима к матери Тамара Владимировна решила, что имеет право лезть в нашу личную жизнь и контролировать расходы.

— Лена, зачем вам робот-пылесос? Тратишь деньги на ненужную ерунду, — отчитывала меня свекровь.

— Тамара Владимировна, полы нужно убирать ежедневно, они быстро пачкаются. Особенно когда Максим ходит в уличной обуви по всей квартире. Никак не могу его отучить. А драить полы каждый день мне надоело. Проще пылесосом пройти пару раз, хотя бы пыль уберётся.

— Выдумала тоже, полы мыть не хочет. Все нормальные люди так живут – каждый день моют полы.

— А я не хочу. Если могу купить пылесос, куплю.

— Просто деньги на ветер. Максим хоть умеет правильно тратить, я его научила. А ты, я вижу, совершенно не разбираешься в ведении бюджета.

— Я работаю с четырнадцати лет, Тамара Владимировна. Умею обращаться с деньгами, а вот ваш сын как раз не умеет.

— Не выдумывай. Если сын просит у меня денег, я знаю – он покупает необходимое. Продукты, например, всегда он приобретает.

— Конечно, пельмени и майонез – вот его продукты. Остальное уходит на его прихоти, а не на семейные нужды.

— Будешь спорить со мной, пожалеешь. Не умничай и послушай меня. Я прожила вдвое больше тебя и знаю жизнь лучше.

Бессмысленные споры со свекровью продолжались. Когда надоело, я просто кивала, а делала по-своему.

— Зачем нам этот пылесос, Лен? И без него прекрасно жили, — ворчал Максим.

— Если перестанешь таскать грязь по квартире и сам будешь мыть полы, не проблема. Тогда не будем покупать пылесос, — предложила я.

— Господи, не так уж грязно у нас, — поцокал языком муж.

— Это ты привык к беспорядку. А я нет.

— Тогда покупай на свои деньги, у меня нет, а мама не даст. И я с ней согласен – затея сомнительная.

Я могла послушаться их, но это противоречило моей натуре. Купила пылесос за собственные деньги и радовалась покупке.

Свекровь доставала не только финансовыми вопросами, но и бытом. Поскольку я много работала, иногда оставляла квартиру неубранной. Например, если завтра выходной. Максим же, не спросив, дал матери ключи, и она могла явиться без предупреждения, даже в наше отсутствие.

— Добро пожаловать, Тамара Владимировна, что привело? — ехидно поздоровалась я со свекровью, вернувшись с работы.

— Что за бедлам у вас, Лена! Это просто ужас! — причитала свекровь.

— А вы не обращайте внимания.

— Как не обращать? Куда ни глянь – сплошная грязь. Знаешь поговорку подходящую?

«Грязь везде грязь найдёт» — подумала я, но промолчала.

— Нет, не знаю, расскажите.

— В грязи живёт – в грязи и сидит.

— Запомню на будущее.

— Ты бы не ёрничала, а послушала. Посуда немытая, полы грязные, хоть и купила тот злополучный пылесос, вещи разбросаны. Муж голодный ходит. Ты вообще готовишь иногда?

— Кстати, есть хочется, — появился из комнаты муж. — И постирать нужно.

— Максим, когда с работы пришёл? — поинтересовалась я.

— Часа три назад.

— И не мог всё это сделать сам? Руки на месте, интернет под рукой. Мог бы позвонить.

— Лена, вообще-то это твои прямые обязанности как хозяйки! А ты, видно, хозяйка никудышная, — вмешалась Тамара Владимировна.

— Мам, мы в последнее время одними макаронами питаемся, потому что у Лены нет времени готовить. Она постоянно на работе, — жаловался Максим.

— Сынок, буду приносить тебе еду, только не сиди голодным, — нежно проговорила свекровь.

— Прекрасное решение! — притворилась я.

— А тебе, Лена, должно быть стыдно за такое поведение. Никчёмная ты хозяйка и супруга.

Я не собиралась поддаваться на провокации свекрови, хотя слова ранили. Но больше всего возмущало, как муж встаёт на сторону матери, не защищая меня. Всё чаще думала о том, с кем связала судьбу.

Однажды произошло то, что окончательно ошеломило меня. Я не ожидала, что наглость свекрови достигнет таких высот.

Мы с Максимом сидели на кухне за ужином, когда услышали, как открывается дверь.

«Что теперь?» — подумала я, поняв, что свекровь опять явилась без разрешения.

— Привет, мам, заходи, мы как раз ужинаем. Тебе что-нибудь дать? — радушно встретил мать Максим.

 

«Хотя я готовила на двоих» — возмутилась я мысленно.

— Лена, повернись и внимательно выслушай, — начала командовать свекровь.

Я закатила глаза, пока она не видела, повернулась и изобразила улыбку.

— Здравствуйте, слушаю вас, Тамара Владимировна.

— Теперь ты будешь передавать зарплату мне. Вижу, как вы тут плохо справляетесь, плюс ты абсолютно не умеешь распоряжаться семейным бюджетом. Поэтому беру эту обязанность на себя, — жёстко и ясно заявила свекровь.

— Простите, что вы сказали? — опешила я.

— Из своего аванса возьми пятьсот рублей на дорогу, оставшееся переведи мне на карту — заявила свекровь

— Вы серьёзно? — в горле встал ком от неожиданности.

— Совершенно. Буду контролировать ваши финансы, сколько получаете и сколько тратите. Буду выделять только на необходимое: аренду жилья, продукты и проезд. Научу тебя правильно распоряжаться семейным бюджетом. Когда получаешь зарплату?

— Ничего я вам не отдам, даже не мечтайте, — резко отказала я.

— Ты что, глухая, Лена? Совсем ничего не понимаешь? Я ради вас стараюсь, ради вашей семьи, а ты, неблагодарная, ещё спорить будешь?

— Буду, потому что это абсурд. Вы выдумали, что я не умею обращаться с деньгами, а сами не замечаете, что не умеет этого ваш сын. Я упорно работаю, всё оплачиваю сама, включая квартиру, потому что Максим не может просто попросить повышение, чтобы хоть как-то участвовать в семейном бюджете. И вместо того чтобы учить сына, вы учите меня.

— Не спорь с моей матерью, Лена! Она лучше знает, как правильно тратить деньги. Я трачу только на нужное. И не надо врать, что я ничего в семью не вношу. У меня есть зарплата, и я участвую в оплате квартиры, покупаю продукты. Ты всё преувеличиваешь.

— Да неужели? В прошлый раз, когда надо было платить за квартиру, ты попросил у мамы деньги, и где они? Правильно, потрачены на твой новый компьютер. И мне, и ей соврал, — я еле сдерживала ярость.

— Значит так, Елена. Либо делаешь, как сказала моя мама, либо я ухожу от тебя. Останешься здесь совершенно одна и без моей поддержки! — муж поставил ультиматум.

— Какой поддержки? От тебя её никакой нет. А знаешь что, уходи, — зло ухмыльнулась я. — Без лишних трат даже больше денег останется и меньше нервов.

— Ты что о себе возомнила?! — не унималась свекровь. — Решила развестись с моим сыном из-за каких-то денег? Это он первый должен развестись с тобой!

— Да пожалуйста! Можете прямо сейчас собрать вещи своего сынка и забрать его на попечение. Буду только рада!

Тамара Владимировна ещё что-то бормотала, а я взяла яблоко и стала его есть, смотря прямо на мужа и свекровь. Максим разозлился и тяжёлыми шагами направился в комнату собирать вещи. Он не забыл взять даже средство для мытья посуды и полочку из ванной, которые лично покупал.

— Может, заберёшь ещё туалетную бумагу? — нервно смеялась я, наблюдая жалкую сцену.

Максим с матерью покинули мою квартиру, осыпав меня разнообразными оскорблениями. А я стояла, кивала и улыбалась, якобы соглашаясь с их словами, и торопилась закрыть за ними дверь.

Мне нисколько не было жаль, что муж решил уйти. Я была счастлива избавиться от этой семейки. Поняла, что главным дармоедом в нашей семье был именно супруг, который не умел разумно тратить деньги. А одной мне было намного проще и лучше – на всё хватало и денег, и времени.

– Сынок! – воскликнула Вера Антоновна, вдруг замерев на пороге своей квартиры. Её глаза расширились от изумления и счастья, руки взметнулись вверх, словно птицы, готовые к полёту. Она бросилась к сыну, который только что вошёл, оставив дверь слегка приоткрытой, будто не веря собственным глазам. – Как же ты меня напугал! Почему не сказал? Я думала, тебе ещё целых полгода томиться за решёткой! А адвокат вообще молчал как партизан!

Мать не могла удержаться — она обхватила его лицо ладонями, гладила волосы, щеки, плечи, будто проверяя, настоящий ли он, живой или ей снова мерещится в кошмарных снах. Его тело стало худым, угловатым, будто бы годы заключения вытянули из него силы и молодость. Но взгляд… взгляд оставался прежним — ясным, прямым, мужественным.

 

– Илюшенька, родной мой сердцу… Какое же это счастье! – всхлипывала она, голос дрожал, переполненный эмоциями, которые долгие годы ждали выхода.

– Мам, ну что ты опять, – попытался успокоить её Илья, крепко прижав к себе и поцеловав в мокрую от слёз щеку. – Всё уже позади. Я дома. А насчёт адвоката… Я сам просил его помолчать. Хотел сюрприз устроить.

– Ох, ну и шалопай ты всё-таки, – покачала головой Вера Антоновна, но уже начала суетиться: – Нужно тебя накормить, согреть, да так, чтобы ты забыл, каково это — есть из алюминиевой миски под строгим оком надзирателя.

Она попыталась было скрыться на кухню, но Илья мягко, но уверенно остановил её, встав между собой и дверью.

– Постой, мам. Что-то ты не то говоришь. Ты ведь хочешь что-то скрыть. Что случилось?

Вера Антоновна опустила глаза, и в этом движении крылось столько невысказанных слов, что Илья сразу понял — новости плохие.

– Лерка твоя… – прошептала она, как будто произнеся имя было больнее, чем сказать правду. – Ушла, как только ты оказался за решёткой. Вот какова она…

Её виноватый взгляд, сбитое дыхание, вся поза — всё это говорило о многом. Но Илья давно знал ответ. Он ни разу не видел её на свиданиях, ни одного письма, ни одного звонка. Она исчезла без следа.

– Да уж, я этого ожидал, – горько усмехнулся он. – Ни разу ведь не навестила. Бог ей судья.

– Верно, – коротко согласилась Вера Антоновна и, чтобы отвлечь себя от грустных мыслей, направилась на кухню. – Пойду, постараюсь приготовить что-нибудь вкусное.

– Мамуль, – окликнул её Илья, снова обняв. – А я сначала в ванную хочу. Мечтал об этом все полтора года. Хочу расслабиться, очиститься, забыть этот запах казённого мыла.

– Конечно, сынок, иди, – кивнула она, смахнув слёзы. – Я даже пену с кедровым маслом купила, будто знала, что сегодня ты вернёшься.

Лежа в тёплой воде, Илья закрыл глаза и медленно погрузился в воспоминания. Аромат кедра щекотал ноздри, пузырьки пены играли на коже, как давние поцелуи любимой женщины. Они с Лерой поженились, когда ей было всего двадцать два, но тогда казалось, что она повидала в жизни больше, чем большинство людей за всю жизнь. Умная, собранная, с пронзительным взглядом и холодной улыбкой, она была загадкой, которую он так и не разгадал.

После свадьбы они поселились у него дома — трёхкомнатная квартира, где одна комната принадлежала матери, другая — им, молодожёнам. Илья обещал, что скоро начнёт работать, заработает, и они переедут. Но время шло, а обстоятельства всё чаще становились против них.

В день третьей годовщины свадьбы они решили отметить скромно, но всё пошло не так. Лера немного перебрала, кто-то предложил проводить друга, и она, смеясь, потянула Илью за собой.

– Пойдём, Илюша, развеемся! – звенела её весёлая интонация, но в тот вечер воздух был плотным, как будто чувствовал надвигающуюся беду.

Илья согласился, хотя внутри него возникло беспокойство. Даже мать, обычно сдержанная, предостерегла:

– Сынок, может, не стоит? У меня душа не на месте.

– Ну что ты, мам, мы быстро, – отмахнулся он, не зная, что эта ночь изменит всё.

На улице было темно, лето клонилось к осени, и по тротуарам шли компании, напившиеся до красноты. Кто-то кричал, смеялся, другие просто спешили домой. Лера, выпив, случайно задела компанию парней, крикнув что-то резкое и обидное.

– Пошёл вон, недоделанный! – выкрикнула она в ответ на чей-то вызывающий взгляд.

– За свои слова ответишь! – крикнул один из парней и, не обращая внимания на Илью, потянул Леру к себе.

Илья среагировал мгновенно. Он схватил Леру за руку, а потом ударил того, кто осмелился к ней прикоснуться. Парень упал как подкошенный. Кто-то бросился к нему, кто-то побежал за скорой. Но спасти его не смогли — патологоанатомы установили, что причиной смерти стала аневризма, которая могла лопнуть даже от чиха.

Но семья погибшего была влиятельной. Илья получил срок — за превышение пределов самообороны и убийство по неосторожности. Вера Антоновна, хоть и имела связи, ничего не смогла сделать. Судья решил, что нужно примерно наказать, чтобы другим неповадно было.

– Илюша, ты там не утонул? – раздался голос матери сквозь дверь ванной комнаты.

– Нет, мам, сейчас выхожу, – ответил он, открывая кран с горячей водой, чтобы снова согреться.

За столом его ждало истинное угощение — тушеная капуста, домашняя гречка, маринованные огурчики, пирог с рыбой. Всё было таким знакомым, родным, таким необходимым после долгих месяцев однообразной пищи.

– Как вкусно пахнет! – Илья закрыл глаза, вдыхая аромат. – Я так соскучился по этому!

– Ешь, ешь, – улыбнулась Вера Антоновна. – А я сбегаю в магазин — хлеб кончился, и яиц надо купить на завтра. Ты ведь любишь омлет?

Илья, набрав рот еды, радостно закивал и рассмеялся.

Магазин находился буквально за углом — шаговая доступность была единственной радостью района. Вера Антоновна покупала продукты, затем направилась к киоску, где всегда продавал азербайджанец Ахмет — он знал её с детства, а теперь рад встрече с её сыном.

– Как давно вас не было видно! – обрадовался Ахмет. – Как дела? Как ваш сын?

– Здравствуйте, Ахмет, – тепло ответила Вера Антоновна. – Илья вернулся. Выпустили его. Принесите мне яблоки — самые сочные, самые вкусные. Для сына.

 

Ахмет щедро насыпал в пакет яблок, как будто хотел этим показать своё участие.

Но вдруг за подол её платья потянула маленькая девочка — лет пяти-шести, в потёртом платьице, с грязными щёчками и огромными глазами.

– Бабушка, вам телевизор не нужен? Мне деньги нужны на лекарства для мамы…

– А где твои родители? – огляделась Вера Антоновна, но рядом никого не было.

– Мама дома, болеет, – тихо ответила девочка.

– А папа? – нахмурилась женщина.

– Папа умер, – равнодушно произнесла девочка, как будто давно смирилась с этой мыслью.

– Где вы живёте?

– Вон в том доме, – указала девочка на полуразвалившийся деревянный барак.

– Пойдём, посмотрю ваш телевизор, – решила Вера Антоновна.

По пути она узнала, что девочку зовут Настя, что отца она почти не помнила — только моменты, когда он кричал на маму, а та плакала. Дом, куда они пришли, был в ужасном состоянии: покосившийся, облупленный, с фанерой вместо окон.

Поднимаясь по скрипучей лестнице, Настя предупредила:

– Осторожно, здесь ступенька проваливается.

Внутри, несмотря на развал, было чисто и уютно. Вдруг Вера Антоновна застыла. На стене висела фотография — молодой человек, которого она не могла забыть. Это был тот самый парень, из-за которого её сын оказался в тюрьме.

Она медленно перевела взгляд на кровать, где лежала женщина, горячая от лихорадки. Настя подошла к ней, ласково потрогала лоб.

– Опять температура. Тётя-доктор приходила, лекарства выписала, а в аптеке сказали, что денег не хватает, – объяснила девочка. – И я подумала, может, телевизор продать…

— Бедные вы, — произнесла Вера Антоновна с глубокой скорбью в голосе, подходя к женщине на кровати. Её ладонь мягко коснулась горячего лба больной, и лицо матери исказилось от боли. — Где рецепт от доктора?

Настя молча протянула листок бумаги, испещрённый неразборчивыми каракулями, словно написанный в спешке или под давлением.

— А еда у вас есть? — внезапно спросила Вера Антоновна, оглядывая пустые полки и шкафчики.

Девочка опустила глаза, по-взрослому вздохнула:

— Я вчера всё доела… А мама только воду пьёт.

— Возьми яблоки, поешь, силы собери, аппетит разгони. Я скоро вернусь, обещаю, — сказала Вера Антоновна, аккуратно положив пакет с фруктами на стол.

— Бабушка… мама не умрёт, как папа? — вдруг прошептала Настя, её голос дрожал, будто она задавала этот вопрос уже много ночей подряд.

Вера Антоновна присела перед девочкой, взяв её за руки:

— Конечно, нет, моя хорошая. Зови меня тётей Верой, хорошо? Я теперь рядом буду.

— Хорошо, — ответила Настя, и на её щеках, покрытых дорожками слёз, впервые за долгое время расцвела улыбка — робкая, но живая, как весенний росток сквозь трещины асфальта.

Не теряя ни минуты, Вера Антоновна достала телефон и набрала сына:

— Сынок, у нас ЧП. Нужна твоя помощь. И срочно.

Она коротко описала ситуацию, стараясь говорить чётко и спокойно, чтобы не пугать его раньше времени.

— Жди, — сказал Илья просто и повесил трубку.

Через полчаса они встретились у дома, где жили Катя и Настя. Мать подробно рассказала всё, что видела, чувствовала и поняла. Её сердце, пережившее столько боли из-за сына, снова открылось для сострадания.

— Я зайду в аптеку, а ты — в продуктовый, – предложила Вера Антоновна.

Илья забрал у неё рецепт, внимательно изучил записи и направился в ближайшую аптеку. У прилавка он терпеливо ждал своей очереди, пока фармацевт с любопытством рассматривала бумажку.

— Это от гриппа, — сказала женщина, наморщив лоб. — Почему раньше не пришли?

— Мы только сегодня узнали о больной, – объяснил Илья. – А больше некому было сходить. У вас всё это в наличии?

Аптекарша кивнула и начала выкладывать препараты: парацетамол, противовирусное средство, полоскание для горла, витамины.

 

— Вот это вам уже не нужно, – указала она на один из препаратов. – Его принимают в первые 48 часов после начала заболевания. Не стоит тратить деньги попусту. А вот эти возьмите. Полоскайте горло, проветривайте помещение, пейте побольше тёплого, ешьте лёгкие супы, заваривайте шиповник, компоты с витаминами. Главное — тепло и забота.

— Большое вам спасибо, — сказал Илья, аккуратно укладывая лекарства в сумку.

— Всего вам доброго, – ответила женщина, немного растроганная его серьёзностью и заботой. – Выздоравливайте.

Тем временем Вера Антоновна бродила по торговому залу продуктового магазина, держа в руках почти пустую тележку. Она явно растерялась.

— Мам, ну ты чего? – удивился Илья, подойдя к ней. – Так и будешь ходить с пустой корзиной?

— Да как-то не знаю, что купить, — вздохнула она. – Уже и не помню, что нужно молодой девушке и маленькой девочке.

— Тогда я помогу, — сказал Илья и начал быстро наполнять тележку: сочная курица, свежий картофель, лук, морковь, молоко, хлеб, пряники, конфеты, лимоны, ароматный чёрный и зелёный чай. Он добавил колбасу, сыр, масло и даже пару бутылок минеральной воды.

— А фрукты? – задумался он, потирая подбородок.

— К Ахмету заглянем, – улыбнулась Вера Антоновна. – Там всегда лучшие.

Они купили персики, виноград, яблоки и абрикосы, и вскоре тележка буквально ломилась от еды.

— Ну как же это всё донести? – рассмеялся Илья. – Сейчас машину подгоню.

— Ах, какая женщина! — воскликнул Ахмет, глядя на Вера Антоновну. — Такую и в портрет!

— Согласен, мама богиня, — засмеялся Илья, закидывая пакеты в багажник.

— Ах, какие вы тут романтики! – Вера Антоновна села в машину, улыбаясь, хотя в уголках глаз блестели слёзы.

Когда они вернулись в дом Кати и Насти, хозяйка, заметив их, попыталась сесть, но Вера Антоновна мягко уложила её обратно.

— Лежи, отдыхай. Мы сами управимся.

Пижама Кати была мокрой от пота — температура, кажется, начала спадать. Вера Антоновна осмотрелась:

— Где у вас сменное бельё?

Катя слабо махнула рукой в сторону комода. Илья тактично вышел из комнаты, а мать принялась переодевать больную и менять постельное бельё, будто делала это всю жизнь.

Тем временем Илья занялся кухней. Он заварил чай, поставил вариться картошку, сделал воздушное пюре, достал из бульона курицу, разделил её на аккуратные кусочки, добавил морковь и лук. Всё пахло домом, заботой и надеждой.

— Вы кто? — прохрипела Катя, с трудом открывая глаза.

— Соседи, — улыбнулась Вера Антоновна. — Лежи, не разговаривай. Сейчас всё будет, как надо.

Илья принёс кружку горячего бульона:

— Подождите немного, пусть остынет. А потом по чуть-чуть, глоточек за глоточком.

— Почему вы это делаете? — спросила Катя, глядя на них с недоумением и благодарностью одновременно.

— Вам нужна помощь, а ждать её больше не от кого, — твёрдо ответила Вера Антоновна, проверяя температуру бульона. — Пейте маленькими глотками.

Пока мать ухаживала за Катей, Илья починил ступени на скрипучей лестнице и установил новые перила у входа. Он двигался уверенно, точно знал, что делает и зачем.

— Мамочка, тётя Вера и дядя Илья нам так помогают! — вбежала Настя, сияя от счастья, которое казалось ей чем-то невероятным, почти сказочным.

Катя посмотрела на дочь и почувствовала, как внутри просыпается давно утраченная радость. В последнее время Настя стала слишком серьёзной, слишком взрослой для своих лет. Но сейчас её глаза снова светились детской безмятежностью.

Когда Вера Антоновна и Илья собрались уходить, женщина сказала:

— Завтра обязательно придём. Никуда не денемся.

На следующий день Вера Антоновна поехала по аптекам, собирая необходимые лекарства, а Илья снова навестил Катю и Настю.

— Ну как вы тут? — спросил он, заглянув в холодильник, где еды стало меньше — хороший знак.

— Спасибо, уже намного лучше, — смущённо улыбнулась Катя, прикрываясь одеялом.

Илья перевёл взгляд на фотографию на стене — тот самый человек, который когда-то был причиной его заключения.

— Кто это?

Катя замерла, её лицо стало каменным.

— Это мой бывший муж, — тихо ответила она. — Олег Павлович, по кличке Багор. — Она усмехнулась и продолжила, как будто давняя боль нашла наконец выход: — Я из детдома. После школы пошла учиться на швею. Рядом была автомастерская, там работал Олег. Он стал меня провожать, дарил подарки, говорил красиво. Думала, влюбился. А он предложил руку и сердце. Девчонки из общаги сказали, кто его отец, и я решила — мне повезло. Привёл меня сюда, в эту лачугу, и сказал, что переедем после свадьбы.

Я забеременела, родилась Настя, а он дома почти не появлялся — с друзьями, по пьянкам. Когда Насте исполнилось три года, его убило аневризмой, ударили, говорили. Парня посадили. Отец Олега постарался. Потом узнала, что родители выгнали его из дома, денег не давали. От мастерской остались только долги и эта развалюха. А после его смерти они пришли ко мне и сказали: «Не жди помощи». Лачугу оставили. Щедрые люди. Только вот кто из-за них сел за решётку…

— Это были вы? — Катя ахнула.

— Да, — признался Илья. — Похоже, судьба решила, что нам с вами ещё доведётся встретиться.

— А ваша жена? — неожиданно спросила Катя.

— Она бросила меня, — спокойно ответил Илья, но в его голосе сквозила горечь. — И, наверное, к лучшему. Иначе бы я никогда не познакомился с такими замечательными людьми. Правда, Настён?

Настя, сидевшая перед телевизором, оторвалась от мультиков и захихикала, мотнув головой.

— Как вы жили эти два года вдвоём? — спросил Илья, подавая Кате чай с лимоном.

— В целом нормально, — пожала плечами Катерина. — Я закончила колледж, шила на дому. Клиенты находились. Настя ходила в садик, пока я не заболела. Как-то резко слегла — даже подготовиться не успела. Доктора моя клиентка вызвала, а Настенька… она тут хозяйничала.

— Натерпелась девочка, — вздохнул Илья. — Но теперь всё позади, правда, Настён?

Та снова кивнула, счастливая, что её не забывают.

С каждым днём Катя становилась сильнее. Илья и Вера Антоновна стали постоянными гостями в этом доме. Он помогал с ремонтом, покупал вещи, вариантовал супы, играл с Настей. А когда Илья вернулся на прежнюю работу, его встретили с распростёртыми объятиями — таких специалистов ценят. Спустя полгода Катерине выделили небольшую квартиру от государства. Илья добавил свои сбережения, а Вера Антоновна помогла финансово.

— Мам, я верну тебе всё, — пообещал он тогда.

Старую лачугу они продали выгодно — соседи искали место под дачу. А в новую трёхкомнатную квартиру Илья вносил Катю на руках, как невесту. Перед ними шагала в белом платье и бантиках Настя, сияющая, как праздничная ёлка. За ними, взявшись за руки, вошли Вера Антоновна и Ахмет — он, как всегда, улыбался, а она, кажется, впервые за много лет почувствовала себя по-настоящему счастливой.

Этот день стал началом новой жизни.