Лесная дорога вилась бесконечной серой лентой, изрезанной глубокими колеями, наполненными дождевой водой. Старенький бортовой «ЗИЛ» с брезентовым верхом тяжело крутил колёсами, с хрустом перемалывая корни, выглядывавшие из-под земли. Где-то далеко позади остался лесной массив, где пахло смолой и опилками, а впереди, километрах в пятнадцати, дремало в вечерней низине село Великие Решеты. Казалось, этому бескрайнему еловому лесу не будет конца и здесь нет ни души, кроме одинокого водителя и его шофёрской кружки с остывшим чаем.
И вдруг на обочине, словно мираж, появилась фигура.
Женщина в тёмном платке и длинном пальто шла, немного припадая на правую ногу, придерживая рукой сползающую с плеча хозяйственную сумку. Грузовик поравнялся с ней, чихнул выхлопной трубой и затормозил впереди, метрах в тридцати.
Женщина прибавила шагу — попутка в этих краях дело святое. Открыв тяжёлую дверь, она ухватилась за поручень.
— Садитесь, Мария Степановна. — Голос водителя прозвучал глухо, без особой радости.
Она всмотрелась в полумрак кабины. Квадратная челюсть, въевшаяся в кожу угольная пыль, тяжёлый взгляд из-под бровей. Глеб Корягин. Её бывший ученик. Тот самый, о котором она когда-то писала в характеристиках: «Трудно поддаётся воспитанию».
— Глеб? — удивилась женщина, с трудом забираясь на высокое сиденье. — Не ожидала! Спасибо, родной. Ноги совсем разболелись, пока до мужа дошла. Он на ферме вторые сутки дежурит, отёлы там. Накормить без меня никак, сам-то не приготовит.
Глеб резко нажал на сцепление, грузовик рванул с места, и Марию Степановну мотнуло вперёд.
— Осторожнее ты! — она поправила платок. — Как сам-то, Глеб? Как мать? Слышала, новый дом поднимаете?
— Дом как дом, — буркнул он, всматриваясь в разбитую дорогу. — Строгаем понемногу. Танька моя опять понесла. Ждём пополнения.
— Ой, какая же радость! — оживилась учительница. — Девочка или мальчик?
— Парня хотим. Арсением назовём. Как отца Таньки. Она его сильно уважала. Царство небесное. — Глеб перекрестился одним пальцем, не снимая рук с руля.
Мария Степановна внимательно посмотрела на его широкие скулы, напряжённые от какой-то внутренней мысли. Казалось, всё сказано спокойно, а осадок остался неприятный. Будто он не о ребёнке говорит, а о выполнении плана.
Глеб Корягин терпеть не мог эту женщину. Сейчас, через десять лет, запах её старого пальто, нафталина и сушёных яблок вызывал в нём глухое раздражение. Ему казалось, что она до сих пор, сидя в его кабине, пытается его оценивать, ставить двойки.
В школе Глеб долго не задержался. Закончил семь классов и вылетел пулей. Была история: подрался с трудовиком из-за того, что тот назвал его «тупицей». Глеб тогда схватил тяжёлый чертёжный кульман и запустил в мужчину. К счастью, промахнулся. Мария Степановна, как классный руководитель, не стала его покрывать. Собрала педсовет, и парня отправили в спецПТУ, подальше от нормальных детей. Он тогда поклялся, что ноги его больше в этом селе не будет. Но судьба распорядилась иначе.
В том училище, где с воспитанниками не церемонились, Глеб многое понял. Он осознал: либо ты сгинешь в этой яме, либо выплывешь. Он выплыл. Выучился на механика, вернулся в колхоз, женился на самой красивой девушке — Татьяне Ложкиной, первой красавице и активистке.
Он тогда всем утёр нос! Медалистку, дочь уважаемого в селе бригадира, повёл под венец. Обратил он на неё внимание тогда не из-за любви, а чтобы доказать всем этим учительницам: я не быдло, я лучшее заберу.
Он вспомнил, как добивался Таньки. Ждал возле клуба, катал на мотоцикле «Ява», дарил дефицитные колготки, привезённые из рейсов. Она, наивная, поддалась на настойчивость. Её отец, Иван Арсентьевич, был против такого зятя. Но Глеб сделал по-своему: дождался, пока Танька забеременеет, и пришёл свататься. Старику деваться было некуда.
Глеб вёл машину и вспоминал. Тогда, три года назад, они жили в старом доме тёщи с тестем. Танька с утра до ночи была на ногах: то корове пойло, то свиньям мешанку, то за сыном присматривала. Его мать, Алевтина, болела, лежала пластом, и весь дом держался на молодой невестке.
А потом грянуло. Один за другим ушли родители Таньки. Грипп дал осложнение на сердце. Сначала отец, через полгода — мать. Глеб тогда проявил себя как хозяин: быстро продал старый дом, перевёз мать к себе и взялся за строительство новой пятистенки на окраине.
Танька молча тянула лямку. Она вставала в четыре утра, чтобы растопить печь, накормить скотину, собрать старшего Алёшку в садик и управиться с бельём. Глеб возвращался из рейсов злой, уставший и часто срывался.
Он хорошо помнил тот вечер, когда она попросила продать одну из трёх коров.
— Глеб, ну я не справляюсь, — тихо сказала она, глядя в стол. — Алёшка болеет, твоя мать не просит помощи, но сама не встаёт. Мне тяжело.
— А кому легко? — гаркнул он, закуривая прямо на кухне. — Все женщины тянут. И ты тяни. Только книжки свои по ночам не читай, сил не будет.
Танька промолчала. Её любимые книжки в мягких обложках, которые она брала в сельской библиотеке, куда-то исчезли. Она смирилась.
Но Глеб чувствовал: что-то не так. Иногда он заставал её стоящей у окна. Она смотрела не на улицу, а сквозь неё. Взгляд был пустой, отстранённый. О чём она думала? О чём мечтала? Он не знал. Чтобы как-то заглушить это чувство, он засыпал её подарками. Привозил из города сапоги, дублёнку, золотые серьги. Она надевала, благодарила, но глаза не горели. И это его раздражало.
Грузовик подпрыгнул на особенно глубокой колдобине, и Мария Степановна больно ударилась головой о крышу.
— Ты осторожнее, Глеб! — не выдержала она.
— Дорога не я, — огрызнулся он, а потом добавил: — Мария Степановна, а вы всё ещё учите? На пенсии не сидится?
— Что там учить, — вздохнула она. — В библиотеке помогаю, детям книги подбираю. Твоему Алёшке ведь сказки носила. Он у тебя умный мальчик, много читает.
— Читает… — скривился Глеб, словно от зубной боли. — И что с того чтения? Вот я без книжек дом поставил.
— Дом — это хорошо, — согласилась женщина. — А душа? Ты своей Таньке давно в душу заглядывал?
— А зачем туда заглядывать? Сыта, обута, одета не хуже людей. Что ещё?
— Счастья, Глеб, — просто сказала Мария Степановна. — Она ведь хотела после школы в институт. На филолога. Мечтала. А ты её… ну ладно. Язык мой — враг мой.
Глеб сжал руль. Опять двадцать пять! Все лезут со своими советами.
— Хватит! — гаркнул он, ударив ладонью по рулю. — Живём, не жалуемся! Слышите? Сами разберёмся!
Машина въехала в село. Глеб, хотя и знал, где живёт учительница, нарочно проехал мимо её поворота. Остановился на центральной улице, возле магазина.
— Выходите, — буркнул.
Мария Степановна молча открыла дверь, спрыгнула на землю и, прежде чем захлопнуть её, тихо сказала:
— Глеб, запомни. Счастье — оно не в коровах и не в тёлках. Когда любящий человек рядом несчастлив — он либо зачахнет, либо уйдёт. А тебе без неё пусто будет. Пустота страшная.
Дверь хлопнула.
Глеб дал газу, обдав учительницу облаком сизого дыма.
Он мчался просёлком к своему новому дому, злой как чёрт. В голове набатом били слова: «Уйдёт… зачахнет… пустота…»
Да куда она уйдёт? От такого дома? От хозяина? Кому она нужна с двумя детьми? Глупости! Но тревога уже ползла холодной змеёй под рёбра.
Он влетел во двор, даже не заглушив мотор как следует. Первое, что бросилось в глаза, — тишина. Во дворе не было коляски. Не было развешанного белья. Не слышно было детского смеха.
Глеб бросился в дом.
В прихожей он замер. На вешалке не хватало её пальто. Резиновых сапог Таньки не было у порога. Сердце сжалось.
Он вбежал в спальню, упал на колени и вытащил из старого фибрового чемодана её вещи: старые тетради, школьную форму, которую она берегла как зеницу ока, — всё было на месте.
Выдохнул. Но тут же вскочил и побежал в кладовку. Плетёная корзина, с которой она ходила на реку стирать бельё, исчезла.
Ушла.
Он выбежал на крыльцо. Дворы были пусты. Мычала некормленая корова, хрюкали свиньи. Глеб метался по двору, как зверь в клетке, потом сел на лавку, согнувшись и уронив голову в руки.
Время остановилось.
Он вдруг увидел себя со стороны. Не хозяином жизни, не добытчиком, а мужчиной с помятым лицом, сидящим в пустом дворе. И стало страшно. Не от того, что хозяйство развалится, а от той пустоты, о которой говорила учительница. Внутри было темно и холодно. Если Танька ушла, то зачем ему этот дом? Зачем эти коровы? Для кого?
Он зашёл в дом, достал из серванта начатую бутылку водки. Налил в гранёный стакан до краёв. Рука дрожала.
И в этот момент скрипнула калитка.
Глеб поднял голову и посмотрел в окно.
Со стороны реки, по тропинке медленно поднималась Танька. В одной руке она тащила тяжёлую мокрую корзину, другой толкала перед собой коляску с младшим. Рядом, держась за её юбку, шёл маленький Лёшка, неся в руках букетик пожелтевших осенних цветов.
Глеб смотрел на неё. Как она, согнувшись, тащит корзину, как лицо краснеет от ходьбы, как прядь волос липнет ко лбу. И вдруг его словно ударило. Она красивая. Самая красивая на свете. И она здесь. Она вернулась. Не ушла.
Он вскочил из-за стола, расплескав водку на рубашку. Поставил бутылку обратно в шкаф и выбежал на улицу.
— Таню! Танюш!
Она остановилась, удивлённая его порывом.
— Ты что? Что-то случилось? — спросила она, настороженно глядя на его перекошенное лицо.
Он подбежал, тяжело дыша, и молча выхватил у неё корзину. Она оказалась настолько тяжёлой, что он сам застонал.
— Ты что, всё бельё с реки принесла? — хрипло спросил он. — Там же половина воды!
— Высохнет, — пожала плечами она. — А ты чего такой?
Глеб перехватил корзину поудобнее, свободной рукой вдруг притянул жену к себе и поцеловал в висок, пахнущий речной водой и ветром.
— Ничего. Идём.
Он шёл впереди, согнувшись под тяжестью мокрой ткани, и чувствовал себя самым счастливым дураком на свете. За ним, немного отстав, шла его жена, ведя коляску, и смотрела на его широкие плечи с удивлением и скрытой надеждой.
Вечером, когда дети уснули, Глеб долго ворочался. Потом сел на кровати и включил свет.
— Таню, — тихо позвал он.
— А? — сонно отозвалась она.
— Спи, спи. Я так… Хотел спросить. Ты… помнишь, ты говорила про институт? Про заочное?
Танька замерла под одеялом. Потом приподнялась на локтях.
— Ну, помню. А что?
— Давай, — выпалил он. — Поступай.
В комнате повисла тишина, такая густая, что было слышно, как тикают часы на стене.
— Ты что, Глеб? — её голос дрогнул. — Издеваешься? А хозяйство как? А дети? Я и так…
— С хозяйством — ша! — резко перебил он. — Коров продадим. Одну оставим для молока. Свиней тоже того… зачем нам столько? Деньги я в лесу заработаю. А мать за детьми присмотрит, не барыня. Она не против будет.
Танька села на кровати, натянув одеяло до подбородка. Глаза её в полумраке блестели.
— Глеб… ты правда… или это ты так?
— Правда. — Он отвернулся, скрывая смущение. — Надоело мне, знаешь… Смотрю на тебя, а ты как неживая ходишь. А сегодня, когда подумал, что ты ушла… ну его, такую жизнь. Если тебе плохо, то и мне, выходит, тоже ничего не надо.
Танька молчала. Потом вдруг всхлипнула. Глеб испуганно обернулся.
— Ты что? Я что-то не то сказал?
— То, — прошептала она, вытирая слёзы ладонью. — Всё то. Глебушка мой… дурак.
Она обняла его руками и прижалась к нему. Он гладил её по спине, по растрёпанным волосам и чувствовал, как в груди разливается тепло, которого прежде никогда не знал. Оказывается, чтобы быть счастливым, не надо никому ничего доказывать. Надо просто увидеть ту, что рядом.
За окном шумел ветер, раскачивая верхушки сосен, а в маленьком доме на краю села Великие Решеты двое людей, которые заново нашли друг друга, строили планы на долгую, трудную, но теперь уже общую жизнь.
Корягин уснул только под утро. И спал без снов, впервые за много лет. А снились ему не новая машина и не дом, а запах речной воды и мокрых волос жены и тихий смех, которым она смеялась, когда он говорил про коров.