Надо Знать

Звали его Анатолий Сергеевич Вересов.

Но никто в трёх деревнях, разбросанных по берегам таёжной реки, не называл его по имени-отчеству. Для всех он был Доктор. Просто Доктор. С большой буквы — даже в разговоре слышно было.

Он приехал сюда в шестьдесят восьмом, молодым выпускником мединститута. Сказали: распределение на три года. Отработаешь — и свободен. Он отработал три года. И ещё три. И ещё десять. И ещё двадцать. И остался навсегда.

Фельдшерский пункт, где он принимал, стоял в центральной деревне — в старом бревенчатом доме с печным отоплением. Зимой там было холодно так, что чернила в ручке замерзали. Летом — душно, мухи бились в окна. Но очереди там не заканчивались никогда.

 

 

К нему шли со всего: с давлением, с сердцем, с грыжей, с пьяной дракой, с воспалением лёгких, с застрявшей в горле рыбьей костью. Привозили детей с температурой под сорок. Приводили старух, у которых «в груди жмёт и дышать нечем». Приползали мужики после лесоповала — с топором в ноге, с бревном на плече, с оторванными пальцами. Он принимал всех. Никому не отказывал. Никогда.

А ещё он ходил по вызовам. Пешком.

Машины у него не было. Был старенький велосипед — но на нём по таёжному бездорожью не разъездишь. И Доктор ходил. В дождь. В снег. В мороз под сорок. В распутицу, когда ноги вязли в грязи по колено. Десять километров до одной деревни. Пятнадцать — до другой. Двадцать — до третьей, самой глухой, за рекой.

Он шёл с чемоданчиком в руке — стареньким, потёртым, перевязанным бечёвкой, потому что замок сломался ещё в семидесятых. В этом чемоданчике было всё его хозяйство: фонендоскоп, тонометр, несколько ампул, бинты, йод, валидол. И блокнот. В блокнот он записывал всё: кому какое лекарство, у кого какое давление, кого направить в район, а кого — сразу в область.

Дома у него не было — жил тут же, при фельдшерском пункте, в маленькой комнатке за ширмой. Железная кровать. Стол. Электрическая плитка. Полка с книгами — в основном медицинскими, но были и Чехов, и Куприн, и Пушкин. И фотография жены на стене. Она умерла давно, ещё в восьмидесятых. Детей у них не было. Доктор остался один. Но один он не был — у него были эти три деревни. И все их жители.

Его знали все. И он знал всех.

Знал, что у бабки Марфы давление подскакивает к весне — надо заранее занести таблетки. Знал, что у Петьки-тракториста язва и ему нельзя острого, но он всё равно пьёт, потому что «душа горит». Знал, что у Клавдии из дальней деревни — та, что на отшибе живёт, — астма, и ей надо привозить ингалятор раз в месяц. Знал каждого младенца в округе, потому что сам принимал роды — когда «скорая» из района не успевала, а роженица уже кричала на всю избу.

Однажды зимой, в метель, его вызвали к лесорубу — мужику бревном придавило ногу. Доктор шёл через лес, проваливаясь в снег по пояс. Шёл четыре часа. Пришёл — и два часа оперировал на кухонном столе при свете керосиновой лампы. Ногу спас. Мужик потом плакал, целовал ему руки, совал деньги. Доктор деньги отодвинул.

— Ты, это, — сказал он, — лучше жену не бей. Я видел синяки у неё. Брось это дело. Вот чем отплатишь.

Мужик бросил. Не сразу, но бросил. И потом, когда у него родился второй сын, назвал его Анатолием. В честь Доктора.

Таких случаев были сотни. Тысячи.

Он вытаскивал людей с того света в избах, где не было ни света, ни воды, ни нормальных лекарств. Делал искусственное дыхание рот в рот старухе, которая наглоталась угарного газа от печки. Зашивал раны швейной иглой, потому что хирургических не было. Вправлял вывихи. Принимал роды в лодке, когда женщина не успела до больницы. Выводил детей из приступов крупа — сидел над ними ночами, дыша вместе с ними.

И при этом — зарплата. Копеечная. Лекарства он часто покупал за свой счёт. С пенсионеров денег не брал вообще.

— Я же не частник, — говорил он, когда ему совали мятые купюры. — Я врач. Мне государство платит.

— Да что там государство платит, Анатолий Сергеич! — возмущались люди. — Слезы!

— Ну, слезы — тоже плата, — отвечал он и улыбался.

Улыбка у него была хорошая. Светлая. С прищуром. И глаза — серые, добрые, внимательные. Он смотрел на пациента, и тот сразу успокаивался. Даже если дело было плохо — с ним было не страшно.

В две тысячи десятых в районной администрации заговорили: надо закрывать фельдшерский пункт. Нерентабельно. Три деревни — это не три тысячи человек. Это триста душ. Доктору предложили перевестись в райцентр — там и квартира, и зарплата выше, и условия.

Он отказался.

— А люди как же? — спросил он. — Им до райцентра — пятьдесят вёрст. Зимой дороги нет. Кто их лечить будет?

— Анатолий Сергеич, вам семьдесят лет. Вы на пенсии. Кто вас просит?

— Я сам себя прошу. И они просят.

Он остался. Пункт не закрыли — побоялись народного бунта. Потому что когда пополз слух, что Доктора «сокращают», к зданию администрации пришли люди. Со всех трёх деревень. Стояли молча. Мужчины и женщины, старики и молодые. Не кричали. Просто стояли. И смотрели. Этого хватило.

А потом он умер.

Просто лёг спать и не проснулся. Инфаркт. Обширный. Мгновенный. Врачи говорят — даже не мучился.

 

 

Ему было семьдесят девять лет. Из них пятьдесят два года он проработал здесь — в этих трёх глухих деревнях, у этой реки, среди этой тайги.

В то утро к фельдшерскому пункту пришла женщина с больным ребёнком. Постучалась. Дверь была закрыта. Она подождала. Постучалась ещё. Потом заглянула в окно. И закричала.

Через полчаса вся деревня знала. Через час — вторая. Через два — третья.

Доктора больше нет.

— Как же мы теперь? — спросила старуха, та самая бабка Марфа, которой он каждый апрель приносил таблетки. И заплакала.

Заплакали многие. Даже мужики — те, кто никогда не плакал. Тот самый лесоруб, которому он спас ногу. Ему уже под шестьдесят, у него внуки. Он стоял у дома Доктора, сжимал в руках шапку и молчал. По щекам текли слёзы.

Хоронить решили там же — в центральной деревне, на старом кладбище у реки. Там, где хоронили местных. Доктор давно стал местным. Давно стал своим.

Но тут встал вопрос: кто заплатит? У Доктора не было ни сбережений, ни родственников. Всё, что у него нашлось в комнатке за ширмой: три тысячи рублей в ящике стола, сберкнижка с нулевым балансом, старый чемоданчик, книги и письма — сотни писем от пациентов, которых он спас за полвека.

И тогда люди скинулись сами.

Кто сколько мог. Пенсионеры — по сто рублей. Рабочие с лесопилки — по пятьсот. Фермер, который разбогател на сыроварне, дал двадцать тысяч. Остальное собрали всем миром. Приехали даже из соседнего района — те, кто когда-то жил здесь, а потом перебрался. Услышали — и приехали.

Гроб сделали из хорошей сосны. Местный плотник, дед Филат, работал всю ночь. На крышке вырезал крест. И надпись попросил сделать: «Доктор Анатолий Сергеевич Вересов. Лечил людей. Люди помнят».

Отпевали в церкви. Той самой, что стояла на пригорке. Батюшка сказал проповедь — короткую, но такую, что плакали даже те, кто в церковь не ходил.

— Есть святость явная — в монашестве, в молитве, в затворе. А есть святость скрытая — когда человек каждый день, в дождь и снег, идёт к людям. Не проповедует. Не поучает. А просто лечит. И этим служит Богу. Анатолий Сергеевич был таким человеком. Он нёс свой крест пятьдесят лет. И донёс до конца.

Народу собралось — не сосчитать.

Пришли все. Из трёх деревень. Из райцентра. Приехали даже из области — те, кого он когда-то спас и кто теперь жил далеко. Старухи в тёмных платках. Мужики в старых пиджаках. Дети. Внуки. Правнуки тех, кого он принимал в этом мире своими руками.

Стояли молча. Море голов. Чёрные платки. Седые головы. В руках — цветы: у кого садовые, у кого полевые, у кого просто еловые ветки. Набрали в тайге.

Гроб несли на руках. Менялись каждые сто метров. Каждый хотел пронести. Каждый хотел отдать последний долг.

— Я у него родился, — сказал один мужик. — Он меня принимал. В семьдесят девятом.

— А я сына ему обязана, — сказала женщина. — У меня роды тяжёлые были. Если б не он…

— А меня он из петли вытащил, — сказал третий угрюмо. — В девяносто четвёртом. Я пил тогда. Совсем пропадал. А он пришёл ночью. Выбил дверь. И сказал: давай, Иван, живи. Не смей. У тебя дети.

И теперь эти дети шли за гробом. Взрослые. У них уже свои дети.

Могилу копали всем миром. Мёрзлую землю долбили по очереди. Каждый бросал по горсти. И каждый говорил что-то своё. Негромко. Но искренне.

— Спасибо, Доктор.

— Прощай, Анатолий Сергеич.

— Царствие тебе Небесное.

— Ты нас лечил, а сам-то… кто тебя лечил?

Этот вопрос повис в воздухе. И правда — кто? Он лечил всех. А кто лечил его самого? Кто заботился о нём? Кто приносил ему еду, когда он сутками сидел на вызовах? Кто убирал в его комнатке? Кто спрашивал, болит ли у него что?

Старуха, которой он когда-то спас мужа от инфаркта, сказала:

— Я ему картошку носила. Иногда. И борщ. А он всё стеснялся. Говорил: не надо. Ему неловко было.

— А я ему валенки подшивал, — сказал другой. — Он в дырявых ходил. Зимой. Стыдно сказать.

— А я ему печку раз в месяц чистила, — сказала третья. — Он сам всё не мог. Руки у него дрожали последнее время.

Так и выяснилось: каждый что-то делал. Понемножку. Но никто не знал общей картины. И только теперь, когда его не стало, люди вдруг поняли, как мало они о нём заботились. Как много брали. И как скупо отдавали.

 

 

На могиле поставили крест — высокий, из той же сосны. И табличку с именем.

А потом, когда все разошлись и на кладбище опустело, из леса вышел волк.

Старый, седой. Он постоял у могилы. Потом сел. И завыл — долго, протяжно.

Люди в деревне услышали и перекрестились. Говорили потом: это душа Доктора прощалась с тайгой, по которой он ходил пятьдесят лет.

На следующий день в фельдшерский пункт пришла комиссия из района. Оценить — закрывать или оставлять. Увидели очередь. Живую. Люди сидели на лавках, как и при Докторе.

— А кто принимать-то будет? — спросил один.

— Доктора нет, — ответили им. — Умер.

— Знаем, — сказал старик с палочкой. — А мы всё равно пришли. В память. Посидеть тут. Может, власть одумается и пришлёт нового.

Комиссия уехала. Но через месяц в деревню приехал врач. Молодой. Из города. Говорили, сам вызвался. Услышал историю Доктора — и вызвался. Сказал: «Если один человек мог столько, то я тем более смогу».

Так Доктор, сам того не зная, прислал себе замену.

А весной, когда сошёл снег, на могиле Доктора выросли цветы. Много. Разных. Местные решили, что это родственники посадили. Но родственников у него не было.

И тогда вспомнили: он всегда собирал семена. В каждом доме, куда приходил лечить, просил: «Дайте семян. Я у себя посажу». И на окнах его комнатки стояли горшки с цветами. Он за ними ухаживал. Поливал. Разговаривал.

А когда умер — люди собрали эти горшки. И посадили цветы на могиле. Каждый принёс свой. От каждого дома — по цветку.

И могила Доктора стала самой красивой на всём кладбище. Она цвела с мая до октября. И когда кто-то проходил мимо, он обязательно останавливался. Снимал шапку. И стоял минуту.

 

А иногда — говорил шёпотом:

— Здравствуй, Доктор.

И уходил дальше по своим делам. Но уже — чуть легче. Чуть светлее.

Потому что Доктор остался. В этой земле. В этих цветах. В этих людях, которых он спас. В детях, которых принял в мир. В названиях — сколько Анатолиев в округе, не счесть. В историях, которые рассказывают внукам.

— Вот, внучек, видишь эти цветы? Это Доктора могила. Он меня вылечил, когда я маленький был. И деда твоего. И бабушку. И прабабушку. Он всех лечил. А денег не брал. И в обиду не давал. Запомни это. И когда вырастешь — будь как он.

Мальчик кивает. Ему шесть лет. Он ещё не понимает. Но слова западают в душу. Как семена. Чтобы потом прорасти.

— Глеб, я ведь не прошу невозможного, — Вероника опустила книгу на стол. — Я прошу честности. Всего одной, маленькой, как горошина.

— Опять ты за своё, — он смотрел какой-то журнал. — С самого утра завела свою пластинку.

— Я завела? — она улыбнулась. — Я её, между прочим, год не включала. Считай, у тебя был отпуск от моих вопросов.

— И зря его прервала.

Вероника села напротив, подперев щёку ладонью.

— Глеб, давай по-человечески. Твоя сестра звонила. Говорит, очередь снова моя.

 

 

— Ну и что? — он наконец отложил журнал. — Поживёт у нас. Что такого-то? Мать же.

— Мать твоя, квартира моя, — спокойно сказала она. — Видишь, как интересно расходятся дорожки.

— Опять ты про квартиру! — он повысил голос. — Заладила: моя, моя. Можно подумать, я у тебя угол выпрашиваю.

— А разве нет?

Он замолчал, надувшись, как мальчишка, у которого отняли конфету. Вероника знала эту его манеру — раздуть щёки и сопеть, изображая оскорблённую невинность.

— Глеб, — она говорила тихо. — Помнишь, что ты обещал, когда твоя мать продавала ту квартиру?

— Что я обещал?

— Что большая часть денег пойдёт нам. На расширение. Я мечтала о трёшке. Я мечтала о детской, представь себе.

— Ну, обстоятельства, — он отвёл глаза. — Жизнь, она такая, знаешь. Планируешь одно, выходит другое.

— Выходит машина и твой великий взлёт, — она хмыкнула. — Помнишь, как ты ходил по квартире и говорил, что будешь ворочать миллионами?

— Я пытался! — он стукнул ладонью по колену. — Я хотя бы пытался, а не сидел сложа руки!

— Пытался, — согласилась она. — Деньги твоей матери испарились, машина уехала к новому хозяину за полцены, а мечта о детской так и осталась мечтой.

— Не приплетай сюда мать!

— Это ты её сюда приплетаешь, — заметила Вероника. — Каждые полгода. По расписанию.

Нина Павловна жила по кругу: полгода у дочери, полгода у сына. Так решил когда-то Глеб, и так это работало, словно маятник старых часов, который никто не догадался остановить.

— Глеб, я не против твоей матери, — Вероника разливала чай, и пар поднимался ровно. — Я против лжи. Это две очень разные вещи, согласись.

— Ты её просто не любишь.

— Я её уважаю, — поправила она. — А вот тебя я перестала понимать. Это, между прочим, разные глаголы.

— Умная стала? — он прищурился. — Начиталась своих книжек?

— Несчастье редко приходит одно — у него обычно большая семья, — она улыбнулась. — Видишь, я и без книжек справляюсь.

— Вот-вот, всё хохмишь, — он встал, прошёлся по кухне. — А жить-то нам где-то надо.

— Нам? — Вероника подняла бровь. — ты всё время говоришь «нам», как будто у этого слова есть фундамент.

— А его нет, что ли?

— Давай проверим, — она сложила руки на коленях. — Скажи мне честно одну вещь, и я отстану от тебя на месяц. Кристина — это кто?

Он замер. На долю секунды лицо его стало похоже на застывший студень.

— Какая ещё?

— Та самая, с которой мы когда-то сидели за соседними столами, — спокойно произнесла Вероника. — Та, что снимает квартирку на Озёрной. Уже пятый год, насколько я знаю.

— Ты…

— У меня хорошая память на адреса и на лица, — она пожала плечами. — Профессиональная, можно сказать, деформация.

— Это не совсем так, — выпалил он слишком быстро.

— Глеб, — она засмеялась тихо, почти ласково. — Когда мужчина говорит эту фразу, она всегда означает ровно то, что я подумала. Это закон природы, как сила тяжести.

*

Скандал случился не сразу. Сначала был вечер молчаливый, потом — вечер злой, и только на третий маска слетела, как штукатурка со старого потолка.

— Да, у меня есть Кристина! — закричал Глеб. — И что? Ты довольна? Получила моё признание?

— Получила, — Вероника не повысила голоса. — Спасибо за прямоту. Хоть в одном ты сегодня честен.

— Она не пилит каждый день про квартиру и про детскую!

— Ещё бы, — кивнула она. — Ей и пилить незачем, у неё ведь нет своей квартиры, разве что арендованной.

— Ты… ты просто завидуешь!

— Чему, Глеб? — она наклонила голову. — Тому, что моя бывшая коллега согревает моё законное место? Это очень специфический повод для зависти.

— Знаешь что, — он задышал тяжело, ноздри раздулись. — Я подаю на развод. Слышишь? Мне всё надоело! Твои подколки, твои книжки, твоя квартира — всё!

— Подал на развод, прекрасно. А теперь забери свою маму, она мне теперь чужая.

— Что?

— Что слышал, — Вероника наконец встала. — Развод так развод. Только давай без половинчатости. Уходишь — уходи весь, со всем своим обозом.

— Зачем мне это! Не можешь!

— Ещё как могу, — она улыбнулась почти нежно. — Я, в отличие от тебя, всегда делаю то, что обещаю. Это, кстати, тоже разные глаголы — «делать» и «обещать».

*

Глеб ушёл хлопнув дверью, уверенный, что вернётся через неделю и всё уладит. Он всегда возвращался. Вероника всегда прощала. Так было заведено, и он не видел причин менять привычный порядок вещей.

Он позвонил сестре.

— Ольга, привет. Слушай, мать в этом месяце едет к Веронике, как договаривались. Ты её посади на маршрутку, я встречу.

— Глеб, ты с Вероникой разводишься, — осторожно сказала сестра. — Какая теперь Вероника?

— Да помиримся мы. Не первый раз. Делай, что говорю.

— Ну смотри, тебе виднее.

А виднее ему не было совершенно ничего. Потому что в это самое утро Вероника позвонила в фирму, которая возит мебель, и продиктовала два адреса: откуда и куда.

— Заберёте всё из дальней комнаты, — сказала она в трубку. — Шкаф, диван, тумбочки, коробки, ковры. Всё, что не моё. Отвезёте на Озёрную. Адрес я скину.

— Принято, — ответил голос. — К двум часам управимся.

— Управляйтесь. И аккуратнее со шкафом, он старенький, как и его хозяин.

 

 

Кристина в тот день была дома. Она протирала зеркало и напевала что-то лёгкое, не зная, что её уютный мирок вот-вот треснет по швам.

В дверь позвонили. На пороге стояли двое крепких ребят, а за их спинами темнел силуэт огромного шкафа.

— Здравствуйте, — сказал один. — Доставка. Куда заносить?

— Какая доставка? — Кристина растерялась. — Я ничего не заказывала.

— Адрес ваш, заказчица оплатила, — парень сверился с бумагой. — Озёрная, всё сходится. Шкаф, диван, двенадцать коробок, ковры.

— Чей шкаф? Чей диван? — голос её зазвенел. — Уберите это от моей двери!

Не понимая, что происходит она быстро набрала номер Глеба.

— Алло, — Кристина прижала трубку к уху. — Что это такое? Ко мне приехали какие-то шкафы! Объясни немедленно!

— Какие шкафы? — он не понимал. — Кристин, ты о чём?

— О тех, что стоят у меня на лестнице! — она почти визжала. — Старьё какое-то, диван продавленный! Я тебя спрашиваю, что это?!

— Подожди, не клади трубку, — он лихорадочно набирал Веронику. — Я сейчас разберусь.

*

Вероника ответила со второго гудка.

— Слушаю.

— Ты что наделала?! — заорал Глеб. — Ты зачем матери вещи на Озёрную отправила?!

— Логистика, — спокойно ответила она. — Ты переезжаешь к Кристине, твоя мать едет к тебе. Я просто соединила точки на карте. По-моему, элегантно.

— Какая Кристина! Какая логистика! Это же квартира съёмная, там нельзя!

— А у меня, значит, было можно? — её голос остался ровным. — Глеб, ты последние годы складывал свою жизнь в чужие квартиры. Я всего лишь помогла тебе собрать всё в одну.

— Верни вещи обратно!

— Не верну, — она почти зевнула. — Ты подал на развод, помнишь? А я согласилась. Я вообще на удивление сговорчивая женщина, когда меня перестают принимать за коврик у двери.

— Я передумал! — выпалил он. — Слышишь? Я передумал разводиться! Это была ошибка, я погорячился!

— Какая жалость, — сказала Вероника. — А я вот не погорячилась. Я всё взвесила, как аптекарь. До последнего грамма.

*

Пока Глеб метался от одной трубки к другой, к дому на Озёрной подъехала маршрутка. Из неё, держась за поручень, вышла Нина Павловна с большой сумкой в руках.

— Здравствуй, милая, — обратилась она к растерянной Кристине, приняв её за добрую соседку. — А не подскажешь, тут Глеб где-то живёт? Его жена сказала, я теперь у него поживу.

— Глеб? — Кристина побледнела. — У меня? Здесь?

— Ну да, — закивала Нина Павловна. — А это, гляди-ка, мой шкафчик привезли. И диванчик мой родной. Значит, всё верно, тут мне и квартировать.

— Никто здесь не будет квартировать! — Кристина повернулась к грузчикам. — Я запрещаю заносить это в квартиру! Слышите? Уносите немедленно, это чужое!

— Хозяюшка, — флегматично ответил парень, — нам оплатили доставить, мы доставили. Хотите — стоит на лестнице, хотите — у подъезда. Назад не повезём, заказа такого нет.

— Глеб! — закричала Кристина в трубку. — Здесь твоя мать! С сумкой! Стоит на моей лестнице рядом со своим шкафом! Ты вообще понимаешь, что происходит?!

*

Глеб примчался через полчаса, взмокший, с трясущимися руками. На лестничной клетке его встретила картина, от которой у него поплыло перед глазами: шкаф, диван, коробки, растерянная мать на чемодане и Кристина с лицом, на котором не осталось ни капли прежней нежности.

— Это что такое? — Кристина смотрела на него с ненавистью. — Ты мне обещал отдельную, красивую жизнь. А привёз продавленный диван и родню?

— Кристин, я всё объясню, — залепетал он. — Это Вероника, она специально, она мстит…

— Мне всё равно, кто и кому мстит, — отрезала она. — Я снимаю эту квартиру не для того, чтобы здесь поселился весь твой багаж. Разбирайся сам. У тебя час, но сюда ни кого не пущу.

— Кристин, постой!

— Стою уже пять лет, — она шагнула обратно в квартиру. — Хватит, настоялась.

Дверь закрылась прямо перед его носом.

*

Глеб набирал Веронику дрожащими пальцами. Гудок, второй, третий.

— Да, — ответила она.

— Вероника, прости меня, — голос его сорвался почти в писк. — Я дурак, я всё понял, забери меня обратно. Я ошибся, слышишь? Никакой Кристины, никакого развода. Я приеду, я на коленях…

— Глебушка, — мягко перебила она. — Ты сейчас стоишь на чужой лестнице, рядом со старым шкафом, и просишься обратно в квартиру, которую полгода называл обузой. Тебе самому не смешно?

— Не смешно! — он почти всхлипывал. — Мне страшно! Куда я теперь?

 

 

— А вот это, мой дорогой, очень хороший вопрос, — сказала она. — Жаль, что ты задал его так поздно. Раньше надо было думать, пока деньги твоей матери ещё не превратились в металлолом на колёсах.

— Я верну всё! Я заработаю!

— Глебушка, ты уже однажды собирался ворочать миллионами, — напомнила она. — Я помню, чем закончилось. Знаешь, есть вещи, которые не возвращают по второму кругу. Как зубы. Как доверие.

— Вероника, умоляю…

— Замок я сменила сегодня в полдень, — сказала она буднично. — Так что ключ можешь не искать, он больше ничего не открывает. Прощай, Глебушка. И передавай привет мамочке — у вас теперь много общего: общий шкаф и общее жильё.

*

Трубка замолчала. Глеб опустился прямо на ступеньку рядом с диваном, который тридцать лет стоял в комнате его матери. Нина Павловна смотрела на сына сверху вниз, ничего не понимая.

— Глебушка, — тихо сказала она. — А мы куда теперь? Холодно тут на лестнице.

— Не знаю, — выдавил он. — Сейчас, сейчас придумаю.

Он сидел на ступеньке, перед запертой дверью, и считал в уме. Квартира матери — продана. Машина — продана за бесценок. Дело — лопнуло, как мыльный пузырь. Вероника — за сменённым замком. Кристина — за закрытой дверью.

— Как же так-то, — шептал он сам себе, раскачиваясь. — Как же я так всё прошляпил? Было ведь всё. Жена была, угол был, мать пристроена. А я… а я-то, дурень, чего хотел?

— Глебушка, ты с кем разговариваешь? — спросила мать.

— Сам с собой, — он не отнимал рук от лица. — Больше не с кем.

Снизу донеслись шаги грузчиков — они уносили вторую коробку обратно к лифту, потому что заносить их было решительно некуда.

— Куда ставить-то, хозяин? — крикнул один. — Определяйся, нам ещё на два адреса.

— Не знаю я, — простонал Глеб. — Ничего я больше не знаю.

— Ну ты даёшь, — хмыкнул грузчик. — Мужик с целым шкафом, а пристроиться некуда. Тогда мы всё оставшееся прямо сюда на площадку сгрузим. Сам разбирайся, куда дальше.

Глеб не ответил. Он сидел, обхватив колени, и всё повторял одними губами, будто заклинание, которое уже не действует:

— Идиот. Какой же я идиот. Было всё, всё было, а я сам, своими руками…

Буду работать пилой, так что могу даже не услышать звонка, а должны позвонить из шиномонтажа. Я записался на завтра вечером на замену шин. В любом случае, оставляю телефон на столе. Ответь и узнай, на какое время назначено, хорошо?»
Аркадий Иванович надел рабочую куртку и вязаную шапку. Они приехали на дачу, чтобы закрыть сезон и забрать кое-что. Он положил телефон на кухонный стол и вышел.
Наталья Львовна смотрела, как муж уходит, и вдруг подумала, что он как-то постарел. Лысина уже начала появляться.
Аркаша всегда пользовался успехом у женщин, хотя и не был особенно высоким или широкоплечим. Тем не менее, женщинам он нравился, и Наталья Львовна вышла за него по любви.
Но в молодости у Натальи Львовны был еще один поклонник — Дмитрий Альбов. Он был невероятно красивым и тоже успешным в бизнесе.

 

В 90-х он основал какую-то фирму и купил виллу на побережье Испании. Подруги тогда ей говорили:
«Наташа, ты была глупа, что отказала Альбову. Сейчас бы жила в вилле.»
Тогда она смеялась, но почему-то это воспоминание вдруг всплыло у неё в памяти.
Звонок телефона прервал её мысли. Кто-то звонил на мобильный мужа с незнакомого номера. Наверное, это была шиномонтажка.
Как только Наталья Львовна нажала зелёную кнопку ответа, она услышала пронзительный женский голос.
«Почему ты не пришёл вчера, и почему не прислал деньги? Снова поехал на дачу со своей старухой? Твой сын что, должен ходить в школу в рваных штанах?»
Наталья Львовна остолбенела. Значит, это она — старуха?
И о каком сыне говорила эта женщина? Неужели у Аркадия действительно есть другая? Как ужасно! Наталья была абсолютно уверена, что он всю жизнь любил только её.
У неё задрожали руки от разочарования.
Вот оно как!
«Если хочешь увидеть сына — пришли деньги сегодня!» — ещё громче завизжала женщина. «И не молчи как скотина, а то будет хуже!»

Дрожащим пальцем Наталья Львовна нажала красную кнопку — и визг прекратился.
Она посмотрела в окно. Аркадий энергично подрезал кусты. Он даже снял куртку и шапку — работа его разогрела.
Неожиданно Наталья Львовна поймала себя на том, что любуется мужем.
Какая лысина? Сейчас молодые лысее стариков. К тому же, говорят, что лысина — признак мужской силы!
В раскрытой футболке были видны напрягающиеся от работы мышцы Аркадия. Разумеется, женщинам понравится такой мужчина!
Наталье Львовне захотелось тихо выть.
Неужели это и вправду правда?
Кто была эта женщина с ужасным голосом?
Не может быть, чтобы ЕЁ Аркадий был таким двуличным!
Наталья Львовна выбрала звонок в истории телефона мужа и удалила его.
Нет звонка — нет проблемы. Вот и всё.
У неё не было сил сейчас об этом думать. Всё произошло слишком внезапно.
К обеду измученный Аркадий Иванович вошёл в дом и замер от изумления. Стол был накрыт так, будто ждали важных гостей.
Рядом с любимым борщом стояли домашние блинчики с мясом. Жена открыла банки с маринованными огурцами и вялеными помидорами, которые считались неприкосновенными зимними запасами и никогда не открывались раньше зимних праздников.
Сочный окорок и ароматная копчёная колбаса приглашали его к столу, а холодная, покрытая рябью бутылка радовала душу усталого работника.

— Вымой руки и садись, — сказала Наталья Львовна.
Она налила ярко-бордовый борщ в их тарелки, добавила сметану и свежую зелень из собственного сада и налила по рюмочке себе и ему—чтобы восстановиться после тяжелой работы.
После третьей рюмки, борща и отбивной, когда они уже собирались пить чай, их домашнюю идиллию прервал резкий звонок телефона мужа.
Аркадий ответил, случайно включив громкую связь.
Наталья Львовна услышала знакомый пронзительный голос.
— Виктор! Ты нам до сих пор ни копейки не перевёл! Ты только грубиян! Ты сидишь на даче развлекаешься, а мы тут без тебя — как сироты!

— Виктор? — Аркадий Иванович с недоумением посмотрел на Наталью Львовну.
Он отодвинул телефон от уха и посмотрел на экран.
— Простите, здесь нет никакого Виктора. Вы, наверное, ошиблись номером. Какой номер вы набирали?
Голос что-то сказал, и Аркадий сразу ответил:
— Именно. Но мой номер заканчивается на четырнадцать. Не волнуйтесь. Всего вам доброго!
Наталья Львовна посмотрела на мужа, и слёзы настоящего счастья навернулись ей на глаза. Она едва смогла сдержать их.

 

Аркадий, растроганный благодарностью за великолепный обед, поспешил в спальню и вскоре вернулся с бархатной шкатулкой для украшений.
— Аркадий, ты что, шутишь? — Наталья Львовна едва верила своим глазам.
В коробочке лежали кольцо и пара серёг с рубинами — именно такие, о которых она всегда мечтала.
— Какой тут розыгрыш, Наташа? Прости, не удержался и подарил их тебе заранее. Скоро у нас рубиновая свадьба!
Наталья Львовна посмотрела на дорогое, родное лицо мужа.

Слава богу, этот нелепый звонок оказался ошибкой.
И глупо было с её стороны вспомнить Альбова. Разве его можно сравнить с Аркадием?
Аркадий был мужчиной всей её жизни. У них двое детей и трое внуков. И он до сих пор очень красивый мужчина!
Наталья Львовна примерила серьги и кольцо.
Скоро Аркадий и Наташа будут праздновать свою рубиновую свадьбу.
Всё это время Аркадий с любовью смотрел на жену, а потом запел:
— О, какая женщина…!
В этот момент его телефон снова резко зазвонил.
— Ждём тебя завтра в шиномонтаже в три часа!
Аркадий Иванович и Наталья Львовна переглянулись и засмеялись от счастья.
У них ещё было много времени провести вместе на даче наедине.
Что за счастье, что много лет назад они нашли друг друга!