Тсс, не шуми, она только что легла после поездки», — сказал Виктор, прижав палец к губам и приветствуя жену не поцелуем, а требованием тишины.
Его глаза сияли той самой особой, глупой радостью, которая бывает у мальчишек, совершивших шалость и уверенных, что их проделка — настоящий героический поступок, достойный медали. Алина застыла в прихожей, даже не успев расстегнуть сапог. Тяжелая сумка с ноутбуком тянула плечо, а в висках гудела тупая боль после двенадцатичасовой смены. Она хотела только одного: горячего душа и тишины. Но вместо тишины был взволнованный шёпот мужа, а вместо запаха свежеприготовленного ужина — странный, густой запах, будто просачивающийся из-за закрытых дверей комнат.
— Кто такая «она»? — спросила Алина, почувствовав, как внутри поднимается дурное предчувствие. — Витя, ты опять притащил с улицы кошку? Мы же договорились.
— Какой кот, Алина! Думай шире! — Он сиял как начищенный самовар. — Я маму перевёз! Сюрприз!
Виктор схватил её холодную, промёрзшую на морозе руку и потянул дальше в квартиру, даже не дав снять пальто. Алина последовала за ним машинально, спотыкаясь о собственные ноги. Мозг отказывался воспринимать реальность. Его мать? Здесь? В их двухкомнатной квартире, где за каждый метр квадратный приходилось бороться, считать и платить её бессонными ночами над отчётами?
— Посмотри, как мы тут всё обустроили, — тараторил Виктор, распахивая дверь в комнату, которую последние полгода называли только «детской». — Ты знаешь, как ей там одной в деревне? Зима на носу, тяжело дрова таскать, да ещё и говорит — волки воют прямо за огородом. А тут тепло, светло, горячая вода есть. Представил, как она там одна в темноте — сердце сжалось. Ну, я и поехал за день, нанял «Газель»…
Он распахнул дверь, и Алина невольно затаила дыхание.
Комната — её любимая, её проект, её мечта — была уничтожена. Ещё утром здесь пахло свежей бумагой дорогих экологичных обоев мятного цвета и лаком с паркетных досок. Алина две недели лично выбирала этот оттенок, сравнивая палитры, чтобы их будущему ребёнку было спокойно и уютно. Теперь же тяжёлый, густой запах ударил в нос: нафталин, пыльная шерсть, старые свалявшиеся тряпки и что-то кислое, вроде квашеной капусты.
— Вот! — гордо объявил Виктор, обводя рукой пространство.
В центре комнаты, прямо на идеально ровном дубовом паркете, который Алина запрещала мыть мокрой тряпкой — только специальным средством, возвышалась гора. Это были не чемоданы. Это были тюки. Огромные, бесформенные мешки, завёрнутые в простыни, клетчатые сумки челночников из девяностых, перетянутые коричневым скотчем, и картонные коробки из-под яиц, перевязанные бечёвкой.
У стены, загораживая дизайнерские фотобои с лесными зверями, стоял свёрнутый в трубу ковёр. Даже в свернутом виде он выглядел угрожающе: бордовый, с лысыми пятнами, торчащими жесткими нитками и таким резким запахом, что першило в горле. Рядом стояли какие-то вёдра, тряпки на изношенных швабрах и даже, кажется, старая советская стиральная доска.
— Витя… — наконец выдохнула Алина, чувствуя, как от шока немеют пальцы. — Это что?
— В смысле что? Вещи. Приданое, так сказать, — засмеялся муж, не замечая её состояния. — Мама не может спать без своих перин, ты это знаешь. А этот ковёр — память, он был бабушкин, натуральная шерсть, теперь таких не делают. Положим его на пол — сразу станет уютно и тепло. А то тут как в больнице — всё голо и пусто.
Алина сделала шаг вперёд, наступая на грязный след от сапога, который кто-то оставил прямо посреди комнаты. Грязь на новом полу.
« Это детская», — сказала она тихо, но отчетливо. — «Витя, мы полгода ремонтировали эту комнату для малыша. Мы копили на кроватку. Мы выбирали комод. Куда ты притащил все эти… эти узлы?»
Виктор отмахнулся от нее, как будто она сказала что-то глупое.
« Да ладно! Какая детская? Ребенка еще даже нет. Комната стоит пустая, только пылится. Какой смысл держать ее свободной? А мама тут — живой человек, ей нужна помощь. Когда-нибудь у нас будет ребенок, тогда и подумаем. Младенцу много места не надо. Поставим колыбель в нашей спальне; сначала все равно спать будет с нами. А маме тут места хватит. Я уже подключил для нее свой старый телевизор, сейчас антенну поправим, и будем жить отлично!»
Он подошел к одному из узлов и ласково похлопал его по боку, подняв облако едкой пыли.
« Представляешь, Алина, она даже свои банки привезла. Огурцы, помидоры, вишневое варенье. Сказала: ‘Не могу к невестке с пустыми руками, стыдно.’ Она заботится о нас. А ты стоишь как чужая. Могла бы хоть улыбнуться.»
Алина посмотрела на мужа и увидела перед собой совершенно незнакомого мужчину. Три года брака, совместные планы, вечерние разговоры — всё это теперь казалось декорацией, картонным домиком, снесенным одним порывом деревенского ветра. Он не спросил. Он не позвонил. Он просто взял их будущее и превратил его в кладовку для маминых старых вещей, искренне считая, что Алина должна прыгать от счастья.
«Вынеси это», — сказала она. Её голос прозвучал хрипло, чуждо.
«Что?» — Виктор перестал улыбаться, на его лице появилось глупое, непонимающее выражение.
«Убери всё это обратно. Или в гараж. Или на помойку. Мне всё равно. Но через час эта вонь должна исчезнуть отсюда.»
Виктор нахмурился, его губы скрючились в обиженной, возмущённой гримасе.
«Что ты опять начинаешь? Ты устала, что ли? Какой запах? Это запах дома, деревни! Мама старая, ей нужен покой. Ты предлагаешь мне выгнать собственную мать на улицу, потому что тебе не нравится запах? Ты себя слышишь?»
В этот момент один из узлов зашевелился. Точнее, зашевелилась куча тряпья на старом диване — диване, который они временно оставили в углу, собираясь продать через несколько дней. Из-под кучи серых платков появилась взъерошенная серая голова. Антонина Петровна проснулась.
Куча платков и старых свитеров зашевелилась активнее, и Антонина Петровна вышла на свет. Она спустила ноги с дивана, и Алина с ужасом увидела, что свекровь уже переоделась в домашнюю одежду. На ней был выцветший фланелевый халат, когда-то синий, а теперь какой-то неопределённо серый, с рваным карманом, и поношенные валяные тапочки, задники которых были расплющены как лепёшки. Казалось, что она всегда жила в этой квартире, а Алина просто ошиблась дверью.
«Ой, Витёнька, ты меня разбудил», — скрипнула Антонина Петровна, зевая и полностью игнорируя присутствие невестки. — «Я только задремала. Дорога длинная, всю меня потрясла.»
Она почесала поясницу, как настоящая хозяйка, и наконец соизволила повернуть голову к Алине. Её взгляд был оценивающий, острый и, как показалось Алине, слегка торжествующий.
«А, работница пришла», — бросила она вместо приветствия. — «Ну, здравствуй, если по-настоящему. Ты зачем в сапогах по паркету ходишь? Я тут только что подмела; занесёшь песок.»
Алина остолбенела. Она стояла в прихожей своей собственной квартиры, за которую платит каждый месяц, отказывая себе в отпусках и новой одежде, и слушала жалобы женщины, превратившей дизайнерскую детскую в филиал барахолки.
«Здравствуйте, Антонина Петровна», — Алина заставила себя быть вежливой, хотя внутри всё кипело. — «Вообще-то я у себя дома. И это, между прочим, детская. Мы специально ее отремонтировали.»
Её свекровь фыркнула, встала с дивана и зашаркала по новому полу. Звук её шарканья был невыносим, как наждачка по стеклу. Она подошла к стене, провела кривым пальцем по мятным обоям и оставила на них едва заметную отметку.
«Ремонт…» — протянула она с явным презрением. «А это что за цвет? Как в больнице, честно. Такой бледный и совсем не практичный. Здесь любая грязь будет видна! А пол?» Она топнула ногой. «Холодный, скользкий. Ребёнок тут голову разобьёт моментально. Я Вите сразу сказала: ковры надо стелить. Мои вон там, хорошие шерстяные. Постелем, и хоть комната будет по-человечески. А сейчас тут какая-то крипта.»
«Мама права, Алина», — согласился Виктор, снимая пиджак. «Здесь действительно как-то неуютно, пусто. С мамиными вещами сразу душевнее становится.»
Алина молча повернулась и пошла на кухню. Ей нужно было выпить воды, чтобы не закричать. Но на кухне её ждал ещё один сюрприз.
На её идеальной столешнице из искусственного камня, где обычно не было ни крошки, царил хаос. Банки с мутным рассолом, крышки покрыты ржавчиной, стояли в ряд, оставляя мокрые круги на поверхности. Полотенце Алины лежало на полу, а на ручке духовки висела какая-то жирная тряпка.
Но последней каплей стала кружка. Её любимая большая керамическая кружка ручной работы, которую Алина привезла из командировки и из которой пила только она. Теперь эта кружка стояла перед Антониной Петровной, которая, зашаркала следом и уже устроилась на стуле. В кружке парил чай, а в нём плавал кусок белого хлеба с маслом.
«Налей мужу чаю. Чего стоишь?» — приказала свекровь, громко прихлёбывая из чужой кружки. «Он устал, меня перевёз. А ты только о себе думаешь.»
У Алины к горлу подступил ком. Она подошла к столу и так сильно сжала край столешницы, что костяшки побелели.
«Антонина Петровна, это моя кружка», — тихо сказала она.
«Ну и что?» — женщина искренне удивилась, не отпуская кружку. «Жалко что ли? У тебя в шкафу их полно. Я первую попавшуюся взяла. Всё у тебя неудобно, высоко. Я чуть-чуть всё переставила, крупы вниз опустила, чтобы достать могла. И твою морскую соль выбросила, насыпала обычную каменную. Та вообще ничего не солит.»
Алина открыла шкаф. Её система хранения, аккуратные подписанные банки — всё было переставлено, перемешано, набито пакетами сухарей и сушёных грибов с душком плесени.
«Ты… выбросила мою соль?» — снова спросила Алина, повернувшись к мужу. «Витя, ты это видел?»
Виктор зашёл на кухню уже в спортивных штанах и сразу потянулся за бутербродом, который нарезала его мать.
«О, Алина, ну не начинай, а?» — поморщился он, словно от зубной боли. «Это всего лишь соль. Мама хотела как лучше, обживается. Теперь она будет тут жить, должно быть удобно для неё.»
«Жить?» — Алина посмотрела на них обоих. На жующего мужа и свекровь, крошащую хлеб прямо на стол. «Витя, мы это не обсуждали. Мы не договаривались, что твоя мама будет тут жить. Эта квартира не резиновая. У нас нет лишней комнаты. Та комната для ребёнка.»
Антонина Петровна поставила кружку, оставив жирное пятно на столе, и поджала губы.
«Ну-ну», — ядовито протянула она. «Вот как. Вырастила сына, а теперь меня и на порог не пускают. Слышишь, что твоя модница говорит, Витя? Жалеет для твоей матери место.»
—Алина, прекрати,— голос Виктора стал жёстче. Он перестал жевать и упрекающе посмотрел на жену. —Мама — святая. Ей там одной плохо. А этот твой ребёнок… ну, где этот ребёнок? Пока что это только проект. Его не существует. Может быть, его не будет ещё год, а может и два. Так что, комната должна стоять пустой, пока мы пробуем?
—Проект?— повторила Алина. Это слово ударило её сильнее пощёчины. —Значит, наш будущий ребёнок для тебя — просто проект, что-то, что можно отложить, потому что твоей маме стало скучно в деревне?
—Не перекручивай мои слова!— Виктор хлопнул ладонью по столу. —Младенцу вообще не нужна отдельная комната, он ничего не понимает. Поставим люльку в нашей спальне, как все нормальные. А мама будет жить там. Она поможет нам, будет готовить, убирать. Ты всё время пропадаешь на работе, а дома ничего нет. А теперь ты будешь приходить домой — там горячий борщ и пироги. Радоваться должна!
—Я не просила борща,— резко сказала Алина. —И помощи я не просила. Я просила тебя не трогать мой дом. Эта квартира куплена в ипотеку, которую я плачу. Ты, Витя, уже третий год «ищешь себя» и пишешь музыку, которую никто не покупает. А я работаю, как лошадь. Я имею право возвращаться в свой чистый дом, а не в кладовку, забитую старыми вещами, и не в коммуналку!
—Ты его упрекаешь?— взвизгнула Антонина Петровна, вскидывая руки. —Упрекаешь мужа куском хлеба? Как язык поворачивается? Я Витюшу растила, ночами не спала, чтобы он таким вырос, а ты… Деньги тебе дороже человека! Вот она, совремённая молодёжь. Испорченные!
Виктор встал между ними, заслонив мать спиной.
—Замолчи, Алина. Ты уже все границы переходишь. Мама остаётся здесь. Это моё мужское решение. Смирись и будь добрее. Если будешь дальше капризничать — пожалеешь.
В кухне повисла тяжёлая пауза. Алина смотрела на спину мужа, на довольное лицо свекрови, выглядывающее из-за его плеча, и чувствовала, как внутри что-то ломается. Тонкая нить терпения лопнула с явным звоном. Она поняла: разговоры закончились.
Виктор демонстративно отвернулся от жены и подтянул к себе тарелку с нарезкой. Это была дорогая сыровяленая колбаса, которую Алина купила вчера к своему дню рождения — который должен был быть завтра. Теперь эта колбаса исчезала во рту Антонины Петровны с пугающей скоростью. Свекровь жадно ела, хватая ломтики руками, даже не пользуясь вилкой, запивая мутными солёными помидорами с кислым запахом, рассол которых растекался лужей по каменной столешнице.
Никто не предложил Алине место. Даже не освободили ей уголок — на третьем стуле возвышалась гора старых газет, в которые были завернуты банки. Она стояла в проходе собственной кухни, как нищая родственница, и смотрела на пир.
—Мм, Витюша, помидоры удались, правда?— Антонина Петровна чмокнула губами, вытирая жирные пальцы о край халата. —Крепкие! Не то что ваша магазинная химия. Ешь, сын, ешь. Силы нужны. На этой общепитовской еде ты совсем исхудал.
—Вкусно, мама, правда,— кивнул Виктор с полным ртом, преданно глядя матери в глаза. —Ты мастер.
Он потянулся к чайнику, но тот оказался пуст.
—Алина, ты чего там застыла?— бросил он через плечо, даже не взглянув на жену. —Поставь чайник. Не видишь, у мамы горло пересохло с дороги? И печенье из верхнего ящика достань.
Внутри Алины что-то щелкнуло. Не громко, не истерично, а глухо и страшно, как затвор ружья. Она посмотрела на мужчину, с которым прожила три года, и поняла: он не просто не уважает ее. Он ее не видит. Для него она — функция. Банкомат, уборщица, повар. Прислуга, которая должна быть благодарна за право обслуживать его “святую” маму.
— Чайник? — повторила она ледяным тоном, не сдвинувшись с места. — Может, твоя мама сама его поставит? Теперь ведь она хозяйка тут. Она выбросила мою соль и переставила крупы. Пусть и на кнопку тоже нажмет. Или у нее руки отсохнут от помидоров?
Виктор поперхнулся. Антонина Петровна замерла с куском колбасы у рта, медленно заливаясь краской.
— Как ты разговариваешь с моей мамой? — прошипел муж, вскочив со стула. — Ты с ума сошла? Человек пришел к нам всей душой, с подарками! Она полчемодана еды привезла, чтобы мы могли экономить! А ты воротишь нос?
— Еда? — рассмеялась Алина, и смех был сухим и коротким. — Ты называешь эти гнилые помидоры едой? Витя, очнись! Я зарабатываю достаточно, чтобы мы ели свежие овощи, а не эту плесень. Мы не экономим на еде — мы копим на твои амбиции! Кто платит за этот банкет? Кто оплачивает квартиру? За электричество, которое ты сейчас тратишь? За воду, которую твоя мама будет лить без меры?
— Опять ты со своими деньгами! — Виктор ударил кулаком по столу, и тарелка подпрыгнула. — Наемная сука! Только о деньгах и думаешь! У тебя в глазах счетчик крутится вместо души!
— Да, я думаю о деньгах! — взревела Алина, заходя на кухню. — Потому что ты не думаешь! Ты ‘ищешь себя’! Ты три года пишешь свой гениальный альбом, сидя у меня на шее! Я плачу ипотеку, покупаю продукты, оплачиваю ремонт! А ты просто приводишь сюда свою маму и сажаешь ее мне на голову!
Антонина Петровна, поняв, что настал ее звездный час, театрально схватилась за сердце.
— Ой, Витенька, мне дурно… — протянула она сладким голосом, бросая на Алину злой, колючий взгляд. — Я же говорила тебе, сынок, она тебе не пара. Бессердечная, пустая. Не хочет детей, не ценит мужа. Проклятая карьеристка! Все ей надо хвостом махать на работе, а дома никакого уюта. Она тебя выгонит, сынок, запомни мои слова. Змея она.
Алина посмотрела на свою свекровь. На ее фальшивую гримасу боли, на жадные руки, все еще сжимающие чужую колбасу. Жалость исчезла. Осталась только холодная злость и ясное понимание того, что нужно делать.
— Змея, говоришь? — тихо сказала Алина, подходя к столу. — Тогда слушайте меня внимательно, дорогие родственники.
Она глубоко вдохнула и прокричала то, что кипело в ней последние полчаса, выделяя каждое слово, чтобы оно вбилось им в головы, как гвоздь:
— Я не работала десять лет вусмерть ради этой квартиры, чтобы твоя дорогая мамочка начинала здесь свои порядки! Что, ей в деревне зимой скучно стало? И что мне до этого? Пусть скучает! Если она переступит этот порог с чемоданами — оба вылетите отсюда, вместе с ее банками и вязанием!
На кухне воцарилась тишина. Слышался только гул холодильника и тяжелое дыхание свекрови. Виктор смотрел на жену выпученными глазами, будто впервые обнаружил, что она умеет открывать рот.
— Ты… ты не посмеешь, — пробормотал он, но теперь в его голосе было меньше уверенности. — Это тоже мой дом. Мы женаты.
— Эту квартиру купили в ипотеку на мое имя, — жестко напомнила ему Алина. — Брачный контракт, Витя. Забыл? Мы его заключили, потому что у тебя были долги с прежних кредитов, и банк не одобрил бы ипотеку с тобой в качестве созаемщика. Юридически ты здесь никто. И твоя мама — никто. У вас десять минут.
«Она никуда не пойдёт!» — снова покраснел Виктор, пытаясь вернуть себе власть. «Я сказал, она остаётся! Я здесь мужчина! Я так решил! И если тебе что-то не нравится, можешь сама уйти!»
«Ах вот как?» — прищурилась Алина. «Ты меня выгоняешь из моей собственной квартиры?»
«Я ставлю тебя на место!» — закричал он, брызгая слюной. «Знай своё место! Мама будет жить в этой комнате, и точка! А ты смиришься, если хочешь сохранить эту семью!»
Позади них Антонина Петровна самодовольно улыбалась, ощущая мощную поддержку.
«Правильно, сынок», — подлила она масла в огонь. «Научи свою жену уму-разуму. Посмотри, какой она избалованной стала. Не волнуйся, я быстро научу её порядку. Завтра составлю график дежурств и научу мыть полы как следует. Такой бардак развели…»
Алина уже не слушала. Она смотрела на мужа долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ни любви, ни обиды — только отвращение, как будто смотрела на таракана.
«Семья?» — спокойно повторила она. «У меня больше нет семьи, Витя. Ты сделал свой выбор.»
Она резко развернулась на каблуках и вышла из кухни. Без слёз. Без истерик. В голове уже созрел план, простой и эффективный, как удар молотка. Она направилась прямиком в бывшую детскую, где пахло нафталином и крахом собственных иллюзий.
«Что ты делаешь, истеричка? Положи это на место сейчас же!» — ворвался Виктор в комнату в тот момент, когда Алина тащила по полу самую большую клетчатую сумку, набитую, судя по весу, либо кирпичами, либо теми самыми «драгоценными» банками.
Она не ответила. Дыхание было ровным, движения экономными и точными. Алина чувствовала не ярость, а ледяное спокойствие хирурга, отсекающего гангренозную конечность. Она дотащила сумку до порога детской, сильно пнула её ногой, и та зашуршала по коридору к входной двери.
«Я с тобой разговариваю!» — Виктор бросился к ней и схватил за плечо. Его пальцы болезненно сжали её кожу сквозь ткань блузки. «Ты совсем с ума сошла? Это мамины вещи! Там стекло!»
Алина резко дёрнула плечом, скидывая его руку, как надоедливое насекомое. Она обернулась и посмотрела на мужа так, что он невольно отступил назад. В её глазах не было ни страха, ни сомнений — только пустота, в которой тонули все его угрозы.
«Стекло?» — повторила она безжизненным голосом. «Значит, будет звон. Открывай дверь, Витя. Или я швырну это прямо в неё, вместе с рамой.»
«Не смей!» — пронзительно закричала Антонина Петровна, которая как раз подоспела. Она встала в дверях, прижимая к груди трёхлитровую банку с огурцами, как ребёнка, и вся дрожала мелкой дрожью. «Чудовище! Варвар! Это моё приданое! Витя, сделай что-нибудь! Она всё разобьёт!»
Но Виктор застыл, парализованный переменой в жене. Он привык видеть Алину уставшей, покладистой, готовой к уступкам. Эта женщина — с прямой спиной и твёрдым взглядом — была ему чужой.
Пока он моргал от растерянности, Алина уже схватилась за край свернутого ковра. Тот самый вонючий, пыльный монстр. Она уперлась ногами в пол и потянула его на себя. Тяжёлый рулон глухо упал на паркет, подняв облако едкой пыли.
«Апчхи!» — громко чихнул Виктор, прикрываясь локтем.
«Будь здоров», — бросила Алина, продолжая тащить ковёр к выходу. «На свежем воздухе будет легче дышать.»
Она волокла ковёр в коридор. Антонина Петровна, увидев, как её сокровище ползёт к выходу, завыла сиреной и кинулась преграждать дорогу, пытаясь заслонить входную дверь своим телом.
«Только через мой труп!» — закричала она, раскинув руки, в одной из которых всё ещё была банка. «Я тебе не позволю! Теперь это мой дом, сын сказал! Витя, вызывай врачей, она бешеная!»
Алина остановилась в метре от свекрови. Она не кричала и не размахивала руками. Она просто подошла к вешалке, где висели куртка и сумка для ноутбука Виктора.
«Твой дом?» — повторила Алина, снимая куртку мужа. «Ты ошибаешься. Твой дом — там, где воют волки. А здесь — это моя территория.»
Она отперла дверь и распахнула её настежь. Прохладный воздух с лестничной площадки ворвался в квартиру, смешавшись с запахом нафталина.
«Вон», — сказала Алина свекрови, указывая на площадку.
«Я не уйду!» — сопротивлялась женщина.
«Хорошо.»
Алина бросила куртку Виктора прямо на грязный бетон лестничной площадки. Сумка полетела следом. Ноутбук внутри жалобно хрустнул, ударившись о стену, но Алину это не волновало.
«Мой компьютер!» — закричал Виктор, забыв про мать, и выскочил на площадку спасать свою аппаратуру, где были его «гениальные» неизданные треки.
Как только он переступил порог, Алина схватила первую попавшуюся вещь и сильно толкнула её в спину свекрови. Потеряв равновесие от неожиданного толчка, Антонина Петровна по инерции сделала несколько шагов назад на лестничную площадку, прижимая банку к себе.
«Уходите», — тихо, но страшно сказала Алина.
Свекровь оказалась на площадке. Она моргнула в растерянности, сначала посмотрела на сына, который ползал на коленях по сумке, а потом на невестку.
«Что… что ты наделала?» — прохрипел Виктор, вставая с колен. Его лицо перекосилось от злости. «Ты сломала мой ноутбук! Ты мне за него заплатишь! Ты хоть понимаешь, что только что разрушила семью? Я подам на развод! Я добьюсь, чтобы ты осталась ни с чем!»
Алина стала методично выбрасывать оставшиеся вещи. Следом вылетел ковёр, едва не сбив Виктора с ног. Потом коробка с вязанием, из которой разноцветные клубки укатились по всей лестничной площадке. Потом сумка с чьим-то старым нижним бельём.
«Семья?» — Алина остановилась в дверях, оперевшись рукой о косяк. Она тяжело дышала, пряди волос выбились из причёски, но на лице была улыбка. Страшная и облегчённая улыбка человека, сбросившего мешок камней с плеч. «Витя, ты не понял. Я не просто выгоняю тебя. Я тебя стираю. Мне не нужен муж, который женат на своей маме.»
«Алина, опомнись!» — внезапно сменил тон Виктор, понимая, что дверь вот-вот закроется, а у него нет ключей — они всё ещё лежали на тумбочке внутри. «Мы переборщили, с кем не бывает! Мама сейчас всё уберёт! Куда же нам ночью-то идти?»
«К маме», — ответила Алина. «В деревню. Зима близко, Витя. Дрова сами себя не наколют.»
«Бессовестная! Грубиянка!» — запричитала Антонина Петровна, осознав своё положение. «Пусть будет пуста твоя жизнь! Пусть ты останешься одна, и некому будет подать тебе стакан воды! Я тебя прокляну!»
«И тебе доброго здоровья», — кивнула Алина.
Она увидела последний предмет, который нужно было вернуть хозяевам. Ту самую кружку с недопитым чаем и куском размокшего хлеба, которую свекровь так и не отнесла на кухню, оставив на тумбочке в прихожей. Алина взяла её, вышла на лестничную площадку и аккуратно поставила к ногам свекрови прямо на грязный бетон.
«Допивай. Посуда остаётся у тебя.»
«Алина!» — Виктор бросился к двери, пытаясь поставить ногу в проём. «Ты не имеешь права! Это незаконно! Я вызову полицию! Немедленно открой!»
Алина с силой толкнула дверь. Тяжёлая металлическая панель ударила Виктора по плечу, заставив его резко отскочить.
Щелчок замка прозвучал на лестничной площадке как выстрел. Потом второй поворот. Потом звон ночного засова.
Алина прижалась спиной к холодному металлу двери. С другой стороны доносились приглушённые удары кулаков, грязные ругательства Виктора и пронзительные проклятия Антонины Петровны, обещавшей всякие кары небесные. Но эти звуки уже казались далёкими, как шум телевизора в квартире глухого соседа.
Она сползла по двери и села прямо на пол в коридоре. Вокруг неё лежал мусор, оставшийся после «интервенции»: клочки бумаги, куски скотча, грязь от ботинок. В воздухе ещё висел запах нафталина и кислого щи. Алина закрыла глаза и глубоко вдохнула. Нужно будет вызвать клининговую службу. Завтра. Или переклеить обои. Да, она переклеит обои. Купит другие, не мятные. Может быть, жёлтые. Солнечные.
В квартире было тихо.
И в этой тишине, впервые за три года, она услышала себя.
Она была одна, но не одинока.
У неё было пространство.