— Я ухожу к молодой! — заявил шестидесятипятилетний дедушка, пытаясь втиснуть в чемодан клетчатый плед, который явно сопротивлялся переезду.
Виталий Петрович произнес это так, будто объявлял о полете на Марс или открытии нового материка. Громко, с надрывом, рассчитывая на эффект разорвавшейся бомбы.
Но бомба не взорвалась и даже не зашипела.
Его жена, Галина Сергеевна, стояла у гладильной доски и методично водила утюгом по его, Виталия, парадной рубашке. Пар с шипением вырывался наружу, нарушая спокойствие квартиры.
— Я слышу, Виталий, — спокойно ответила она, не поднимая глаз. — Трусы с начесом положил? На улице ноябрь, твоя молодая тебе почки лечить не станет.
Виталий Петрович замер, а рука с зажатым шерстяным носком зависла в воздухе. Он ожидал чего угодно: разбитой посуды, сердечного приступа, мольбы остаться или угрозы позвать детей.
Но уж никак не этого будничного вопроса о нижнем белье.
— При чем тут трусы, Галя?! — завыл он, чувствуя, как лицо краснеет. — Я тебе про любовь, про новую жизнь, про… ренессанс!
Наконец он запихнул плед, навалился на крышку всем телом и дернул молнию. Чемодан жалобно скрипнул, напоминая суставы самого Виталия Петровича, но закрылся.
— А ты мне про начес! Вот в тебе вся суть! Приземленная, скучная! — он перевел дух. — А там — полет! Там — энергия!
— Имя-то хоть есть у этой энергии? — Галина аккуратно повесила рубашку на плечики и протянула мужу. — Или просто «Зайка» в телефоне?
— Ее зовут Элеонора! — гордо выпрямился Виталий, принимая рубашку. — И она не просто женщина, она — муза.
Галина хмыкнула, прекрасно зная, что единственная поэзия, которую любил Виталий, — это тосты на юбилеях друзей.
— Элеонора, значит. Красиво. И сколько лет твоей музе?
— Двадцать восемь! — выпалил дедушка, вызывающе глядя на жену.
Галина Сергеевна даже отложила утюг и долго, внимательно посмотрела на мужа. Так смотрят на старый, но любимый шкаф, у которого вдруг отвалилась дверца.
— Виталий, — сказала она мягко, но в голосе чувствовалась сталь. — Тебе шестьдесят пять. У тебя радикулит от долгого сидения в туалете и диета номер пять из-за печени.
Она вздохнула и добавила:
— Что ты будешь делать с двадцативосьмилетней Элеонорой? Стихи ей читать?
— Не твое дело! — огрызнулся он, хватаясь за ручку чемодана. — Мы будем путешествовать! Гулять под луной! Наслаждаться жизнью! Я еще ого-го!
Он попытался рывком поднять чемодан, но тот оказался предательски тяжелым. В спине кольнуло, но Виталий Петрович, стиснув зубы, сохранил лицо.
Нельзя показывать слабость перед бывшей. Теперь уже почти бывшей.
— Таблетки от давления не забудь, герой-любовник, — бросила Галина, возвращаясь к глажке наволочки. — Они в верхнем ящике комода. И мазь для суставов.
— Мне не нужны таблетки! — соврал он, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Рядом с ней я чувствую себя на тридцать! Все, Галя. Прощай. Квартиру оставляю тебе, я благородный.
— Спасибо, кормилец, — кивнула она. — Ключи на тумбочку положи. И мусор вынеси, раз уж по дороге.
Это добило его окончательно. Никакой драмы, никакого заламывания рук. Просто «вынеси мусор».
Он схватил пакет у двери и, гордо задрав подбородок, вышел на лестничную площадку. Дверь за ним не хлопнула, а тихо щелкнула замком.
Виталий Петрович оказался в подъезде, где пахло кошачьей безысходностью и жареной картошкой от соседей. Чемодан тянул руку, спина ныла, а в кармане вибрировал телефон.
Наверное, писала Элеонора, ждала своего рыцаря.
Он вызвал лифт и, пока ждал, достал смартфон. Сердце сладко дрогнуло. Сообщение в мессенджере: «Любимый, ты скоро? Я уже забронировала нам столик. Кстати, небольшая накладка…»
Виталий внимательно прочитал текст: «Мне срочно надо перевести пять тысяч на карту маме, она лекарства купить не может, а у меня лимит. Скинь, пожалуйста, при встрече отдам!»
Виталий нахмурился. Пять тысяч. Странно. Вчера было три тысячи на такси. Позавчера — две на интернет. А неделю назад он перевел десять на «курсы вдохновения».
Лифт приехал. Виталий затащил чемодан в кабину, нажал кнопку первого этажа. В зеркале отразился солидный пожилой мужчина в кепке, с красным лицом и растерянным взглядом.
«Я ухожу к молодой», — мысленно повторил он, но фраза почему-то потеряла свой героический блеск.
На улице было мерзко: мелкий дождь и ветер, срывающий последние листья. Виталий тащил чемодан к остановке, потому что Элеонора жила на другом конце города, в новостройках.
Он сел на мокрую лавку под навесом и достал телефон, чтобы перевести деньги. Пальцы замерзли и плохо слушались. Он зашел в банковское приложение.
Баланс: 4800. Пенсия только через неделю.
— Черт, — пробормотал он.
Набрал сообщение: «Элечка, солнышко, у меня сейчас на карте мало. Я приеду, принесу наличными, у меня есть заначка».
Ответ пришел мгновенно: смайлик с закатанными глазами. А потом: «Виталик, ну что ты как маленький? Займи у кого-нибудь! Маме плохо! Если ты меня любишь, найдешь способ!»
«Виталик». Не Виталий, не любимый, а «Виталик». Как соседского кота.
Что-то неприятное зашевелилось в груди. Не любовь, а какое-то липкое подозрение.
Он вдруг вспомнил, что ни разу не разговаривал с Элеонорой по видеосвязи. У нее всегда то «сломана камера», то «плохой интернет». Зато фотографии в профиле были шикарные, модельные.
Он решил позвонить, просто чтобы услышать голос. Набрал номер — долгие гудки, потом звонок сбросили.
И сообщение: «Я не могу говорить, я плачу!»
Виталий Петрович сидел на остановке, обнимая ручку чемодана. Мимо проносились машины, обдавая его грязными брызгами.
Холод пробирал до костей, несмотря на парадную рубашку и осеннюю куртку. Спина болела так, что хотелось выть.
— Элеонора, — произнес он вслух, пробуя имя на вкус. Оно отдавало пластиком.
Вдруг телефон снова ожил: «Ну что? Перевел? Если нет — можешь не приезжать. Мне не нужен мужчина, который не может решить элементарную проблему».
Виталий смотрел на экран, буквы расплывались.
Он вспомнил Галю. Как она вчера молча намазала ему спину, когда его прихватило. Как готовила паровые котлеты, которые он терпеть не мог, но ел, потому что печень не казенная.
Как знала, где лежат его носки, лучше него самого.
«Мне не нужен мужчина…»
Он представил себя в квартире этой Элеоноры. Чужой диван, чужой запах, чужие правила. И необходимость постоянно соответствовать, быть «ого-го».
Платить, платить, платить. За право находиться рядом с молодостью.
А потом он представил, как у него прихватит спину там, у Элеоноры. Будет ли она мазать его вонючей мазью? Или скажет «фу» и уйдет в другую комнату?
Виталий Петрович медленно поднялся, колени хрустели, как сухие ветки. Он посмотрел на подъезжающий автобус, который направлялся в сторону новостроек, но так и не сдвинулся с места.
Автобус уехал, обдав его выхлопными газами.
Он еще минуту постоял, глядя на пустую дорогу. Потом развернулся, подхватил тяжелый чемодан и направился обратно. Домой.
Обратный путь казался бесконечным. Лифт не работал — классика жанра. Пришлось тащить чемодан на третий этаж пешком.
На каждой площадке он останавливался, тяжело дышал и вытирал пот со лба. Сердце колотилось уже не от любви, а от тахикардии.
У двери собственной квартиры он остановился, поставил чемодан и нажал на звонок. Тишина, никто не открывал.
Его накрыла паника — холодная и липкая. А вдруг она ушла? Вдруг серьезно обиделась? Может быть, поменяла замки?
Ведь ключи он оставил, как дурак, на тумбочке! Он нажал еще раз, долго и настойчиво.
— Галя! — позвал он хрипло. — Галя, открой!
Щелкнул замок, и дверь открылась. На пороге стояла Галина Сергеевна, такая же спокойная, в домашнем халате.
Виталий Петрович стоял перед ней — мокрый, грязный, с промокшей от дождя кепкой в руках. По щекам текли слезы.
Настоящие, горькие слезы обиды на самого себя, на собственную глупость, на старость, которая подкралась не с мудростью, а с бредовыми мечтами.
— Я… — начал он, голос сорвался. — Я, Галя… Там автобус… И дождь… И я подумал…
Он не мог сказать правду. Не мог признаться, что его Элеонора оказалась пустышкой, которой нужны были только деньги. Было бы слишком унизительно.
Галина посмотрела на него, потом на чемодан и вздохнула.
— Мусор выбросил? — спросила она.
Виталий растерялся и посмотрел на свободную руку. Пакета не было, он забыл его на лавке на остановке.
— Забыл… — прошептал он, опустив голову.
Галина покачала головой и отошла в сторону, пропуская его.
— Заходи уже, Ромео. Чай остынет. И руки помой, ты весь в грязи.
Он вошел в прихожую, затащил проклятый чемодан. Знакомый запах дома — свежего белья и немного лекарств — ударил в нос.
Это был лучший запах на свете.
Виталий разулся, прошел в ванную. В зеркале на него смотрел старый, уставший мужчина. Он умылся ледяной водой, смывая слезы и унижение.
Когда он вошел на кухню, Галина уже наливала чай в его любимую большую кружку. На столе стояла тарелка с паровыми котлетами.
— Галь, — тихо произнес он, садясь за стол. — Прости меня. Старого дурака. Бес попутал.
— Ешь, — коротко ответила она, не оборачиваясь. — Остынет.
— Нет, правда. Какая Элеонора? Какая муза? Я же без тебя… Я же даже не знаю, где полис лежит.
— В папке с документами, в верхнем ящике, — машинально ответила она, садясь напротив. — Виталий, я тебя умоляю, не начинай этот спектакль второй раз. Вернулся и вернулся.
Он жевал пресную котлету, и она казалась ему вкуснее любого ресторанного деликатеса.
— А она… Элеонора эта… — вдруг решился он соврать, чтобы хоть немного сохранить лицо. — Оказалась не такой, как я думал. Курит, представляешь? И ругается матом.
Галина посмотрела на него поверх очков. В ее глазах плясали крошечные искорки, которые она тщательно скрывала.
— Надо же, какой ужас, — совершенно серьезно сказала она. — А ты, конечно, как истинный эстет, не смог этого вынести.
— Конечно! — приободрился Виталий. — Я ей говорю: «Сударыня, ваш лексикон не соответствует вашему облику». А она…
Он махнул рукой:
— В общем, я понял, что ошибся. Душевная пустота, Галь. Полный вакуум.
— Понятно, — кивнула жена. — Хорошо, что ты понял это на остановке, а не в ЗАГСе.
Она встала, подошла к шкафчику и достала тюбик мази. Положила перед ним на стол.
— Спину, наверное, прихватило, пока чемодан таскал?
Виталий покраснел.
— Немного.
— Раздевайся. Намажу.
Он снял рубашку, кряхтя и морщась, и почувствовал на спине знакомые, уверенные руки жены. Она втирала мазь сильными, привычными движениями.
Жгло, но это было приятное, лечебное жжение.
— Галь, — пробормотал он, уткнувшись в стол.
— Что?
— А ты знала, что я вернусь?
— Конечно знала.
— Почему?
Галина хлопнула его по здоровому плечу, давая понять, что процедура закончена.
— Потому, Виталий, что у тебя в чемодане не было ни трусов, ни носков, ни лекарств.
Она улыбнулась уголками губ:
— Ты туда запихнул плед и мою старую шубу, которую я просила отнести в химчистку.
Виталий Петрович замер и медленно повернул голову.
— Шубу?
— Шубу. Я еще утром видела, как ты ее туда трамбовал. Думал, я не замечу? Ты же слепой как крот без очков.
На кухне повисла пауза. Виталий переваривал информацию: он уходил в новую жизнь с шубой жены и пледом.
Вдруг он начал смеяться. Сначала тихо, потом громче. Смех перешел в кашель, а затем снова в смех.
Галина смотрела на него, и уголки ее губ тоже дрогнули.
— Ну ты и старый пень, — беззлобно сказала она. — Ладно, путешественник. Доедай котлету. Завтра на дачу ехать, надо банки в погреб спустить. Там тебе и фитнес, и свежий воздух.
— Поедем, Галочка. Обязательно поедем, — кивнул Виталий, вытирая слезы от смеха.
Телефон в кармане брюк снова завибрировал. Виталий достал его, посмотрел на экран. «Элеонора: Ты где?? Мама умирает!! Скинь хоть тысячу!!»
Он уверенно нажал кнопку «Заблокировать». Потом нажал «Удалить чат». Положил телефон на стол экраном вниз.
— Галь, а может, ну их, эти банки? — вдруг предложил он, глядя на жену совсем другими глазами. — Может, просто шашлык пожарим? Я мясо замариную. Сам. Как ты любишь, с луком.
Галина Сергеевна удивленно подняла брови. Это было что-то новенькое, ведь Виталий не подходил к мангалу уже десять лет.
— Шашлык? — переспросила она. — А печень?
— А к черту печень, — махнул он рукой. — Один раз живем.
Он взял ее руку — ту самую, шершавую от работы и стирки, — и неловко, но искренне поцеловал.
— Спасибо, что открыла, Галь.
Она высвободила руку, но не резко, а как-то даже застенчиво.
— Ешь давай, Дон Жуан. А то совсем остынет.
За окном дождь усиливался, ветер стучал ветками по стеклу, но на кухне было тепло и светло. На стуле висела парадная рубашка, пахло лечебной мазью и чаем.
И этот запах был лучше любых духов.
Виталий Петрович смотрел на жену и думал, что двадцать восемь лет — это, конечно, хорошо.
Но кто еще будет знать, что он по ошибке может упаковать в чемодан шубу, и все равно пустит его обратно домой?
— Галь, — окликнул он.
— Ну что еще?
— А шубу в химчистку все-таки надо сдать. Я завтра завезу.
— Завези, — согласилась она. — Только чемодан сначала разбери. И плед достань. А то ноги мерзнут.
Виталий кивнул и с аппетитом откусил кусок паровой котлеты.
Жизнь продолжалась, и она, черт возьми, была совсем не такой уж плохой.