— Оля, а что это у тебя? — Виталий, довольно причмокивая после третьей рюмки домашней наливки, вдруг протянул руку и ощутимо, по-хозяйски ущипнул меня за бок.
Прямо над поясом юбки, там, где ткань немного натягивалась, когда я сидела.
Он сделал это при гостях, громко и совершенно бесстыдно.
— Виталь, ты что? — я попыталась мягко отодвинуть его ладонь, словно стряхнуть назойливую осеннюю мушку, но он не унимался.
Пальцы мужа, похожие на короткие пережаренные сардельки, снова сжались на моей талии, причиняя не столько боль, сколько острую обиду.
— Да ты посмотри! — обратился он к нашему соседу Геннадию, который сидел напротив и уже примеривался вилкой к селёдке под шубой. — Я ей говорю: «Оля, хватит булки на ночь жевать». А она мне: «Это возраст, гормоны».
Виталий рассмеялся, и его живот заколыхался в такт смеху, натягивая пуговицы парадной рубашки до опасного предела.
— Какие гормоны? Это лень-матушка! — подытожил он, гордо оглядывая стол.
— Виталий, перестань, — прошептала я сквозь зубы, чувствуя, как предательский румянец заливает шею и щёки.
Геннадий неловко хихикнул, уткнувшись в тарелку, словно рисунок из майонеза стал самой интересной картиной в мире.
Его жена Лариса деликатно отвела взгляд и принялась поправлять салфетку, делая вид, что ничего не происходит.
— А что «перестань»? — Виталий явно вошёл в раж и не собирался останавливаться, чувствуя себя центром внимания. — Правду говорить нельзя? У тебя кожа свисает!
Он снова ткнул пальцем мне в бок, словно проверял готовность дрожжевого теста.
— Вот здесь, смотри, прямо валиком нависает, — продолжал он свою просветительскую речь. — Как у шарпея складки. Некрасиво же, Оль.
В комнате повисла тяжёлая, липкая пауза, которую нарушал лишь звук работающего на кухне холодильника.
— Я же для тебя стараюсь, — добавил он менторским тоном, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди. — Женщина должна следить за собой, чтобы мужу было приятно смотреть, это закон природы.
Я посмотрела на него.
Внимательно, словно увидела впервые за тридцать лет брака.
Шестьдесят два года.
Живот, нависающий над брюками, как грозовая туча над горизонтом.
Второй подбородок, плавно переходящий в шею, а затем сразу в покатые плечи, минуя любые рельефы.
Лысина, блестящая от духоты и сытной еды в свете люстры, как смазанный маслом блин на Масленицу.
— Значит, приятно для глаз? — переспросила я, и мой голос прозвучал странно спокойно даже для меня самой.
Внутри что-то переключилось, словно тяжёлый тумблер в механизме шлюза с грохотом встал на место.
Больше не было ни стыда, ни желания сгладить углы, ни привычного терпения.
Осталась только прозрачная ясность.
— Конечно! — Виталий самодовольно хлопнул себя по груди, издав глухой звук. — Вот я. Я же держу форму!
— Какую форму? — уточнила я, не отводя взгляда.
— Мужскую! — гордо выпрямился он, насколько позволял позвоночник. — Каждое утро — зарядка, гантелями по пять минут машу, я в тонусе.
Он попытался втянуть живот, чтобы продемонстрировать этот самый тонус.
Получилось плохо и невыразительно.
Живот лишь слегка дёрнулся, испуганно заколыхался и вернулся на своё законное место, продолжая нависать над пряжкой ремня, впивающейся в плоть.
— Мужик должен быть орлом, а не мешком с картошкой, — подытожил он свою лекцию.
— Орлом, говоришь? — я медленно, стараясь не делать резких движений, поднялась из-за стола.
— Куда? Обиделась, что ли? — крикнул он мне вслед, наливая ещё наливки. — На правду не обижаются, Ольга! Худеть надо, а не губы дуть!
Я вышла в коридор, где пахло старой одеждой и обувным кремом.
Там, на стене, висело наше старое, ещё родительское зеркало.
Тяжёлое, в массивной овальной деревянной раме, оно помнило нас молодыми и стройными.
Я решительно сняла его с крепкого гвоздя.
Оно было тяжёлым, килограммов пять, не меньше, рама больно впивалась в ладони.
Но этого веса я совсем не чувствовала, будто несла пёрышко.
Я вернулась в комнату, держа зеркало перед собой обеими руками, как средневековый щит.
Или как приговор, не подлежащий обжалованию.
Гости замерли с вилками в руках, Лариса даже забыла закрыть рот, в котором виднелся кусочек маринованного огурца.
— Виталий, встань, — сказала я тихо, но так, что спорить никто не решился.
— Зачем? — он искренне удивился, но, увидев моё каменное лицо, решил не рисковать. — Ну встал, и что? Танцевать будем?
— Нет, — я подошла к нему близко, чувствуя запах лука и алкоголя. — Будем любоваться орлом.
Я сунула тяжёлое зеркало ему прямо под нос, заставив отшатнуться.
— Держи.
Он машинально перехватил раму, руки дрогнули от неожиданной тяжести.
— Оля, ты что придумала? — в его голосе, до этого уверенном и громком, промелькнула первая нотка тревоги.
— Смотри, — скомандовала я тоном, которым обычно отчитывают нашкодивших котов. — Внимательно смотри.
Он растерянно смотрел на своё отражение, которое слегка дрожало в его руках.
— Ну вижу, я это, я, и что дальше?
— А теперь опусти взгляд ниже, — я резко ткнула пальцем в стекло, прямо туда, где отражался его торс в пропотевшей рубашке. — Видишь это?
— Что? — он всё ещё пытался держать оборону.
— У тебя кожа свисает! — громко и чётко, с акцентом произнесла я, подражая его интонации пятиминутной давности. — И не просто свисает, Виталик, она лежит.
— Оля! — он попытался опустить зеркало, лицо начало краснеть.
— Нет, держи! — я надавила на нижний край рамы, заставляя его смотреть на себя. — Вот это, над ремнём, это что такое? Мышцы стального пресса?
Геннадий издал странный хрюкающий звук, пытаясь сдержать смех, и закашлялся в кулак.
— Нет, дорогой, это спасательный круг, — безжалостно продолжала я. — На случай, если утонем в жире.
Виталий покраснел так, что стал похож на огромный переспелый помидор, который вот-вот лопнет.
— А вот это? — я указала на его бока, которые предательски выпирали из брюк. — Это у нас крылья орла? Или «ушки», как у откормленного поросёнка перед Рождеством?
— Прекрати! — зашипел он, пытаясь отвернуться. — Люди смотрят, ты чего меня унижаешь!
— Пусть смотрят! — я повысила голос, перекрывая его шипение. — Ты же хотел правды? Ты же у нас главный борец за эстетику в этом доме!
Я сделала шаг назад, чтобы увидеть картину целиком.
— Тогда давай разберём твою эстетику, — продолжила я. — Повернись боком к свету.
— Не буду я… — начал он, но сразу замолчал.
— Повернись! — рявкнула я так, что зазвенели вилки на столе.
Он, словно под гипнозом, неловко переступая с ноги на ногу, слегка повернулся.
В зеркале отразился его профиль, далёкий от античных идеалов.
И шея.
Точнее, её почти полное отсутствие.
— Видишь эту тройную складку на затылке? — я говорила спокойно, как врач на осмотре. — Это шарпей, Виталик, чистокровный, с родословной.
Лариса уже не пряталась — она уткнулась лицом в салфетку, а плечи дрожали от беззвучного смеха.
— А вот здесь, под подбородком? — я была беспощадна. — Это зоб, как у пеликана, ты там рыбу про запас прячешь?
— Я мужчина! — жалобно пискнул Виталий, и этот аргумент прозвучал слабо и неубедительно. — Мне можно!
— Ах, тебе можно? — я рассмеялась, но смех был холодным и коротким. — Значит, когда у меня после двух детей и тридцати лет у плиты появилась одна складка — это стыд, лень и «кожа свисает»?
Я подошла к нему близко и посмотрела прямо в глаза.
— А когда ты, который тяжелее пульта от телевизора ничего десять лет не поднимал, превратился в дрожащий холодец — это «мужчина в самом соку»?
Я резко вырвала у него зеркало, руки его заметно устали.
Он стоял посреди комнаты — растерянный, помятый, с расстёгнутой верхней пуговицей, которая наконец капитулировала, отлетела и закатилась куда-то под стол.
Весь его лоск и напускная важность исчезли, как шелуха с луковицы.
Вся спесь «орла» испарилась без следа.
Передо мной стоял просто пожилой, пухлый дядька, который вдруг осознал, что король голый.
И очень, очень упитанный.
— Садись, — сказала я спокойно, ставя тяжёлое зеркало на пол и прислонив его к комоду. — И ешь.
Он тяжело плюхнулся на стул, который скрипнул под его весом.
— И чтобы я больше ни слова, ни полслова не слышала про свою фигуру, — сказала я, поправляя причёску перед тем самым зеркалом.
Я повернулась к нему и тихо добавила:
— Иначе я повешу это зеркало прямо напротив твоего места за столом, будешь есть и смотреть, как жуёт твой пеликан.
Геннадий, уже совершенно не стесняясь и не боясь обидеть хозяина, хохотал в голос, вытирая слёзы.
Виталий молча подцепил вилкой маленький маринованный грибочек.
Жевал медленно, глядя исключительно в свою тарелку, пытаясь стать меньше размером.
В комнате не осталось того тягучего напряжения, которое обычно висит после семейных ссор.
Наоборот.
Стало легко и свободно.
Будто кто-то наконец открыл форточку в душной, прокуренной комнате и впустил свежий поток воздуха.
Я села на своё законное место хозяйки дома.
Взяла лопаточку и положила себе огромный, неприлично большой кусок торта «Наполеон».
Того самого, который вчера пекла полдня, раскатывая коржи до прозрачности, и который собиралась мужественно не есть, «чтобы не толстеть».
Крем аппетитно выступил сбоку, коржи хрустнули под вилкой.
— Оль, передай мне тоже кусочек, побольше, — тихо попросила Лариса, протягивая тарелку. — К чёрту эту диету, живём один раз.
— И мне, — подмигнул Геннадий, наливая себе морс. — У меня тоже, кажется, крылья прорезаются, надо подкрепиться.
Виталий на секунду поднял глаза.
Посмотрел на меня с каким-то новым, настороженным уважением.
Потом перевёл взгляд на торт.
Потом покосился на зеркало, которое всё ещё стояло у стены, как немой свидетель его поражения.
В нижней части зеркала отражались его ноги под столом в носках разного цвета.
Один был чёрный, а другой тёмно-синий, почти фиолетовый.
Орёл, блин, домашний.
— Прости, Оль, — буркнул он, не поднимая глаз от скатерти. — Ляпнул не подумав, чёрт побери.
— Ешь, Виталик, ешь, — я с удовольствием откусила кусок торта, чувствуя вкус заварного крема. — Тебе силы нужны.
Он вопросительно поднял бровь.
— Гантели поднимать, — объяснила я с улыбкой. — Ты же у нас спортсмен.
Вечер продолжался своим чередом, текли привычные разговоры о ценах, даче и погоде.
Но что-то бесповоротно изменилось в расстановке сил за этим столом.
Мой «идеальный» домашний критик вдруг сдулся и превратился в обычного человека.
Со своими слабостями, страхами и многочисленными складками.
И знаете что?
Этот торт был чертовски вкусным.
Самым вкусным за последние двадцать лет моей жизни.
С тех пор зеркало так и осталось в комнате, я не стала его убирать.
Виталий теперь, проходя мимо него, каждый раз невольно втягивает живот и расправляет плечи.
А про мою «свисающую кожу» он больше ни разу не упомянул.
Наверное, боится разбудить пеликана.
