Надо Знать

Артём стоял у свежей могилы, и мир вокруг потерял все краски, превратившись в серую, промозглую акварель. Только что опустили в сырую землю гроб с его матерью, Софьей Михайловной. Он не пытался сдержать слёз – они текли сами по себе, горячие и солёные, оставляя влажные тропинки на его небритых, обветренных щеках. Каждая капля была словно крик души, тихий и безутешный. Односельчане, произнеся соболезнующие слова, уже потихоньку расходились, их фигуры растворялись в туманной дымке хмурого дня. А он всё стоял, вросший в землю корнями своего горя, не в силах оторвать взгляд от свежего холма земли, который навсегда отделял его от самого родного человека.

Его тронул за руку старый, костистый палец. Прикосновение было лёгким, но полным невысказанной силы и многовековой мудрости.

— Пойдём, Артёмушка, пойдём. Стой не стой, а не вернёшь уже нашу Софью. Всё-таки отжила она свой век — восемьдесят семь лет. Цифра солидная. Мне вот тоже на будущий год стукнет восемьдесят семь. Не ведомо мне, сколь ещё отпущено потоптать эту землю-матушку, — тихий, дребезжащий голос деда Ефима прозвучал как припев к общей мелодии скорби.

Артём медленно, будто сквозь толщу воды, повернул голову. Глаза старого друга, помнившего ещё его прадеда, были ясными и глубокими, как два озера, в которых отразилась вся мудрость мира. Он без слов кивнул и послушно, как мальчишка, пошёл рядом, подстраиваясь под неторопливый, шаркающий шаг старика. Шли молча, и только гравий под ногами издавал унылый, скрипучий звук.

— Тебе, Артём, уж под сорок лет, а ты всё холостяком ходишь. Не порядок это. Вот похоронил мать, теперь сам себе и хозяин, и служанка. Ищи хозяйку в дом. Твои товарищи все давно обзавелись семьями, детьми растут. А ты? Слишком ты скромный, Артёмушka, тихий. Словно травинка в поле — гнёшься, но не ломаешься. Надо пошустрее быть, жизнь-то она мимо бежит, не ждёт.

— Знаю, дед Ефим, знаю… Я и сам уж крепко над этим задумался, ещё когда мама была жива. Она тоже мне твердила, — голос Артёма звучал глухо, прерывисто. — Буду решать этот вопрос. Обещаю.

Сорокалетний Артём, младший и поздний сын Софьи, переносил уход матери не просто тяжело — это была катастрофа вселенского масштаба. Два старших брата, его опора и защита, ушли из жизни в разное время: один, военный, сложил голову в горячей точке, другой трагически погиб в автокатастрофе. Огромный, крепкий дом, который он с такой любовью и надеждой строил своими руками для большой семьи, теперь нависал над ним пустотой и молчаливым укором. До этого дня он жил в уютном, обустроенном мире, где мать была его солнцем: она готовила, стирала, наполняла комнаты ароматами свежеиспечённого хлеба и яблочных пирогов, а он заботливо следил за хозяйством, зная, что его всегда ждут. Она угасла тихо, словно свеча: легла поспать и не проснулась. И с её уходом из дома ушло не просто тепло — ушла сама душа этого места.

Они жили с матерью в полном согласии, он был её последней надеждой и утешением. Хотя она и твердила ему годами, чтобы привёл в дом невестку, он никак не мог определиться, какой должна быть его избранница. Не то чтобы женщин в его жизни не было — бывали мимолётные романы, встречи, но до серьёзного решения дело никогда не доходило, хотя многие из тех женщин на это надеялись. Артём нравился им: спокойный, покладистый, с золотыми руками. Не пил, даже не курил, работящий и хозяйственный — настоящая находка.

В каждой деревне есть такие одинокие мужчины. У каждого своя история. Кто-то спился и влачит жалкое существование, кто-то не желает трудиться и нести ответственность, кто-то застенчив до боли, а кто-то просто ленив и живёт на пенсию престарелых родителей.

Артём не подходил ни под одну из этих категорий. Так уж вышло, что в молодости он не встретил свою судьбу, отношения были, но неглубокие, поверхностные, и время утекло сквозь пальцы, как песок. После тридцати общаться с юными девушками стало неловко, а ровесницы его были уже давно замужем. Он даже в деревенский клуб перестал ходить — не его это было место, одна молодежь. Так и текли дни, складываясь в годы, а он оставался один на один со своим большим, слишком большим домом.

Теперь же ему предстояло принять самое важное решение в жизни. Он на своей шкуре ощутил, что такое подлинное, гнетущее одиночество. Мужчина не может жить один, без женской ласки, без поддержки, без самого смысла, ради которого он встаёт на рассвете. И он задумался всерьёз. Перебрал в памяти всех знакомых женщин, с которыми сводила его судьба, даже тех, что жили в соседнем селе. Но ни одна не вызывала в душе отклика, того самого щелчка, который говорит: «Она!». Правда, в соседней деревне жила Галина, воспитывала сына-подростка, с мужем развелась давно. Женщина видная, хозяйственная. Была ещё местная бухгалтерша Лидия, одинокая, статная, но с характером острым и скандальным — об этом знала вся округа, и даже Артём, человек не робкого десятка, побаивался её едкого языка и взгляда, способного пронзить насквозь. Она могла сказать такое, что потом неделю чесались затылки у всей деревни.

«Схожу-ка я к деду Ефиму, — решил для себя Артём, глядя в потолок своей безжизненной спальни. — Он прожил долгую жизнь, видал всякое. Мудрый. Схожу за советом. Может, он и подскажет, как мне быть».

Дед Ефим сидел за простым деревянным столом и не спеша пил чай. Он держал в руках старинное блюдечко с отбитым краешком и громко, с наслаждением отхлёбывал из него ароматный напиток. Он свято хранил привычку пить чай по-старинному: растопит самовар, заварит травы, нальёт в кружку, а потом переливает в блюдце — чтобы остывало. Это был целый ритуал, исполненный смысла и спокойного достоинства. Свою старуху, бабку Агафью, он похоронил больше десяти лет назад и с тех пор жил один, но не одиноко — его наполняли воспоминания.

— Здорово, Артёмушка, проходи, садись, — первым поздоровался дед, ещё не видя вошедшего, будто чувствуя его присутствие кожей.

— Здорово, дед, — откликнулся Артём, снимая шапку.

— Присаживайся к столу, чай пить будем. Он у меня на душице да мяте, целебный. Кружку на полке возьми. Не просто так ты ко мне пожаловал, чую я сердцем…

Артём налил себе из поющего самовара густого, тёмного чая и тяжело вздохнул:

— Верно, дед Ефим, не ошибся. Пришёл за советом, как жить дальше-то. Решил я жениться, а на ком — ума не приложу. Есть у меня на примете одна, в соседнем селе, с ребёнком. Вроде женщина неплохая, рукодельная. Но не знаю, подойдёт ли она мне. А ещё есть наша Лидка-бухгалтерша, ну, ты её знаешь. Видная, но нрав… сложный. Очень сложный. Скажи, кого выбрать-то? На ком остановиться?

— Ну, насчёт Лидки… — дед Ефим усмехнулся, и в его глазах мелькнула искорка. — Её у нас не только знают, её побаиваются. Она уже, кажется, со всей деревней успела перебраниться. Словно цепной пёс — мимо не пройдёт, обязательно облает. Тебе с ней, сынок, будет ой как несладко. Ты мужик терпеливый, спокойный, но любое терпение когда-нибудь лопается. Не выдержишь ты её нрава, не приведи Господь иметь такую жену. — Он помолчал, попивая чай, и продолжил уже серьёзно. — А ту, с ребёнком, я не ведаю. Но скажу так: она уже прошла через семейную жизнь, и не сложилось. Станет тебя с первым мужем сравнивать, это уж неизбежно. Да и чужого ребёнка всегда будет ставить на первое место. Это закон природы, любая мать так сделает. Жениться тебе нужно на женщине одинокой, без детей, чтобы своих нажить. Вот тебе мой совет.

Артём задумчиво смотрел на морщинистое лицо старика, на его добрые, пронзительные глаза.

— Дела… А на ком же? Хозяйка в доме всё равно нужна. Дом-то хороший, большой, для семьи строил, для детского смеха. С хозяйством я и сам управлюсь. Оказывается, жениться — задача не из лёгких…

— А ты женись на Алине. Будешь счастлив до самого последнего своего дня, — вдруг, без всякого перехода, выдохнул дед Ефим.

— На Алине? — Артём даже поперхнулся чаем. — Нет, дед, что ты! Она же… старая дева. И рыжая, и веснушки у неё, как роса на заре, по всему лицу. Наверное, из-за этой внешности её и замуж никто не брал. Хотя… работящая, добродушная, отзывчивая…

— А ты присмотрись к ней повнимательнее, — перебил его дед. — Никакая она не страшная. Ну, рыжая, ну, в веснушках. Зато она одна такая у нас на всю округу, яркая! Привыкнешь к её веснушкам, они же, глянь, как золотые искорки. Она улыбнётся — аж светлее вокруг становится. Видно, солнышко её очень любит, раз таким золотом наградило. А жена из неё получится — загляденье: добрая, заботливая, верная. Женись, Артёмушка, не пожалеешь. Больше никого тебе посоветовать не могу. За советом пришёл — вот он, мой совет, от чистого сердца.

Весь тот вечер Артём провёл в раздумьях, перебирая в памяти образ Алины. «Старый человек плохого не посоветует, — reasoned он. — Присмотрюсь. Что я, в самом деле, её совсем не видел?»

И он стал присматриваться. Встретил её как-то по дороге из магазина: шла, сгибаясь под тяжестью продуктовой сумки. Он догнал её, легко взял ношу из её рук.

— Здорово, Алина, — улыбнулся он, и сам удивился тому, как легко это вышло.

— Здравствуй, Артём, — ответила она, и голос её прозвучал удивительно мелодично, по-певучему. И она улыбнулась в ответ. А он… он аж замер на мгновение, поражённый. Её улыбка озарила всё вокруг, словно из-за туч выглянуло настоящее солнце.

«Господи, — мелькнуло у него в голове. — И правда, светится. И веснушки… они ведь совсем не портят её, они делают её… единственной».

Алина, женщина простая, но чуткая, сразу поняла, что его появление не было случайностью. Она была моложе его на шесть лет и замужем никогда не была. Да и мужчин в её жизни не водилось. Из большой, шумной семьи, она была старшей дочерью, и все домашние хлопоты с малых лет лежали на её хрупких плечах: родители с утра до ночи пропадали в колхозе, а она нянчила младших братьев и сестёр. На гулянки и клуб времени не оставалось. Так и осталась одна, заслужив в деревне грустное, снисходительное прозвище «вечная невеста».

— Слушай, Алина, — решился Артём, и сердце его заколотилось как у мальчишки. — А давай вечерком прогуляемся? По окрестностям. Мы, конечно, уже не подростки, но… что с того? Хочется мне с тобой поговорить, узнать тебя получше. Если ты, конечно, не против.

— А чего против-то? — она снова улыбнулась своим сногсшибательным, солнечным smile. — Я не против. Согласна.

Гуляли они до самого заката за околицей, и Артём всё больше удивлялся. Алина оказалась прекрасной собеседницей: она рассказывала такие интересные истории, цитировала книги, которые он никогда не читал — вся его жизнь состояла из работы, хозяйства и вечернего телевизора. А она, оказывается, запоем читала, и в её голове хранились целые миры. Когда он говорил что-то шутливое, она заливалась звонким, искренним смехом, похожим на перезвон хрустальных колокольчиков, и на душе у Артёма становилось светло и радостно, он забывал о своей тоске и одиночестве.

Всю ночь он не сомкнул глаз, ворочаясь на постели. В голове стоял тот самый колокольчик её смеха. Прав был дед Ефим. Старая правда.

«Хорошая женщина. И почему я раньше её не замечал? Все твердили: «рыжая, рыжая», а я и не смотрел. Она и впрямь не классическая красавица, но в ней столько тепла, столько света! А улыбка… Ради такой улыбки можно горы свернуть. Как же я был слеп!»

Долго ходить вокруг да около Артём не стал. Прошло три месяца после похорон матери, и он, собравшись с духом, прямо, по-мужски, предложил Алине руку и сердце. По деревне тут же поползли сплетни, зажужжали, как разбуженные осы: мол, Артём просто тешится, погуляет с невестой-неудачницей и бросит, кому такая рыжая нужна?

И вдруг — свадьба. Правда, пышного торжества не было. Старшие отсоветовали: ещё мало времени прошло со дня похорон Софьи Михайловны, негоже закатывать пир на весь мир. Артём и Алина прислушались. Собрались в их большом доме только самые близкие родственники и несколько друзей. Рядом с женихом, как почётный гость и наперсник, сидел сам дед Ефим, заменяя ему отца.

Закончился скромный праздник, наступили будни. Деревня ещё какое-то время гудела, перемывая косточки новой семье, но постепенно и эти разговоры стихли, сменившись удивлением и тихим одобрением. В деревне появилась новая, крепкая семья. Муж и жена с самого первого дня понимали друг друга с полуслова, с одного взгляда. Только Артём подумает о чём-то, а Алина уже делает это. Он постоянно поражался её прозорливости и чуткости.

Хозяйкой она оказалась отменной. Пока Артём с утра хлопотал по хозяйству, кормил скотину, она уже стряпала ему пышные, румяные оладьи и заваривала душистый чай. Вечером, после трудного дня, его ждал сытный, горячий ужин. Стоило ему прилечь на диван отдохнуть, как под рукой тут же оказывались свежая газета и пульт от телевизора. Алина была воплощением заботы и нежности. Артём, видя такое отношение, сам старался изо всех сил: помогал ей, обустраивал быт, создавал уют. Жили они душа в душу, и вскоре он уже не замечал ни веснушек, ни рыжих волос — для него она стала самой красивой женщиной на свете, его единственной и неповторимой женой. Они любили друг друга уже не юношеской, пылкой, а зрелой, глубокой любовью, которая прошла проверку одиночеством и нашла своё счастье.

Вскоре Алина стала ходить по деревне с округлившимся животиком, и её знаменитая улыбка светилась ещё ярче. Односельчане, глядя на неё, уже не говорили, что она некрасива. Они видели счастливую женщину. Потом родился сын, его назвали Антошкой, и он, как и мать, был озарён солнечными рыжими кудряшками. Артём, беря на руки своего первенца, с гордостью говорил:
— Теперь у меня в доме два солнышка. Два самых ярких и тёплых солнышка на свете.

Единственной тенью, омрачившей его счастье, стала смерть деда Ефима. Его хоронила вся деревня — старика уважали и любили все. Приехала его дочь с семьёй, жили они далеко, и Артём лично им сообщил печальную весть. Деревня сплотилась, чтобы проводить своего мудреца в последний путь.

Жизнь, как полноводная река, текла своим чередом. Через несколько лет у Артёма и Алины родилась дочка. Она вылитый отец, и Артём даже немного погрустил, что она не рыженькая — было бы тогда в доме три солнышка. Ведь солнца много не бывает — чем его больше, тем светлее и теплее жизнь.

Артём ни за что на свете не променял бы свою Алину ни на какую другую женщину, даже на самую признанную красавицу. Он часто говорил об этом соседям, глядя на свою супругу с обожанием. И всегда в его сердце жила тихая, светлая благодарность деду Ефиму, который когда-то подарил ему самый мудрый совет в его жизни и указал путь к настоящему, прочному счастью.

Муж и его семья выставили женщину с ребенком на улицу — но никто не мог предугадать, что произойдет дальше.

Дождь лил как приговор, а Клэр дрожала на холодных мраморных ступенях особняка Уитмор, прижимая к груди новорожденного. Руки болели от тяжести ребенка, ноги подкашивались, но сильнее всего болело сердце, угрожая сломать её решимость.

Позади раздался глухой удар больших дубовых дверей, эхом прокатившийся по пустому двору.

Несколько мгновений назад Эдвард Уитмор III — наследник одной из самых могущественных семей города — стоял рядом с суровыми родителями, произнося свой холодный приговор:
«Ты опозорила эту семью, — заявила мать ледяным тоном. — Этот ребенок никогда не входил в наши планы».

Эдвард избегал взгляда Клэр, тихо добавив:
«Это конец. Мы вышлем тебе твои вещи. Просто уходи».

Клэр была безмолвна. Слезы застилали глаза, когда она крепче прижимала к себе сына Натанила. Она пожертвовала всем — мечтами, независимостью, даже личностью, чтобы попасть в эту семью. А теперь они отвергли её как ненужный мусор.

Малыш тихо застонал. Клэр убаюкивала его, шепча сквозь бурю:
«Тсс, милый. Мама здесь. Мы справимся».

Без зонта, без плана, без транспорта, Клэр шагнула под проливной дождь. Уитмор не сделали ни единого шага, чтобы помочь — они просто смотрели на неё из окон, видя, как она исчезает в серой дымке города.

Неделями жизнь Клэр была цепочкой приютов, церквей и ледяных ночных автобусов. Она продавала свои украшения, последней — обручальное кольцо — чтобы накормить и вылечить сына. Она играла на скрипке в метро, собирая несколько монет.

Но она никогда не просила милостыню.

Наконец, скромная комната над ветхим магазином стала их убежищем. Миссис Талбот, добрая старушка — хозяйка, заметила несгибаемую решимость Клэр и предложила сделку: помогать в магазине в обмен на сниженный арендный платеж.

Клэр сразу согласилась.

Днем она стояла за кассой, вечером рисовала — использовала обрезки холста и дешевые краски. Натанил спал рядом в корзине с полотенцами, пока мать вкладывала душу в каждый мазок кисти.

Испытания закаляли её. Каждая улыбка Натанила питала её силу.

Три года спустя судьба вмешалась на уличной ярмарке в Бруклине.

Вивиан Грант, известная владелица галереи, остановилась перед выставкой картин на тротуаре. Завороженная, она спросила:
«Это вы это нарисовали?»

Клэр кивнула, настороженно, но с надеждой.

«Это невероятно, — выдохнула Вивиан. — Прямо, трогательно, абсолютно красиво».

Вивиан купила три работы и пригласила Клэр на выставку в своей галерее. Хотя Клэр колебалась — ни платья, ни няни — миссис Талбот одолжила ей одежду и предложила присмотреть за Натанилом.

Этот вечер изменил всё.

История Клэр — молодой матери, отвергнутой семьей, возродившейся благодаря искусству — быстро распространилась. Её картины раскупались; поступали заказы. Её имя появилось в журналах, газетах, на телевидении.

Она никогда не хвасталась. Никогда не искала мести.

Но она не забыла.

Пять лет спустя, Клэр оказалась в сияющем атриуме семейного фонда Уитмор.

После смерти патриарха состав совета изменился. Финансовые трудности и необходимость восстановить репутацию заставили их обратиться к известной художнице.

Они не знали, кто вошел в дверь.

В элегантном темно-синем платье, с высоко поднятыми волосами, Клэр стояла прямо, рядом гордо — теперь семилетний — Натанил.

Эдвард был уже там, постаревший и изможденный. Он замер, встретив её взгляд.

«Клэр? Но… что ты—»

«Мисс Клэр Уитмор, — объявила ассистентка, — наша приглашенная художница на этот год».

На губах Клэр играла тихая улыбка.
«Здравствуйте, Эдвард. Давно не виделись».

Он заикаясь сказал: «Я… я не знал… я не думал—»

«Нет, — мягко сказала она. — Ты не думал».

Шепот заполнил зал. Мать Эдварда, теперь в инвалидной коляске, замерла, но глаза её раскрылись широко.

Клэр положила папку на стол.
«Вот моя коллекция: «Несгибаемая». Она рассказывает историю выживания, материнства и силы после предательства».

Тишина.

«И, — спокойно добавила она, — я прошу, чтобы все доходы пошли в приюты для матерей и детей в беде».

Никто не возражал.

Эдвард остался недвижимым, в то время как женщина, которую он отверг, стояла перед ним, преобразившись.

Старший администратор шагнул вперед:
«Мисс Уитмор, ваше предложение сильное и трогательное. Но ваши связи с этой семьей… не будет ли это проблемой?»

Улыбка Клэр осталась твёрдой.
«Связей больше нет. У меня осталась только одна фамилия — моего сына».

Эдвард попытался: «Клэр… о Натаниле—»

Она встретила его взгляд:
«С Натанилом всё прекрасно. Первый в классе, талантлив в музыке. И он знает, кто остался рядом… а кто ушёл».

Эдвард опустил глаза.

Месяц спустя выставка открылась в перестроенной старой церкви. Главная работа — монументальное полотно «Изгнание» — показывала женщину под дождем, держащую ребёнка перед закрытыми дверями дворца. Её лицо выражало силу и стойкость. От запястья уходила золотая нить, ведущая в светлое будущее.

Критики признали её «шедевром боли, силы и мира». Билеты распродались полностью.

В последний вечер Эдвард пришёл один.

Его семья разрушена, мать в доме престарелых, фонд почти разорен, состояние на спаде. Он долго стоял перед «Изгнанием».

Когда он обернулся, Клэр была рядом — в чёрном бархате, с бокалом вина, сияя уверенностью.

«Я этого никогда не хотел, — тихо сказал он».

«Я знаю, — ответила она. — Но ты позволил этому случиться».

Он сделал шаг. «Я боялся. Мои родители—»

Клэр подняла руку:
«Ничего не говори. У тебя был выбор. А я стояла под дождем с твоим ребёнком. А ты закрыл дверь».

Её голос дрогнул. «Есть ли способ исправить?»

«Не для меня, — сказала она. — Но, возможно, однажды Натанил захочет тебя узнать. Если это его желание».

«Он здесь?»

«Нет. На уроке фортепиано. Играет Шопена прекрасно».

Слёзы наворачивались на глаза. «Скажи ему… что я сожалею».

Она кивнула слегка. «Скажу. Когда-нибудь».

Затем она ушла — грациозная, сильная, состоявшаяся.

Годы спустя Клэр основала «Дом Несгибаемых», приют для матерей-одиночек и детей в кризисной ситуации. Она никогда не искала мести. Она строила исцеление.

Однажды вечером, помогая молодой матери устроиться, она взглянула во двор.

Её сын, теперь двенадцатилетний, радостно играл среди других детей — в безопасности, любимый, свободный.

Когда солнце садилось в золотом свете, Клэр прошептала себе:

«Они думали, что выбросили меня. На самом деле они запустили меня вперёд».

Лёгкий осенний ветерок гонял по асфальту жёлтые листья, а люди, кутаясь в пальто, спешили по своим делам. Влада стояла в стороне от людского потока, её взгляд был прикован к старой цыганке, сидевшей на складном стульчике у входа в метро. Та женщина казалась частью городского пейзажа, как бездомный пёс или рекламный щит. Её пёстрые юбки, крупные серьги и пронзительные, будто насквозь видящие глаза гипнотизировали.

Влада сделала глубокий вдох, сжала в кармане пальто кошелёк и решительно шагнула вперёд. Она нарушила незримую дистанцию, которую все instinctively соблюдали.

— Погадаете мне? — её голос прозвучал непривычно громко и чётко в уличном шуме. — Я вам не бумажку, а ручку позолочу. Настоящую.

Толпа вокруг замерла на мгновение. Несколько прохожих замедлили шаг, кто-то усмехнулся, показывая пальцем у виска. Цыганка, которую все звали тётя Мария, подняла на Владу удивлённые, почти испуганные глаза. Её губы, испещрённые морщинами, сложились в недоумённую улыбку.

— Я не по адресу? — Влада не отводила взгляда, изучая лицо старухи: тёмную кожу, прожилки век, тяжёлые серебряные кольца на тонких пальцах.

Цыганка хрипло рассмеялась и протянула ладонь, ожидая денег. Влада уже потянулась за купюрой, но старуха резко отмахнулась.
— Ай, не спеши золотить, дитятко. Сначала руку давай. Живую, а не златую. Давай-давай! И молчи, пока я смотрю. Вся правда жизни на ней написана, надо только уметь читать.

Её пальцы, холодные и шершавые, как кора старого дерева, сомкнулись вокруг запястья Влады. Казалось, они жгли кожу. Тётя Мария долго водила по линиям ладони, вглядываясь в каждую чёрточку, каждую развилку. Потом её взгляд поднялся и впился в глаза Влады. Это был тяжёлый, бездонный взгляд, в котором плескалась мудрость веков и знание тысяч чужих судеб. Влада не моргнув выдержала его, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Если бы я сама не прочитала на твоих ладонях и в твоих глазах всё, что с тобой приключилась — ни за что бы не поверила! — наконец выдохнула цыганка, и её голос стал тише, доверительнее. — Запуталась ты в сетях, дитятко. Любовный треугольник. Да не простой, не по-детски. Хитро всё у вас сплетено, будто узор на старом ковре… один конец тянется – другой путается. Ты сама-то в своём решении уверена? Сердце ведь не камень, оно ноет, плачет?

— Уверена на все сто процентов, — твёрдо ответила Влада, хотя внутри всё сжалось. — И что дальше? Есть у вас на этот случай какой-то… хитрый рецепт?

Тётя Мария многозначительно щёлкнула языком.
— Конечно, есть. Для всего на свете у нашего народа рецепт найдётся. Но для этого — особый. Цыганский рецепт. Завтра ко мне придешь, мне нужно подготовиться. Трав особых насушить, слова нужные вспомнить. А сейчас иди. И думай. Вспомни всё с самого начала. Чтобы завтра рассказать мне подробней. Каждую мелочь.

Влада шла домой, а в голове стучало, как набат: «Ненавижу. Люблю. Ненавижу. Люблю». Эта маятниковая казнь длилась уже полгода. Она ненавидела Станислава с той же силой, с какой когда-то его обожала. Эта связь напоминала не любовный треугольник, а настоящие Бермуды, где бесследно исчезали её воля, самоуважение и покой.

Истоки этого безумия лежали в элегантном ресторане, куда они зашли после успешного подписания контракта между её компанией и его холдингом. Он был остроумен, красив, обаятелен. Он сыпал комплиментами и смотрел на неё так, будто она единственная женщина на планете. Через месяц случайный разговор с общим знакомым открыл правду: Станислав женат. Более того, у него была репутация ловеласа.

Влада, воспитанная на принципах чести и достоинства, тогда поступила правильно: удалила его номер, разорвала все контакты, выбросила подаренный им шарф. Она поставила жирную точку. Но мозг, этот коварный предатель, услужливо подсовывал ей заветные цифры его телефона. Она не запоминала их специально, но они выжглись в памяти, как клеймо. И она, презирая себя, снова и снова набирала их первой. Его голос в трубке звучал как наркотик, принося мгновенное облегчение и обещая счастье, а наутро оставляя лишь горькое похмелье стыда.

Она стала тенью самой себя. Бессонные ночи рисовали под глазами фиолетовые тени. Руки дрожали. На работе она делала одну ошибку за другой. Подруги с жалостью в голосе спрашивали, не больна ли она. А сам Станислав, встречаясь с ней, всё чаще бросал с усмешкой: «Что-то ты сегодня не ахти, Влад. Соберись, ты же моя сильная девочка».

После разговора с цыганкой в душе Влады затеплилась надежда. Скоро всё закончится. Этот магический рецепт разорёт проклятые путы. Можно будет снова дышать полной грудью и жить, а не существовать.

На следующий день Влада снова пришла к метро. Тётя Мария, увидев её, молча поманила за собой в тихий сквер, подальше от любопытных глаз и ушей. Отдуваясь, она опустилась на скамейку и достала из недр своих многослойных юбок небольшой свёрток, перевязанный грубой ниткой.

— Вот. Основа. Заговоренные травы и ягоды, собранные в полнолуние на заброшенном перекрёстке семи дорог, — её голос стал шепотом, полным тайны. — Их надо будет хорошенько вскипятить в чистой воде. Когда увидишь, что пена на отваре почернеет, словно ночь без звёзд, брось в него какую-то тряпичную вещь этого мужчины. Галстук. Носок. Платок, например. Вот эти слова читай потом, — цыганка сунула Владе скомканный, пожелтевший листок, испещрённый странными знаками и непонятными словами. — Читай, пока пена снова не станет белой, как первый снег. Тогда вещь вынимай. Обсуши её на ветру, чтобы силу небесную и воздушную впитала. А вот чтобы добиться того, чего так яростно желаешь, ты должна этой вещью дотронуться до его голой кожи. Поняла? До кожи! А потом она!

— Кто «она»? Его жена? — Влада скептически хмыкнула. — Нет, это невозможно! Как вы себе это представляете?

— Надо что-то придумать, — старуха развела руками, и её браслеты звякнули. — Сначала ты наносишь удар, а сразу за тобой — она. Двойной удар, двойная сила. Поняла меня? Только так сломишь его чары.

Влада кивнула, ощущая лёгкую дрожь в коленях. Она аккуратно сложила свёрток с травами и заговор в свою сумку и собралась уйти.
— А деньги, дитятко? — голос тёти Марии снова стал пронзительным и жадным. — За цыганский рецепт надо платить! Золотом или серебром, но платить!

Влада, не возражая, отсчитала несколько купюр. Цена свободы всегда оказывалась высока.

Влада почти бежала домой, сжимая в кармане сумки заветный свёрток. Она вспомнила: у неё должен был остаться его платок. Дорогой, шёлковый, с инициалами, заботливо выглаженный чьей-то незнакомой рукой. Он выскользнул из его кармана месяц назад, и Влада всё забывала его вернуть — то надежда теплилась, то стыд одолевал.

Она глубоко вздохнула, пытаясь загнать обратно нахлынувшие воспоминания. Недавняя случайная встреча с женой Станислава, Ольгой, перевернула всё с ног на голову, выбив почву из-под ног и заставив усомниться в реальности всего происходящего.

Та встреча случилась в день её рождения. Станислав неожиданно нагрянул с огромным букетом дорогих роз.
— Я не думала, что ты заедешь… Мы же не договаривались, — радовалась Влада, прижимая цветы к груди, наивная надежда снова заструилась в душе. — Поедем куда-нибудь? В ресторан? Я быстренько соберусь!
— Нет! — он отрезал, холодно оглядев её с ног до головы. — Мы никуда не поедем. Посмотри на себя. У тебя просто нет столько косметики, чтобы скрыть эти синяки под глазами. На что ты похожа? Ты же была красавицей! Почему ты перестала следить за собой?

Его слова, острые и точные, как лезвие, разрезали её на части. Она разрыдалась, по-детски беспомощно и горько. Станислав равнодушно похлопал её по плечу, бросил короткое «отдыхай» и удалился, оставив в квартире тяжёлый шлейф дорогого парфюма и унижения.

Спустя час, пытаясь прийти в себя, она вышла в ближайший супермаркет за успокоительным. И тут её окликнул мягкий женский голос:
— Влада? Здравствуйте!
Перед ней стояла элегантная женщина в стильном пальто. Её лицо казалось знакомым.
— Да, здравствуйте, — растерянно ответила Влада, лихорадочно соображая, откуда она её знает.
— Меня зовут Ольга. Я жена Станислава, — женщина улыбнулась, и в её улыбке не было ни капли злобы или упрёка.

Владу бросило в жар. Сердце ушло в пятки.
— Ой-ой… — смогла выдавить она, судорожно сглатывая комок в горле.
— Не переживайте, пожалуйста. Я не собираюсь устраивать сцену, — голос Ольги был спокоен и мягок. — Я просто хотела вас предупредить. Вы не первая. И, увы, не последняя на пути моего мужа. Пока не поздно, сохраните себя… Сбегайте от него.

И тут что-то в Владе переломилось. Жалость к себе сменилась внезапной яростью.
— Да? — её голос окреп, и она выпрямилась во весь рост. — А раз вы в курсе всех его «похождений», почему до сих пор с ним? Что вас держит? Деньги? Привычка? Любовь?

Влада встряхнула головой, отгоняя наваждение. Она стояла на своей кухне и смотрела на эмалированную кастрюльку, в которую наливала чистую фильтрованную воду. Платок Станислава лежал рядом на столе, как обвиняемое доказательство.

«Нет! Не об этом надо думать! — строго приказала она себе. — Нам надо встретиться. Втроём. Не зря же цыганка дала этот рецепт. И Станислав ничего не должен заподозрить…»

Она развязала свёрток и бросила сухие, ароматные травы в воду. Они зашипели, закрутились в воронку, и вода быстро начала темнеть, становясь густой и мутной. И вот уже чёрная, блестящая, как смола, пена запенилась на поверхности. Влада, затаив дыхание, бросила в отвар шёлковый платок. Он потонул, и почти сразу же чёрнота стала сходить, как будто её втягивала в себя ткань. Пена посветлела, стала прозрачной и чистой.

— Цыганский рецепт готов! — прошептала Влада, ощущая прилив странной, почти мистической силы. — Прошу к столу, Станислав. Сегодня я буду угощать тебя отменной магией.

В этот момент зазвонил её телефон. На экране светилось его имя. Она улыбнулась и поднесла трубку к уху.
— Алло, Стасик, привет, — сладким, томным голосом промурлыкала она.
— Слушай сюда внимательно! — его рык оглушил её. — В следующем месяце будет корпоративный съезд с банкетом. Твоя фирма приглашена, ты в списках. Я тоже там буду. Естественно, с женой. Чтобы ты… Чтобы ты даже не смотрела в мою сторону! Не подходила! Не заговаривала! Мне тут скандалы на ровном месте не нужны! Поняла меня?! Никаких намёков, никаких взглядов!

Влада даже отодвинула трубку от уха. Но на её лице расцветала улыбка. Судьба сама предоставляла ей идеальную сцену для мести.
— Я поняла. Не надо кричать, — тихо, почти шёпотом ответила она. — Всё будет так, как ты скажешь.

Он бросил трубку. А Влада посмотрела на мокрый, пропитанный тёмной магией платок.
— Вот мы и встретимся, мой дорогой. Цыганский рецепт будет опробован. И всё встанет на свои места.

Роскошный банкетный зал сверкал хрустальными люстрами и зеркальными стенами. Воздух был густ от смешения ароматов дорогих духов, изысканной еды и шампанского. Дамы в вечерних платьях, мужчины во фраках, официанты в белых перчатках — всё смешалось в изысканном калейдоскопе светского раута.

Влада стояла в полумраке у колонны, сжимая в ладони свёрток с заговорённым платком. Её сердце билось часто-часто, но в душе царила ледяная решимость.

Станислав и Ольга выглядели идеальной парой: ухоженные, красивые, улыбающиеся. Они непринуждённо общались с гостями, и только Влада, пристально наблюдая за ними, заметила, как натянута и неестественна улыбка Ольги, как холодны её глаза. Наконец, они отошли в сторону и присели за небольшой столик. Станислав поднял бокал, что-то говоря жене, и его лицо сияло самодовольством.

Это был момент. Влада выскользнула из своего укрытия. Она, извиваясь между гостями, как тень, возникла прямо перед ним и с размаху налетела на его руку. Золотистое шампанское хлынуло на его идеально отглаженную рубашку и набриолиненные волосы.

— Ой, простите тысячу раз! Какая же я неуклюжая! — вскрикнула она с наигранным ужасом и, не теряя ни секунды, достала платок и начала вытирать его грудь, воротник, касаясь обнажённой кожи на шее.

Станислав застыл в полном ступоре, глядя то на жену, то на Владу. Его лицо перекосилось от ярости и непонимания.
— Девушка, что за неаккуратность! Прямо перед его торжественной речью! — голос Ольги прозвучал удивительно спокойно. — Дайте, я сама.

Она буквально выхватила платок из рук Влады и принялась тщательно оттирать пятно на рубашке мужа, старательно проводя тканью по его шее, щекам, рукам. Закончив, она улыбнулась ледяной улыбкой. Влада стояла неподвижно, смотря на Станислава с неподдельной радостью. Тот беспомощно покрутил головой, чувствуя, что происходит что-то не то, но не в силах понять что именно.

— Влада, мне кажется, всё чисто, да? — первой нарушила паузу Ольга.
— Да, Ольга, всё в полном порядке, — кивнула Влада. — Станислав может идти на сцену. Его ждут.

— Что? Вы… Что? — мужчина выглядел совершенно растерянным. — Подождите, я могу всё объяснить…

— Конечно, конечно, объяснишь, — Влада сладко улыбнулась и указала на сцену, где ведущий как раз объявлял его фамилию. — Беги. Твоя публика ждёт.

Станислав нахмурился. Это был полный провал всех его планов. Но он был мастером импровизации. Он откашлялся, поправил галстук и с высоко поднятой головой направился к микрофону, отбрасывая на ходу недоумённые взгляды на двух женщин, стоявших рядом и смотревших на него с одинаковым выражением холодного ожидания.

Их союз родился из пепла взаимной ненависти и боли. После той встречи у супермаркета они тайно увиделись ещё раз. Влада долго не могла поверить в «сказку» о привороте, но Ольга говорила с такой убедительной болью, с таким знанием всех её, Владиных, терзаний, что сомнения стали таять.

— Он сам в этом признался. Я подслушала его разговор, — рассказывала Ольга, нервно теребя салфетку в кафе. — Он обсуждал с каким-то шаманом или колдуном детали. Говорил, что новая «жертва» слишком сильна духом, и старых чар не хватает. Он держит меня, потому что бизнес на моё имя записан. Это наследство отца. В случае развода он останется ни с чем. А вас он держит, Влада, потому что вы красивы, успешны и льстите его самолюбию. Вы — его трофей.

Ольга дала ей контакты человека, который помог ей «снять» морок. И предложила план. План, в котором цыганский рецепт стал не причиной, а лишь театральным реквизитом, последней каплей, которая должна была переполнить чашу его самодовольства и публично его уничтожить. Они договорились обо всём: о месте, о времени, о роли каждой.

Станислав вышел на сцену уверенной походкой. Он достал из внутреннего кармана пиджака заготовленные карточки, откашлялся и подошёл к микрофону. В горле першило.
— Уважаемые дамы и господа! Коллеги, друзья! — он начал, но голос звучал странно хрипло. Он снова откашлялся. — Во-первых, я хочу поблагодарить… Кхм… Нет. Начну с главного.

Он замолчал, и в зале повисла тишина. Его глаза вдруг округлились от ужаса. Он пытался сомкнуть губы, но они жили своей жизнью.
— Я — обманщик. Самый настоящий, — прозвучал его собственный голос, но слова были для него полной неожиданностью. — Я обманывал свою жену много лет. И не любил её никогда! Кхм… Женился ради денег, ради положения…

В зале повисла гробовая тишина. Ведущий сделал шаг вперёд, чтобы увести его, но Станислав жестом, который ему не принадлежал, остановил его.
— И самое главное, мне не стыдно! — выкрикнул он, и его лицо исказилось в гримасе, пытающейся сдержать поток правды. — И, говоря это вам, дорогие друзья, я продолжаю высматривать в зале женщин! Более того, здесь присутствуют пять, нет, шесть дам, с которыми у меня были когда-то и есть сейчас романтические связи!

Он продолжал, смакуя самые грязные и постыдные подробности своих измен, махинаций на работе, презрительных высказываний о собственных партнёрах. Зал замер в шоковом оцепенении, а потом взорвался гулом возмущения, ахами и свистом.

Стоя в стороне, две женщины наблюдали за этим крахом.
— Ну что? Довольны? — тихо спросила Влада, и в её голосе не было радости, лишь усталое облегчение.
— Опозорен и повержен. Кажется, даже чересчур, — Ольга опустила глаза. В её душе тоже не было ликования, лишь пустота. — Только чего-то не хватает. Какой-то финальной точки.

— Шампанского, барышни? — внезапно возникла юркая официантка с подносом, полным хрустальных фужеров с игривым напитком.
Влада и Ольга переглянулись. И впервые за этот вечер на их лицах появились настоящие, не наигранные улыбки.
— Да! — хором сказали они. — Именно этого нам и не хватало!

Они взяли по бокалу, звонко чокнулись и сделали глоток, глядя на то, как на сцене окончательно уничтоженный Станислав, наконец, замолкал под гневный ропот толпы. Цыганский рецепт сработал. Но самой сильной магией в нём оказалась не власть трав, а холодная ярость и общая боль двух обманутых женщин, нашедших в себе силы объединиться против общего лжеца.