Андрей привёз её в июне.
Июнь здесь — пора обманчивая. Солнце почти не уходит с неба, висит над лесом чуть ли не круглые сутки, комары ещё не свирепствуют в полную силу, трава стоит по пояс. Красиво. Особенно для человека, который никогда не видел северной природы. Катя, когда вышла из автобуса на повороте, даже рассмеялась от восторга:
— Господи, какая красота! Как в сказке!
Андрей стоял рядом, держал два чемодана и смотрел на неё — счастливый, гордый, немного смущённый. Любил он её очень. Познакомились они в большом городе: он работал на стройке, она училась на педагога. Он — деревенский парень, крепкий, молчаливый, из тех, кто привык больше делать, чем говорить. Она — столичная девушка, лёгкая, разговорчивая, с ямочками на щеках и верой в то, что жизнь — это приключение.
Поженились быстро. Расписались без лишней помпы. А потом Андрей сказал:
— Поехали домой. Там у меня мать, хозяйство. Работы полно. Поживём пока в деревне, а дальше видно будет.
Катя согласилась легко, как вообще легко относилась ко всему новому:
— Деревня? Отлично! Свежий воздух, парное молоко, природа! Я всю жизнь о таком мечтала!
До деревни добирались долго. Сначала поездом до большого северного города, потом автобусом до райцентра, а дальше ещё одним автобусом — маленьким, тряским, битком набитым мешками, сумками и корзинами. Катя смотрела в окно — и чем дальше они ехали, тем тише становилась. Леса густели, дорога сужалась, деревни встречались всё реже и выглядели всё глуше. На остановках стояли покосившиеся дома с пустыми окнами. У дороги махали руками женщины в резиновых сапогах. Трактор тащил телегу с сеном. А над всем этим висело небо — огромное, серое, бескрайнее.
На повороте, где они вышли, не было ничего — только гравийная дорога, убегавшая в лес, и ржавый указатель с облупившейся краской.
— А где деревня? — спросила Катя.
— Три километра пешком, — сказал Андрей. — Я же говорил: в глуши живём.
И они пошли. Андрей нёс чемоданы, Катя шла рядом, скользя по гравию в своих городских кроссовках. Комары, почуяв свежую кровь, слетелись почти сразу. Солнце, которое ещё недавно казалось ласковым, теперь палило беспощадно.
Когда впереди показалась деревня, Катя остановилась.
Она ожидала другого. Возможно, резных наличников, весёлых палисадников, колодца с журавлём. Того, что показывают в кино. А увидела почерневшие дома, покосившиеся заборы, ржавые тракторы в огородах и пустую улицу. Ни души. Только собака спала в пыли.
— Это… здесь? — спросила она, и голос у неё дрогнул.
— Здесь, — ответил Андрей. — Вон наш дом, крайний. Видишь, с зелёной крышей.
Дом оказался старым, но крепким. Андрей строил его ещё с отцом — лет десять назад. Отец умер, мать жила одна. Теперь должна была жить с сыном и невесткой.
Мать встретила их на крыльце. Сухая, суровая женщина лет шестидесяти. Оглядела Катю с головы до ног — и ничего не сказала. Только поджала губы. Андрей представил:
— Знакомься, мама. Это Катя. Моя жена.
Мать кивнула:
— Заходите.
И всё.
Первые сутки ещё как-то можно было выдержать.
Катя держалась. Осматривала дом. Улыбалась через силу. Спрашивала:
— А где у вас ванная?
Ванной не было. Была баня за домом — чёрная, её топили по субботам.
— А душ?
Душа тоже не было. Летом мылись в бане или грели воду в тазике.
— А туалет?
Туалет был — дощатая будка в огороде, обитая старым рубероидом, с дыркой в полу и неизменным кустом крапивы у входа.
Катя сходила туда один раз. Вернулась бледная и сказала:
— Я лучше потерплю.
Ночью её искусали комары. На окнах не было сеток — мать таких вещей не заводила и говорила:
— Мой дед без сеток жил, я без сеток живу, и ничего.
Андрей натянул над кроватью марлю, но комары всё равно пролезали. Катя ворочалась до утра, хлопала себя по щекам и шептала:
— Господи, за что…
Утром мать поставила на стол чугунок с кашей. Каша была перловая, густая, без масла. Катя поковыряла ложкой и спросила:
— А кофе есть?
Мать посмотрела на неё так, будто перед ней стояло существо с другой планеты.
— Что?
— Кофе. Ну, такой напиток. Молотые зёрна.
— У нас чай пьют, — отрезала мать. — Травяной. Со зверобоем. Полезный.
К вечеру второго дня начался дождь. Не короткий тёплый дождик, после которого пахнет грибами, а северный — затяжной, холодный, такой, что часами барабанит по крыше и не думает прекращаться. Дорогу развезло. Телевизор, висевший в углу на гвозде, показывал только два канала, да и те с помехами. Интернета не было. Связь почти не ловила. Катя вышла на крыльцо с телефоном, полчаса пыталась поймать сеть — и не поймала.
Она села на ступеньку и заплакала.
Андрей вышел следом. Сел рядом. Обнял её.
— Кать, ты чего?
— Ничего, — ответила она сквозь слёзы. — Просто… Андрей, я так не могу. Я не привыкла. Понимаешь? Я не могу мыться в тазике. Не могу ходить в ту будку. Не могу, чтобы твоя мать смотрела на меня так, будто я ей весь дом испортила. Я не могу.
— Привыкнешь, — сказал он. — Мать у меня справедливая. Просто строгая. Потерпи немного. Всё наладится.
— Я не хочу терпеть, — сказала Катя. — Я хочу домой.
— Так это и есть твой дом, — тихо ответил Андрей. — Мы же муж и жена.
Катя замолчала. Вытерла слёзы и пошла в дом.
Третью ночь она уже совсем не спала. Лежала с открытыми глазами и слушала, как под полом скребётся мышь. Как ветер воет в трубе. Как за стеной храпит мать Андрея. И с каждым часом в ней росло одно-единственное желание: сбежать.
Она сбежала на рассвете.
Андрей проснулся от холода — одеяло сползло. Протянул руку — Кати рядом не было. Сначала подумал: вышла на улицу. Подождал. Её всё не было. Тогда он поднялся, натянул штаны и вышел на крыльцо.
Утро было серым, туманным. У ворот стояла большая лужа — почти на полдвора, после вчерашнего дождя. На перилах крыльца прищепкой был прикреплён целлофановый пакет, чтобы его не сдуло ветром. В пакете лежала записка.
Он вытащил её. Развернул.
«Прости. Я не могу. Катя».
Пять слов. Больше ничего.
Андрей ещё немного постоял на крыльце. Потом сел на ступеньку. Посидел молча. А затем поднялся и вошёл в дом.
— Мама, — сказал он. — Она ушла.
Мать как раз гремела ухватом возле печи. Даже не обернулась.
— Я знала, — сказала она. — Я же тебе говорила: городская — не нашего поля ягода. Ты меня послушал? Нет. Вот теперь и расхлёбывай.
Андрей ничего не ответил. Вышел на улицу, сел на лавку возле ворот и просидел там до самого вечера.
Деревня, конечно, быстро всё узнала.
Да и узнавать особо не надо было — деревня маленькая, всё как на ладони. Ушла столичная невестка на рассвете, три километра по грязи до трассы прошла, поймала попутку до райцентра, а оттуда — автобусом дальше. И только её и видели.
Судили по-разному. Женщины возле сельского магазина говорили:
— А чего он хотел? Городские они, как цветы. Им уход нужен. А тут — чёрная баня да нужник в огороде. Кто такое выдержит?
— Да по-моему, просто вертихвостка, — возражали другие. — Закрутила парню голову и бросила. И слава Богу. Не нашего она склада. Не прижилась бы.
— Андрюху жалко, — вздыхали третьи. — Хороший парень. И что ему теперь? Опять одному ходить?
Андрей на эти разговоры не обращал внимания. Он вообще перестал на что-либо обращать внимание. Работал — молча. Ел — молча. Спал — молча. Мать пыталась заговорить — он отмахивался. Соседи пробовали что-то сказать — он отворачивался.
Прошёл месяц. Потом второй. Потом третий.
Катя не писала. Не звонила. Её номер был либо выключен, либо она его сменила.
Андрей не искал. То ли гордость не позволяла, то ли что-то другое, чему он и названия не знал. Он просто жил. День за днём. Утром вставал. Кормил скотину. Шёл на работу — устроился в лесное хозяйство, валил лес. Вечером возвращался. Ужинал. Ложился спать.
Но каждое утро, просыпаясь, он первым делом смотрел на ту половину кровати, где спала Катя. Она была пустой. И каждый раз где-то внутри у него что-то обрывалось — тихо, беззвучно, словно нитка в старой швейной машинке.
Однажды мать не выдержала. Села напротив него за ужином и сказала:
— Андрей, ты сохнешь. Я же вижу. Сам себя мучаешь. А она там, в своей столице, наверное, уже и думать о тебе забыла. Брось. Разводись. Найди себе нормальную — деревенскую, работящую. Такую, что и баню истопит, и корову подоит, и пирогов напечёт. А эта… что эта? Пустоцвет.
Андрей молчал. Потом поднял глаза. И мать, которая прожила с ним всю жизнь и никогда не слышала от него ни грубого слова, ни видела злого взгляда, вдруг отшатнулась. Потому что взгляд у него был такой, что лучше бы он закричал.
— Мама, — сказал он тихо. — Не надо.
И вышел из-за стола.
Проходила зима.
Зима долгая, тёмная, снежная. Дороги заметало чуть ли не до крыш. В домах топили печи без передышки. Андрей работал на участке — мороз под сорок, деревья трещат от холода, бензопила глохнет. Возвращался поздно. Падал на кровать. Засыпал.
Иногда ему снилась Катя. Будто она идёт по дороге — в том самом лёгком платье, в котором когда-то приехала. Улыбается и говорит:
— Ну что ты, Андрей? Я же вернулась.
Он просыпался — и долго лежал, глядя в тёмный потолок.
Весной, когда сошёл снег, он поехал в райцентр. Купил сетки на окна. Починил крыльцо. Скосил бурьян возле забора. Мать молча смотрела на всё это. Ничего не говорила. Но про себя думала: для кого старается? Не для неё же. И не для себя.
А он и сам не знал — для кого. Просто не мог сидеть без дела. Руки сами тянулись к работе. Будто если он остановится, то услышит тишину. А тишина в этом доме была такая, что в ней можно было утонуть.
Она вернулась в июне.
Ровно через год. День в день. Андрей как раз пришёл из леса и умывался во дворе из рукомойника. Мать возилась в огороде. И вдруг с дороги, с того самого поворота, где год назад они сошли с автобуса, появилась женская фигура.
Андрей сначала не понял. Вытер лицо рукавом. Прищурился.
Фигура приближалась. Шла медленно — походка была уже не та, не прежняя лёгкая, а тяжёлая, осторожная. В одной руке — чемодан. Ко второй… ко второй руке она прижимала что-то, завёрнутое в одеяло.
Андрей замер.
Это была Катя.
Она подошла к воротам. Остановилась. Подняла глаза.
Она очень изменилась. Похудела — не той городской худобой, а как-то глубже, тяжелее. Под глазами лежали тени. Волосы собраны в простой хвост — без укладки, без косметики. Одета уже не по-городскому: простая куртка, джинсы, на ногах — резиновые сапоги. И лицо стало другим. С него исчезла та лёгкость, с которой она год назад смеялась на повороте. Теперь это было лицо человека, который многое понял. И многое пережил.
— Здравствуй, Андрей, — сказала она.
Голос был тихий, но твёрдый. Не виноватый. Не умоляющий. Просто голос.
Андрей молчал. Стоял с мокрым лицом, в грязной рабочей одежде, с полотенцем в руках — и смотрел на неё. На неё. На чемодан. На свёрток в одеяле.
— Можно? — спросила она.
Он не ответил. Просто открыл ворота.
В доме воцарилась тишина — такая, какая бывает перед грозой.
Мать, увидев Катю, застыла с банкой молока в руках. Глаза у неё сузились. Но она ничего не сказала. Только поставила банку на стол и вышла во двор — демонстративно хлопнув дверью.
Катя села на лавку. Поставила чемодан возле ног. А свёрток — осторожно, двумя руками — положила на стол.
Андрей стоял у порога. Смотрел.
— Кто? — спросил он хрипло.
Катя развернула одеяло.
В свёртке был ребёнок. Маленький — несколько месяцев. Спал, тихонько причмокивая во сне. Крошечные пальчики сжаты в кулачки. На голове — светлый пушок. Точь-в-точь как у Андрея.
— Твой сын, — сказала Катя. — Андрей Андреевич. Я назвала его в твою честь.
Андрей подошёл ближе. Опустился на корточки возле стола. Долго, молча смотрел на ребёнка. Потом поднял глаза на Катю.
— Почему не сказала? — спросил он. — Год прошёл. Целый год. Почему молчала?
Катя отвела взгляд.
— Я не знала, что беременна, когда ушла, — тихо сказала она. — Точнее, узнала уже в столице. И тогда… тогда я испугалась. Понимаешь? Думала: напишу ему — он приедет, заберёт меня обратно. А обратно я не могла. Не могла — в этот дом. В эту грязь. В этот холод. В эту… безысходность. Прости, Андрей, но тогда я именно так всё чувствовала. Я ненавидела твою деревню. Ненавидела здесь всё.
— А теперь? — спросил он.
— А теперь, — сказала она, и голос у неё надломился, — теперь я год прожила в столице. С ребёнком. Без тебя. И знаешь, что поняла?
Андрей молчал.
— Я поняла, что там — хуже, — сказала Катя. — Там у меня никого. Мама умерла, когда мне было пятнадцать. Отец… его и отцом трудно назвать: пил, гулял, а потом совсем исчез. Подруги? Подруги есть только до первой беды. Пока у тебя всё хорошо — они рядом. А как стало тяжело, не осталось ни одной. Я год жила на съёмной квартире, работала на двух работах, оставляла сына в яслях. Возвращалась домой — падала без сил. И каждый вечер думала: вот он, Андрей. Там, в своей деревне. Живой. Тёплый. Честный. Тот, кто любил меня больше всех на свете. А я… я его бросила.
Она замолчала. Слёзы покатились по щекам.
— Я приехала не для того, чтобы ты меня простил, — сказала она. — Я знаю, что не заслужила. Я приехала, чтобы ты увидел сына. А дальше — как скажешь. Захочешь — прогони. Я пойму. Я заслужила. Только… ты его хотя бы иногда навещай. Хорошо? Он же твой.
Андрей посмотрел на ребёнка. Потом на Катю. Потом снова на ребёнка.
И вдруг заплакал.
Он не плакал с тех пор, как умер отец. Тогда ему было пятнадцать, он стоял у гроба и плакал молча, без звука. А потом перестал. И больше — ни разу. А теперь заплакал. Тихо. Сдержанно. Так, как плачут мужчины, не привыкшие к слезам.
Он взял Катю за руку.
— Дура ты, — сказал он. — Дура. Какая же ты дура.
И обнял её.
Мать вернулась через час.
Увидела их — сидят на лавке рядом, Катя прижимает ребёнка к груди, Андрей обнимает её за плечи. Увидела — и остановилась.
— Ну что, — сказала она. — Нагулялась?
Катя вздрогнула, но промолчала.
— Мама, — сказал Андрей. — Хватит.
— Что — хватит? — у матери голос аж зазвенел. — Она тебя на год бросила! Опозорила перед всей деревней! А ты её обратно принял? Где твоя гордость?
— Мама, — сказал Андрей, и голос у него стал твёрдым, как железо, — это моя жена. А это — мой сын. Твой внук. Хочешь — принимай. Не хочешь — твоё право. Но решать буду я.
Мать долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на свёрток. Подошла. Заглянула.
Ребёнок проснулся. Посмотрел на неё Андреевыми глазами. Такими же серо-голубыми. Тот же разрез. Тот же взгляд — спокойный, немного исподлобья.
И мать — сухая, жёсткая женщина, которая, казалось, за всю жизнь почти никогда не улыбалась, — вдруг всхлипнула. Закрыла лицо руками.
— Господи, — прошептала она. — Господи, прости меня, грешную…
И села на лавку рядом с Катей.
Вечером Андрей истопил баню.
Катя мылась долго. Отогревалась после города. После чужой квартиры, где вечно не было горячей воды. После года одиночества и двух работ. После всего.
Потом сидели за столом. Мать поставила самовар. Достала мочёную бруснику. Нажарила шанежек — тех самых, которые Андрей любил с детства. Катя ела и не могла наесться.
— В столице таких нет, — сказала она. — Там всё покупное. Пресное. Как бумага.
— Так и живи здесь, — буркнула мать. — Чего туда-сюда мотаться.
И в этом ворчании было больше тепла, чем в иных ласковых словах.
Андрей сидел рядом и держал на руках сына. Смотрел на него — и не мог насмотреться. Мальчик был спокойный, не кричал, только таращился на отца серьёзными глазами.
— Андрей Андреевич, — тихо сказал Андрей, словно пробуя имя на вкус. — Ну, здравствуй, Андрей Андреевич. Будем знакомы.
Ребёнок зевнул. А потом вдруг улыбнулся. Первая улыбка в жизни. Андрею.
Ночью, когда все легли, Катя долго не могла заснуть. Лежала и слушала, как тихо в доме. Как под полом скребётся мышь. Как во сне дышит ребёнок. И как ровно, спокойно дышит рядом Андрей.
И вдруг она поняла: то, что год назад казалось ей адом — этот дом, эта деревня, эта тишина — теперь было раем. Потому что здесь был он. Потому что здесь была семья. Потому что здесь, на краю света, в глухой деревне Коми, она нашла то, что целый год тщетно искала в большой столице: дом.
Не помещение. Не стены. Не удобства.
А дом. Настоящий. Тот, куда возвращаются.
Прошло несколько дней.
Катя обживалась. Разбирала вещи, мыла окна, возилась с грядками вместе с матерью Андрея — та уже не косилась на неё, а наоборот, показывала, что и как сажать. Андрей смотрел на них через двор — как они, склонившись над грядками, о чём-то тихо разговаривают, — и не верил. Боялся спугнуть.
В деревне, конечно, снова судачили.
— Вернулась!.. Ещё и с ребёнком!.. А наш Андрюха рад — обратно принял, бесхарактерный…
Но теперь эти разговоры уже не задевали. Ни его, ни Катю. Они просто жили.
Однажды вечером, укладывая сына спать, Катя вдруг сказала:
— Знаешь, я целый год боялась тебе написать.
— Почему?
— Потому что думала: ты меня возненавидел. И имел бы на это право. Я же тебя предала.
Андрей помолчал. Потом ответил:
— Я тебя ждал.
— Правда?
— Правда. Не знал, вернёшься или нет. Но каждое утро смотрел на ту половину кровати. И ждал.
Катя долго, молча смотрела на него. Потом взяла его руку и прижала к своей щеке.
— Я больше никогда не уйду, — сказала она. — Слышишь? Никогда.
— Слышу, — ответил Андрей.
И впервые за год улыбнулся.