Надо Знать

— Татьяна, ты опять купила «Докторскую» высшего сорта? — голос Галины Александровны вибрировал праведным негодованием, пока её пальцы с маникюром цвета «перезревшая вишня» ловко укладывали третий кусок этой самой колбасы на батон. — Я же говорила: в «Пятёрочке» по акции лежит ветчина из индейки. На сорок рублей дешевле! Копейка рубль бережет!

Я медленно размешивала сахар в чашке, наблюдая, как исчезает мой завтрак в жерле свекрови. Галина Александровна, бывший завуч, умела жевать и воспитывать одновременно, не теряя темпа.

— Галина Александровна, в той ветчине из индейки самой индейки — как совести у депутата, одни следы, — спокойно парировала я. — А здесь мясо. Белок нужен для работы мозга.

— Умничаешь? — свекровь прищурилась. — Ты посмотри на счета за свет! Вова говорит, ты вчера опять стиральную машинку на два часа запустила. Нельзя руками простирнуть? Мы в своё время в проруби не полоскали, конечно, но и электричество не жгли. Экономить надо, Танечка. Семья — это, прежде всего, бюджетная дисциплина.

 

Мой муж, Владимир, тридцативосьмилетний «охранник стратегического объекта» (торгового центра в спальном районе), сидел рядом, уткнувшись в телефон. Его вклад в бюджетную дисциплину ограничивался покупкой пива по пятницам и регулярной потерей носков.

— Мама права, Тань, — буркнул он, не поднимая головы от видосика с котиками. — Ты транжира. Вон, Алинке на день рождения подарок за пять тысяч присмотрела. Зачем? Купила бы сертификат в «Летуаль» на тысячу, и хватит.

Алина, моя тридцатилетняя золовка, живущая с нами в моей квартире (временно, уже третий год), в этот момент вошла на кухню в шелковом халате.

— Эй! — возмутилась она. — Я вообще-то слышу! Мне нужен нормальный крем, а не масс-маркет. У меня кожа чувствительная, я — лицо семьи!

Я посмотрела на это «лицо», которое спало до полудня, и почувствовала, как внутри щелкнул невидимый тумблер. Экономить? Хорошо. Будет вам экономия. Жестокая и беспощадная.

Вечером следующего дня я вернулась с работы не с привычными двумя пакетами из «Азбуки Вкуса», а с тощей авоськой. Внутри сиротливо гремели банки с консервами марки «Красная цена» и макароны серого цвета, напоминающие застывших дождевых червей.

— А где ужин? — Алина встретила меня в коридоре, хищно оглядывая сумку.

— В рамках программы оптимизации семейного бюджета, утвержденной Галиной Александровной, мы переходим на антикризисное меню, — я разулась и прошла на кухню. — Гречка на воде и килька в томате.

— Ты шутишь? — Владимир оторвался от телевизора. — Я мужик, мне мясо нужно!

— Мясо — это роскошь, любимый. Килограмм говядины стоит как три дня твоей работы, если вычесть перекуры, — я мило улыбнулась. — Зато гречка — это железо. Будешь у нас железным человеком.

Галина Александровна, заглянувшая на кухню, попыталась взять ситуацию под педагогический контроль.

— Таня, не утрируй. Экономия должна быть разумной. Можно же купить куриные спинки, сварить суп…

— Спинки я купила, — кивнула я, доставая из пакета костлявый набор. — Только это на неделю. А сегодня — разгрузочный день. Полезно для сосудов. Вы же сами говорили: «Меньше жрёшь — дольше живешь». Или эта мудрость работает только в одну сторону?

Свекровь набрала воздуха в грудь, чтобы выдать тираду о моем эгоизме, но я её опередила:

— Кстати, Галина Александровна, вы как педагог должны знать закон Парето. 20% усилий дают 80% результата. В нашем случае, 80% бюджета сжирают 20% жильцов, которые не работают или делают вид, что работают. Я решила устранить этот дисбаланс.

Свекровь замерла с открытым ртом.

— Ты… ты кого имеешь в виду? Я всю жизнь работала! У меня стаж!

— Стаж — это прекрасно, но в магазине его на хлеб не намажешь. Ваша пенсия уходит, цитирую, «на гробовые», которые вы копите уже десять лет. А едим мы на мою зарплату. Так что, приятного аппетита.

В тот вечер на кухне стояла тишина, нарушаемая лишь стуком вилок о дешевые тарелки. Килька смотрела на них с укоризной своими мертвыми глазами.

Через неделю «режима строгой экономии» атмосфера в квартире напоминала холодную войну. Я перестала покупать шампуни, гели для душа и туалетную бумагу (приносила себе один рулон и прятала в сумке).

Алина попыталась устроить бунт.

— Ты обязана меня содержать! — заявила она, когда обнаружила, что её любимый кондиционер для волос закончился, а новый не появился. — Мы одна семья! По закону…

Она замялась, пытаясь вспомнить хоть какой-то закон.

— По закону, Алина, — мягко перебила я, наливая себе кофе из личной банки, которую теперь держала отдельно, — обязанность по содержанию трудоспособных совершеннолетних сестёр и братьев возникает только в случае их нетрудоспособности и отсутствия других родственников. Статья 93 Семейного кодекса РФ, если тебе интересно. Ты инвалид? Нет. Руки-ноги целы? Целы. Значит, твои претензии юридически ничтожны.

Алина попыталась принять картинную позу оскорбленной аристократки.

 

— Я не просто безработная, я в поиске себя! Я создаю личный бренд! Моя внешность — это мой актив. Вот стану богатой и уеду от вас!

— Актив — это то, что кладет деньги в карман, а то, что их вынимает — это пассив, — я отхлебнула кофе. — Твоя внешность пока генерирует только убытки. С точки зрения бухгалтерии, ты — неликвидный актив с высокой амортизацией.

Алина фыркнула, резко развернулась, чтобы уйти, но запуталась в подоле своего длинного халата и нелепо врезалась плечом в косяк.

— Грациозна, как бегемот на льду, — прокомментировала я, не меняя интонации.

Кульминация наступила в день получения квитанций за ЖКХ. Я молча положила листок на стол перед Владимиром.

— Что это? — он скривился. — Оплати, у меня аванс только через неделю.

— Нет, Вова. Мы переходим на раздельные счета. Я считаю и оплачиваю только свою долю. Вот моя калькуляция.

Я положила рядом распечатку из Excel.

— Вода горячая — три куба. Ты моешься по сорок минут. Свет — ты засыпаешь под телевизор. Газ — мама варит холодец по шесть часов. Итого: с вас троих — двенадцать тысяч рублей. Моя доля — три тысячи, я уже вложила.

— Ты с ума сошла?! — взвизгнула Галина Александровна. — С родной матери деньги требовать? Я тебя приняла как дочь!

— Вы меня приняли как бесплатную прислугу и банкомат, — я перестала улыбаться. Голос стал твердым, как кафельный пол. — Галина Александровна, давайте без лирики. Вы же любите математику. Я посчитала: за три года брака я потратила на вашу семью, включая «подарки» Алине и «лечение» ваших мнимых болезней, около двух миллионов рублей. Это стоимость студии в новостройке на этапе котлована.

— Мы семья! — рявкнул Владимир, ударив кулаком по столу. — Деньги должны быть общими!

— Отлично. Тогда давай сюда свою зарплату. Всю. До копейки. И мамину пенсию. Сложим в общую кучу и будем решать, на что тратить.

Владимир растерялся.

— Ну… мне же на бензин надо… и на обеды…

— А мне надо на нервы, которые вы мне трепите. Значит так. Квартира моя, куплена до брака. Свидетельство о собственности у меня в сумке. У вас есть неделя, чтобы найти себе жильё.

— Ты нас выгоняешь? — Галина Александровна схватилась за сердце, но увидев, что я не реагирую, опустила руку. — На улицу? Зимой?

— Ну зачем же на улицу? Квартиры сейчас сдаются прекрасно. Алина может пойти работать кассиром в магазин, там всегда нужны люди. Вова возьмет подработки. Вы, мама, вспомните репетиторство. Это же так развивает — зарабатывать на свою жизнь самостоятельно.

— Ты пожалеешь! Ты одна останешься, никому не нужная! — зашипела Алина. — Мужика удержать не можешь!

— Удерживать надо газы в животе, а мужчину надо любить, — я встала из-за стола. — А паразитов надо выводить. Дихлофосом или юридически — результат один.

Алина попыталась что-то возразить, начала размахивать руками, задела кружку с остывшим чаем, и та с грохотом опрокинулась ей на колени. Коричневое пятно быстро расплывалось по шелку.

 

 

— Смотрится органично, словно так и было задумано природой, — резюмировала я.

Прошла неделя. Они съехали. Шумели, проклинали, Галина Александровна пыталась выкрутить лампочки («Вова их покупал!»), но я пригрозила полицией.

Вечером я сидела на кухне одна. Тишина была не звенящей, нет. Она была вкусной. Я отрезала себе толстый кусок той самой дорогой «Докторской», налила бокал вина и открыла ноутбук. На счету образовался приятный плюс — ровно та сумма, которую я обычно тратила на их прихоти.

«Будь экономней», — учила свекровь.

Спасибо, мама. Я научилась. Я сэкономила себе на жизнь.

Если бы пафос можно было конвертировать в электричество, мой муж прямо сейчас запитал бы небольшой мегаполис. Стас позвал всех «просто на субботний ужин» — сказал, соскучился, захотел по-семейному посидеть. Я даже поверила: накрыла стол, поставила горячее, расставила тарелки.

А потом поняла, зачем он их собрал на самом деле.

Родня расселась в нашей гостиной так, будто пришла не есть, а выносить приговор. Стас же, с видом ведущего ток-шоу и прокурора в одном лице, торжественно объявил, что сегодня состоится суд над моей «преступной расточительностью».

Я не испугалась. Я лишь с интересом посмотрела на него, как опытный энтомолог смотрит на жука, который зачем-то решил переползти скоростное шоссе.

Станислав стоял в центре комнаты, расправив плечи так широко, что пуговицы на его рубашке жалобно скрипели, моля о пощаде. Он напоминал надутого индюка, который по какому-то недоразумению возомнил себя орлом, парящим над скалами. Вокруг, на моем диване и в моих креслах, расселись зрители: его мама, Анна Георгиевна, с лицом оскорбленной добродетели, его двоюродная сестра Леночка, чья зависть ко мне была заметна даже из космоса, и дядя Боря, которого, кажется, интересовали только бутерброды с икрой.

 

— Илона, мы здесь собрались, потому что так дальше жить нельзя, — начал Стас, сделав драматическую паузу. Голос его дрожал от предвкушения собственной значимости. — Ты совершенно потеряла берега. Семья — это не бездонная бочка!

Я лениво помешала ложечкой чай.

— Продолжай, дорогой, — кивнула я, откидываясь на спинку кресла. — Я как раз думала, чего мне не хватает в субботу вечером: хорошего фильма или циркового представления. Ты, я вижу, решил совместить.

Анна Георгиевна тут же поджала губы, став похожей на старый, затянутый шнурком кисет.

— Илоночка, не язви, — прошипела она, поправляя массивную брошь на груди. — Стасик хочет как лучше. Он, между прочим, глава семьи. А ты ведешь себя так, словно деньги растут на деревьях. Мой сын работает на износ!

— На износ? — переспросила я, приподняв бровь. — Анна Георгиевна, «износ» — это когда человек работает в шахте. А когда человек три часа в день играет в «Тетрис» в офисе, а потом приходит домой и лежит на диване, страдая от мировой несправедливости, это называется иначе.

— Ты обесцениваешь его вклад! — взвизгнула Леночка. На ней была кофточка, которую я видела на распродаже три года назад, но гонору было столько, словно она только что скупила половину Милана. — Стас — мужчина! Ему нужно вдохновение, а ты его пилишь!

Стас, почувствовав поддержку, приосанился еще больше. Он обвел родню взглядом победителя.

— Вот! — он поднял палец вверх. — Именно об этом я и говорю. Я подготовил список претензий. Пункт первый: нерациональные траты. В прошлом месяце ты купила себе пальто. Илона, у тебя уже есть куртка! Зачем тебе пальто?

— Чтобы не выглядеть как подросток-переросток, в отличие от некоторых, кто до сих пор носит футболки с надписью «Пивной барон», — спокойно парировала я. — И, к слову, Стасик, пальто я купила на свою премию.

— Бюджет в семье должен быть общим! — рявкнул муж, ударив ладонью по столу. Тарелка дяди Бори подпрыгнула, но тот, проявив чудеса эквилибристики, спас бутерброд. — А ты скрываешь доходы! Это, между прочим, экономическое насилие!

Я чуть не поперхнулась чаем от смеха.

— Экономическое насилие? Стас, ты выучил новые слова? Похвально. Но давай вернемся к реальности. Ты зарабатываешь сорок тысяч, из которых пять уходит на бензин для твоей «ласточки», которая ломается чаще, чем ты выполняешь супружеский долг, а еще пять — на обеды. Я закрываю ипотеку, коммуналку и продукты. О каком «общем котле» ты мечтаешь? О том, где ты будешь черпать половником, а я — подливать?

Станислав покраснел. Его щеки налились таким густым румянцем, что на них можно было жарить яичницу. Он явно не ожидал, что я начну оперировать цифрами при маме.

— Деньги — это не главное! — нашелся он, решив сменить тактику и зайти с козырей морали. — Главное — уважение! Ты меня не уважаешь. Ты принимаешь решения сама. Ты даже обои в прихожей выбрала без меня!

— Потому что если бы я ждала твоего решения, мы бы до сих пор жили в пещере с наскальной живописью, — отрезала я. — Ты полгода выбирал коврик для ванной, Стас. Полгода! В итоге купил тот, который линяет при виде воды.

— Это был дизайнерский ход! — взвизгнул он.

— Это был ход идиота, — ласково поправила я. — Как и идея собрать здесь этот… хурал.

 

Анна Георгиевна решила, что пора вступать тяжелой артиллерии. Она тяжело вздохнула, прижав руку к сердцу.

— Ох, сынок, я же говорила тебе… Женщина должна быть шеей. А тут… тут какая-то гидра. Илона, милая, ну разве так можно? Мужчина хочет чувствовать себя хозяином. Ну подыграй ты ему! Ну дай ты ему эти деньги, пусть он распоряжается. Он же лучше знает, куда инвестировать!

Вот оно. Слово «инвестировать» прозвучало как сигнал тревоги. Я знала эту «жилку» Стаса. Его инвестиции обычно заканчивались либо покупкой ненужного хлама, либо вложениями в финансовые пирамиды, которые обещали 200% годовых за два дня.

— Мама, — торжественно произнес Стас, глядя на меня сверху вниз. — Я принял решение. С сегодняшнего дня все финансы переходят под мой контроль. Илона, ты отдашь мне карты. Я буду выдавать тебе на хозяйство. Так будет справедливо. Я — мужчина, я должен нести ответственность.

Леночка закивала, как китайский болванчик:

— Правильно, Стасик! Давно пора приструнить эту… эмансипацию.

Дядя Боря перестал жевать и с интересом уставился на меня. Даже ему стало понятно, что сейчас будет взрыв.

Я медленно встала. Подошла к окну, поправила штору. В комнате стало тихо. Стас улыбался, думая, что я сломлена и обдумываю капитуляцию. Он уже мысленно тратил мою зарплату на новые диски для машины и, возможно, на спиннинг.

Я повернулась к ним, улыбаясь самой лучезарной улыбкой, на которую была способна.

— Знаете, я так рада, что мы заговорили об ответственности и инвестициях, — мягко произнесла я. — Стас, ты совершенно прав. Секретов быть не должно.

Муж насторожился. В его глазах мелькнула тень сомнения, но гордыня застилала обзор.

— Ну, наконец-то, — буркнул он. — Давай сюда карты.

— Карты подождут, — я подошла к секретеру и достала оттуда синий конверт. — Раз уж мы решили быть честными перед семьей… Анна Георгиевна, вы ведь так любите свою дачу в Подмосковье? Теплицы, розы, воздух…

Свекровь напряглась. Её интуиция, в отличие от интеллекта сына, работала безотказно.

— При чем тут моя дача? — настороженно спросила она.

— При том, — я покрутила конверт в руках, — что ваш гениальный сын, этот «капитан семейного корабля», неделю назад взял микрозайм под залог вашей недвижимости. На «верное дело». Кажется, на перепродажу каких-то видеокарт, которые оказались бракованными.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как у Леночки урчит в животе. Лицо Стаса из красного стало землисто-серым.

— Ты… ты врешь… — просипел он, но голос его сорвался на фальцет, как у подростка в пубертате.

— Вру? — я достала бумагу из конверта. — Вот уведомление. Оно пришло сегодня утром, Стасик. Ты прописан у матери, но почту почему-то перенаправляешь на мой адрес. Забыл? Или надеялся перехватить? Так вот, Анна Георгиевна, если «инвестор» не внесет сто пятьдесят тысяч до понедельника, ваши розы перейдут в собственность коллекторского агентства «Быстрые деньги».

Эффект был подобен разрыву вакуумной бомбы. Анна Георгиевна медленно повернула голову к сыну. В её глазах плескалась такая первобытная ярость, что любой тигр в джунглях предпочел бы стать вегетарианцем, лишь бы не встречаться с этим взглядом.

— Стас? — тихо спросила она. — Ты заложил… родовое гнездо?

— Мама, я хотел как лучше! — взвизгнул Стас, отступая к стене. Его пафос слетел. — Там схема верная была! Партнер подвел! Я бы всё вернул с процентов!

— Ах ты паразит! — Анна Георгиевна, забыв про артрит и давление, вскочила с дивана с резвостью олимпийской чемпионки. — Я тебе покажу «инвестиции»! Я тебе покажу «партнер подвел»! Отцова дача! Сволочь!

Леночка, мгновенно оценив ситуацию и поняв, что бесплатный банкет окончен, а начинается битва при Ватерлоо, схватила сумочку.

— Ой, мне же кота кормить надо! — пискнула она и метнулась к выходу, чуть не сбив с ног дядю Борю.

Дядя Боря, мудро рассудив, что бутерброды того не стоят, тоже начал пятиться к двери, бормоча что-то про забытый утюг.

— Илона! — взмолился Стас, пытаясь спрятаться за креслом от надвигающейся матери. — Скажи ей! У нас же бюджет! Дай денег! Мы же семья!

 

 

Я скрестила руки на груди и с улыбкой посмотрела на это шапито.

— Стасик, — ласково произнесла я, — ты же сам сказал пять минут назад: мужчина должен нести ответственность. Вот и неси. А мои деньги — это, как ты выразился, «экономическое насилие». Я не хочу тебя насиловать. Разбирайся сам.

Анна Георгиевна уже настигла сына и отвешивала ему увесистые оплеухи сумочкой, в которой, судя по звуку, лежал кирпич или как минимум томик Большой советской энциклопедии.

— До понедельника! — орала она. — Чтобы деньги были! Или я тебя прокляну, ирод!

Вся эта шумная, визжащая процессия выкатилась в коридор. Я лишь прикрыла за ними дверь, не забыв запереть на два оборота. С лестничной клетки еще долго доносились крики.

Я вернулась в гостиную. На столе сиротливо лежал список моих «грехов», составленный мужем. Я взяла его, скомкала и метким броском отправила в мусорное ведро. Попала.

 

На душе было удивительно легко. Как будто я наконец-то сняла тесные туфли, в которых ходила несколько лет, боясь признаться себе, что они мне жмут.

Через час телефон пиликнул сообщением от Стаса: «Мама успокоилась, но требует денег. Илона, ну, дай в займы! Я все отдам, клянусь! Я понял, я был неправ».

Я села в кресло и напечатала ответ:

«Извини, дорогой. Я только что инвестировала все свободные средства в свою нервную систему. Счастливого плавания, капитан!»

Мораль сей басни такова: никогда не позволяйте никому садиться вам на шею, особенно если у них грязные ботинки и непомерные амбиции. А финансовая независимость — это лучшая косметика для женщины: она разглаживает морщины беспокойства и придает взгляду тот самый стальной блеск, от которого разбегаются наглецы.

Рома уходил красиво. Так уходят только коты, которых выгнали из кухни за кражу сосиски: с чувством собственного величия и высоко поднятым хвостом.

Он хлопнул входной дверью. В тишине коридора эхом повисла его прощальная фраза, брошенная через плечо с интонацией императора:

— Поскучай без меня! Пойми, кого ты потеряла!

 

Я стояла посреди прихожей с половником в руке, как статуя Свободы, у которой вместо факела — орудие кухонного пролетариата. Поскучать? О, Рома, ты даже не представляешь, как я планирую скучать. Я планирую скучать с бокалом красного сухого, в тишине, которую не нарушает звук из телевизора и твое требовательное «Ир, а где мои чистые носки?».

Причина нашей драмы была стара, как мир, и банальна. Роману захотелось свободы.

В его понимании «свобода» — это святое право мужчины проводить выходные с друзьями, обсуждая глобальную геополитику и особенности воблы, в то время как жена, это домашнее животное с функцией клининга, обязана обеспечивать уют, крахмалить простыни и лепить пельмени.

Всё началось в пятницу вечером. Рома, развалившись на диване в позе морской звезды, которую выбросило на берег жизненных невзгод, заявил:

— Ирка, на следующей недели у Пашки днюха. Мы на дачу с пацанами. С ночевкой. А ты приберись, окна помой, а то смотреть тошно. И это, мясо заранее купи и котлет наверти мне с собой для друзей.

Я медленно опустила книгу.

— Ром, — сказала я голосом, в котором звенела сталь, закаленная годами брака. — Мы собирались в строительный, выбирать плитку. Ты сам ныл полгода, что в ванной отваливается кафель. Ты забыл?

Рома закатил глаза так глубоко, что я испугалась, не увидит ли он собственный мозг.

— Ты меня душишь! — взвыл он, вскакивая. — Я мужик или кто? Я имею право на личное пространство! Я задыхаюсь в этом быту!

— Ты задыхаешься не от быта, а от собственной лени, — парировала я, спокойно закладывая страницу закладкой. — А плитку, видимо, буду класть я? Или она сама приклеится, силой твоей харизмы?

Рома набрал в грудь воздуха, чтобы выдать тираду, достойную Цицерона, но вместо этого выдал что-то про «бабью яму» и «неблагодарность».

— Всё! С меня хватит! — рявкнул он. — Я еду к маме! Там меня ценят! Там меня любят! А ты… ты сиди здесь и думай над своим поведением.

Он начал метаться по квартире, собирая вещи. Сборы выглядели комично: в спортивную сумку полетели один носок, игровая приставка, банка любимого кофе и моя расческа (видимо, в панике перепутал).

— Смотри не перетрудись на маминых пирожках, — хмыкнула я. — Диана Юрьевна женщина строгих правил.

— Мама — святая женщина! — патетично воскликнул Рома, натягивая кроссовки без ложки, сминая задники. — Не чета тебе.

И ушел.

Наступила благословенная тишина. Я налила себе вина, включила сериал, который Рома называл «соплями в сахаре», и заказала пиццу с ананасами — ту самую, которую он ненавидел. Вечер обещал быть томным.

 

 

Роман ехал к маме, представляя, как его встретят. В его воображении Диана Юрьевна должна была стоять на пороге с караваем, жалеть его, гладить по редеющей макушке и проклинать невестку-змею.

Но реальность, как известно, имеет привычку бить лопатой по лицу в самый неожиданный момент.

Диана Юрьевна, дама корпулентная и властная, встретила сына в бигуди и с тонометром наперевес.

— Явился? — вместо «здравствуй» буркнула она, пропуская сына в квартиру, пахнущую корвалолом и старой пылью. — А я думаю, кто звонит? У меня давление сто восемьдесят на сто, а он звонит. Чего приперся? С Иркой поругался?

— Мам, я пожить… Ненадолго, — пробормотал Рома, чувствуя, как образ гордого орла стремительно скукоживается до размеров мокрого воробья. — Она меня не понимает.

— Никто тебя не понимает, — вздохнула свекровь. — Разувайся, не топчи. И сразу — мусор вынеси. А то мне нагибаться нельзя, сосуды.

Рома опешил.

— Мам, я только пришел… Я устал, стресс…

Диана Юрьевна посмотрела на него поверх очков, как снайпер в прицел.

— Стресс у него. Стресс — это когда пенсию задерживают. А у тебя дурь. Ведро в коридоре. И хлеба потом сбегай купи. Бородинского.

Первые два дня прошли в аду. Оказалось, что «святая женщина» в быту была деспотом уровня средневекового феодала.

В 7:00 утра Рому будил не запах блинчиков, а грохот кастрюль и крик: «Роман! Вставай! Надо гардину поправить, три года висит криво!».

В обед он пытался прилечь с телефоном, но тут же получал тряпку в зубы: «Протри люстру, у меня голова кружится на стремянку лезть».

Вечером он надеялся поиграть в приставку, которую гордо утащил из дома, но старый телевизор матери не имел нужного разъема, а сама Диана Юрьевна смотрела бесконечные ток-шоу про ДНК-тесты.

— Мам, можно я переключу? «Там футбол…» —робко спросил Рома на третий день.

Свекровь повернулась к нему всем корпусом, напоминая разворачивающийся линкор.

— Футбол? У матери гипертонический криз на носу, а ему футбол? Эгоист! Весь в отца покойного! Тот тоже только о себе думал, пока не помер назло мне!

— Мам, папа умер от инфаркта…

— От вредности он умер! — отрезала Диана Юрьевна. — Иди лучше ноги мне разотри мазью, ломит — спасу нет.

Рома с тоской вспомнил нашу квартиру. Вспомнил, как я молча ставила перед ним ужин. Как он мог играть в свои «Танки» до трех ночи, и никто не требовал растирать поясницу пахнущей скипидаром жижей.

Он попытался взбунтоваться на четвертый день.

— Мама, я взрослый человек! Я хочу отдохнуть!

Диана Юрьевна вздыхая схватилась за сердце.

— Отдохнуть? От чего? От безделья? Жена тебя выгнала, потому что ты лодырь! И я выгоню! Мне помощник нужен, а не квартирант с претензиями! Ты посмотри на себя — пузо отрастил, лицо как блин масленый. Кому ты нужен, кроме матери? Да и матери ты такой, честно говоря, в тягость.

Это был удар ниже пояса. Рома понял: его хваленый «тыл» оказался минным полем.

Я тем временем наслаждалась жизнью. Оказалось, что без мужа в квартире становится чище раза в три, а продукты в холодильнике не исчезают с мистической скоростью.

Позвонила моя мама, Валентина Михайловна.

— Ну что, дочь, вернулся твой завоеватель?

— Нет, мам. Наслаждается материнской любовью.

 

— Ох, чует мое сердце, Диана ему там устроит курс молодого бойца, — хохотнула мама. — Слушай, Ира. А давай-ка мы с тобой провернем одну штуку. У меня тут идея появилась. Ты же все равно в отпуск собиралась через неделю?

— Ну да…

— Так переезжай ко мне пораньше. А квартиру… В общем, слушай.

План мамы был гениален в своем коварстве.

Рома сломался на пятый день. Последней каплей стало требование мамы перебрать три мешка старой гречки, потому что «там, кажется, жучки завелись».

Он понял: он был неправ. Ира — это не тиран. Ира — это ангел-хранитель, который оберегал его от суровой реальности в лице Дианы Юрьевны.

Он собрал сумку (теперь в ней лежала еще и банка мази от радикулита, которую мама всучила насильно) и вызвал такси. В его голове уже звучала торжественная музыка примирения. Он скажет: «Я простил тебя, малыш. Я вернулся». И я, конечно, заплачу от счастья.

Он открыл дверь своим ключом, предвкушая запах борща.

В квартире было темно и тихо. Странно тихо.

Рома прошел в гостиную. Пусто. В кухню. Пусто.

На столе не было ужина. На вешалке не было моей куртки. В ванной исчезли все мои баночки, тюбики и то самое зеркало с подсветкой, которое он ненавидел.

Но самое страшное — исчезла кофемашина. Моя любимая, дорогая кофемашина, которую я купила на свою премию.

Рома набрал мой номер. Гудки шли долго, словно телефон раздумывал, стоит ли соединять с абонентом столь низкого интеллектуального уровня.

— Алло? — мой голос звучал бодро и где-то на фоне играла музыка.

— Ира? Ты где? Я дома! — возмущенно выдохнул Рома. — Я вернулся, а тебя нет! И есть нечего! И… где кофемашина?!

— О, Ромочка, — пропела я. — А я решила последовать твоему совету.

— Какому совету? — опешил он.

— Ты же сказал: «Поскучай без меня». Вот я и поняла, что скучать в одиночестве в четырех стенах — это непродуктивно. Я уехала к маме. На неопределенный срок.

— К какой маме? Зачем?! — у Ромы начал дергаться глаз. — Возвращайся немедленно! Я голодный!

— Рома, ты же свободный орел, — язвительно напомнила я. — Орлы не просят пшена. Они охотятся. Вот и охоться. В холодильнике, кажется, осталась половина луковицы и кетчуп.

— Ты издеваешься?! — взвизгнул он. — Я не могу тут один! Я не умею стирать в этой новой машинке! И у меня нет машины, чтобы поехать в магазин!

— Ах да, машина, — сладко протянула я. — Моя машина, Рома. Я её забрала. Она мне нужнее. Мы с мамой едем в санаторий.

— В какой санаторий?! А я?!

— А ты — взрослый, самостоятельный мужчина, который требовал личного пространства. Наслаждайся! Вся квартира в твоем распоряжении. Никто не пилит, не заставляет ехать за плиткой. Красота!

— Ира, это предательство! — заорал он. — Если ты сейчас же не вернешься, я… я…

— Что ты? Опять уйдешь к маме? — я рассмеялась. — Кстати, Диана Юрьевна звонила мне полчаса назад. Сказала, что ты сбежал, не домыв окна. Очень ругалась. Сказала, что приедет к тебе проверить, как ты устроился, и привезет те самые три мешка гречки. Жди гостей, милый.

Рома представил, как в дверь звонит мама. Как она входит, видит пустой холодильник, пыль (которую я специально не вытерла перед уходом) и его, беспомощного.

 

— Ира… — его голос дрогнул и стал тонким, как комариный писк. — Ирочка… Ну пожалуйста. Ну хочешь, я плитку сам выберу? Хочешь, я… я даже к Пашке на дачу не поеду?

— Поздно, Рома. Поезд ушел, и он везет меня в спа-отель. Ключи от почтового ящика на тумбочке, там счета за коммуналку. Оплати, будь лапочкой. Ты же теперь главный в доме.

Я сбросила вызов.

Рома стоял посреди пустой кухни. Желудок предательски урчал, требуя жертв. В дверь позвонили. Настойчиво, требовательно. Один длинный и три коротких звонка.

Так звонила только Диана Юрьевна.

Рома посмотрел на дверь, как кролик на удава. Он понял, что капканы захлопнулись. Свобода оказалась не сладким ветром странствий, а сквозняком в пустой квартире, где тебя ждет только злая мама и неоплаченный счет за интернет.

Он обреченно поплелся открывать, шаркая ногами, словно старик.

А я вдавила педаль газа своей «ласточки», чувствуя, как ветер из открытого окна выдувает из головы последние остатки чувства вины. Рядом сидела мама и довольно улыбалась, разворачивая карту санатория.

Иногда, чтобы мужчина понял цену уюта, его нужно оставить наедине с холодом, голодом и его собственной матерью. И это, девочки, работает лучше любого психолога.