Надо Знать

— Значит так, Алина, мне надоело повторять дважды. Либо ты завтра же оплачиваешь моей матери полный курс в «Горных ключах» с грязью и люксовым номером, либо на юбилей своей матери идешь сама. И передай ей, что зятя у неё больше нет, раз в этой семье на родную кровь плевать хотели! — Игорь стоял в дверях, скрестив руки на груди, и его лицо выражало ту степень праведного гнева, которая обычно предшествует либо историческому свершению, либо грандиозному провалу.

Я медленно отставила чашку с чаем. Внутри было удивительно тихо. Знаете это чувство, когда долго ждешь грозы, и когда первая молния наконец бьет в дерево под окном, ты не пугаешься, а просто констатируешь: «Ну вот, началось».

— Игорь, давай проясним, — мой голос прозвучал суше, чем прошлогодний сухарь. — Твоя мама хочет в санаторий, потому что ей «скучно на даче». Моя мама отмечает семьдесят лет. Деньги, которые ты требуешь, — это моя годовая премия, которую я планировала потратить на подарок самому близкому человеку. Ты сейчас серьезно ставишь мне ультиматум?

— Я серьезно говорю, что семья — это когда все помогают всем! — рявкнул он. — Моя мать тебя терпела пять лет, косого слова не сказала! А ты жалеешь несчастные сто пятьдесят тысяч на её здоровье? Ты эгоистка, Алина. Либо путевка на столе, либо я игнорирую твою «святую» юбиляршу. Выбирай.

— Я выбрала, Игорь, — я встала, чувствуя, как по спине пробегает холодок решимости. — Иди, проверь морозилку. Там как раз осталась пачка пельменей. Боюсь, это единственный деликатес, который ждет тебя в ближайшие выходные.

Игорь всегда обладал удивительной способностью распоряжаться чужими ресурсами с королевским размахом. За пять лет нашего брака я привыкла к тому, что его зарплата — это «на его бензин и мелкие расходы», а моя — это «наш общий котел, из которого мы кормим всех страждущих родственников с его стороны».

Его мать, Маргарита Степановна, была женщиной крепкого здоровья, но крайне слабой воли к труду. Она обожала болеть «эстетично»: томно вздыхать о нехватке морского воздуха, жаловаться на суставы, которые подозрительно легко позволяли ей копать грядки у подруг, и требовать внимания в денежном эквиваленте.

— Алина, деточка, — ворковала она по телефону за неделю до этого, — что-то в боку колет. Доктор сказал, только целебные грязи помогут. Но где же мне, бедной пенсионерке, взять такие средства? Игореша говорит, ты премию получила…

Премию я действительно получила. Но не для того, чтобы оплачивать досуг женщины, которая за пять лет не подарила мне даже носового платка, зато регулярно проверяла пыль на моих плинтусах.

Суббота наступила солнечной и звонкой. Я проснулась раньше Игоря, достала из сейфа заветную коробочку и еще раз полюбовалась на них. Бриллианты. Не просто камни, а капли застывшего света, которые я купила вчера вечером, решив, что раз уж меня лишили «семейного» присутствия на празднике, то я компенсирую это ослепительным блеском.

Игорь вышел на кухню, когда я уже надевала свое лучшее темно-синее платье.

— Ты куда это вырядилась? — буркнул он, потирая заспанные глаза. — Путевку купила?

— Нет, Игорь. Я купила подарок маме. А путевку ты можешь купить сам, когда начнешь работать сверхурочно, а не в танки играть по вечерам.

Его лицо пошло пятнами.
— Значит, ты так? Мать в грязи, а ты в шелках? Я никуда не еду! Можешь передать своей мамаше, что зять занят более важными делами.

— Обязательно передам, дорогой. И про пельмени не забудь. Они на второй полке, рядом с твоими несбывшимися амбициями.

Хлопок двери за моей спиной прозвучал как выстрел стартового пистолета. Я шла к машине, и каждый шаг отдавался во мне чувством невероятной, почти запретной свободы.

Юбилей в ресторане был великолепен. Моя мама, Анна Сергеевна, выглядела на десять лет моложе своего возраста. Когда я при всех открыла коробочку и надела ей на уши эти серьги, в зале на секунду воцарилась тишина, а потом — шквал аплодисментов.

— Аля, это же безумно дорого! — прошептала мама, касаясь холодного металла. — А где Игорь? У него всё в порядке?

— У Игоря экстренное совещание с пельменями, мам, — улыбнулась я. — Он решил, что его присутствие — слишком дорогой подарок, поэтому сегодня здесь только те, кто действительно тебя любит.

Мы танцевали, смеялись, вспоминали папу. И ни разу за весь вечер я не почувствовала укола совести. Сарказм ситуации заключался в том, что Игорь искренне верил: его отсутствие — это наказание. Он не понимал, что для моей семьи его вечно недовольное лицо и попытки перетянуть одеяло на себя были лишь фоновым шумом, который наконец-то выключили.

Тем временем дома разыгрывалась драма иного толка. Как я узнала позже (по гневным сообщениям в мессенджере), Маргарита Степановна приехала «проверить, как там путевочка».

«Алина, ты не берешь трубку! Игорь сказал, что ты потратила деньги на цацки! Как ты могла? Моё давление подскочило до небес!» — писала свекровь.

Игорь же, вместо того чтобы пойти к друзьям или заняться делом, сидел перед телевизором. Тот самый «ультиматум» обернулся против него. Он ведь ждал, что я приползу, буду умолять, куплю эту злосчастную путевку, лишь бы он надел костюм и постоял рядом со мной на фото.

Он не учел одного: я выросла. Игрушки в «обиженного мальчика» больше не работали на женщине, которая сама оплачивает ипотеку и подарки родителям.

Я вернулась поздно. В квартире пахло… нет, не духами и праздником. В воздухе висел тяжелый запах дешевого теста и вареного мяса. На кухонном столе сиротливо стояла пустая тарелка с засохшим ободком от сметаны.

Игорь сидел в гостиной, в темноте.

— Вернулась? — его голос был полон театральной горечи. — Как погуляла? Как камни? Не жмут?

— Камни прекрасны, Игорь. Мама плакала от счастья. А ты как? Как пельмени? Не показались слишком пресными без моего одобрения?

Он вскочил, включил свет.
— Ты разрушила наши отношения из-за каприза! Ты унизила мою мать! Ты понимаешь, что завтра весь город будет знать, какая ты жадная невестка?

— Игорь, — я подошла к нему вплотную, — весь город уже знает, что ты лентяй, который пытается выехать на горбу жены. А завтра весь город узнает, что я подаю на развод. Потому что жить с человеком, который меряет любовь путевками в санаторий, — это ниже моего достоинства.

Следующая неделя была похожа на затяжной прыжок с парашютом. Свекровь звонила, проклинала, взывала к небесам. Игорь то угрожал забрать «половину всего» (хотя делить, кроме совместно нажитых долгов по его кредиткам, было особо нечего), то пытался давить на жалость.

— Алина, ну мы же семья! Ну погорячился я. Давай вернем всё как было. Я даже на юбилей к твоей маме готов зайти, извиниться…

— Юбилей прошел, Игорь. Поезд ушел. И серьги останутся у мамы, потому что это подарок, купленный на мои личные, добрачные накопления и премию. А ты… ты можешь ехать к маме. Ей как раз скучно, будете вместе пельмени варить и мечтать о грязелечебницах.

Человечность этой истории не в том, чтобы прощать манипуляторов. А в том, чтобы дать маме почувствовать себя королевой, пока у тебя есть такая возможность.

Прошло полгода. Я иногда захожу на страницу Маргариты Степановны в соцсетях. На фотографиях она всё так же на даче, всё так же жалуется на жизнь, но теперь её «кошелек» в лице сына стал заметно тоньше. Игорь живет у неё, работает на двух работах (наконец-то!), чтобы гасить те самые кредиты, которые он набрал, пытаясь соответствовать своему статусу «успешного мужа».

Моя мама носит серьги по особым случаям. Каждый раз, когда она надевает их, её глаза светятся. Не от стоимости бриллиантов, а от осознания того, что её дочь — сильный и цельный человек, который не позволил себя растоптать.

Сидя в уютном кафе и потягивая латте, я часто думаю: почему мы так боимся ультиматумов? Мы боимся потерять то, чего на самом деле уже нет — уважения и партнерства.

Когда мужчина говорит «либо я, либо твои родители», он уже выбрал. Он выбрал не тебя. Он выбрал свою власть над тобой.

Мой «золотой» подарок маме стал для меня символом прозрения. Иногда нужно потратить премию на бриллианты, чтобы увидеть, что рядом с тобой — обычный булыжник, который только притворялся драгоценностью.

А пельмени… пельмени я больше не покупаю. В моем доме теперь пахнет только свежесобранными цветами и достоинством.

У моей свекрови, Инны Тимуровны, есть суперспособность: она умеет превращать чужую профессию в свою личную вотчину. Когда мы с Антоном только поженились, она искренне считала, что его работа в сотовой связи — это не про вышки и биллинг, а про то, как бесплатно наколдовать ей безлимит на звонки и «сделать так, чтобы интернет не кончался».

Теперь, когда я стала старшей медсестрой хирургического отделения, вектор её потребительского интереса сместился. Она вдруг решила, что я — это такой гибрид министра здравоохранения и волшебника Гудвина, который может всё: от «достать дефицитную таблеточку» до «уложить хорошего человечка в отдельную палату с видом на парк».

— Оля, — голос свекрови в трубке звучал так требовательно, словно она заказывала пиццу, а курьер опаздывал на три часа. — У Людочки, ну той, племянницы троюродной сестры свата, мигрень. Ей нужно полежать.

— Инна Тимуровна, добрый вечер. Полежать можно на диване. А у нас хирургия. Мы людей оперируем, шьём и спасаем. Мигрень — это к неврологу, в поликлинику, по записи.

— Ты не умничай! — возмутилась свекровь. — Тебе что, жалко? Пусть её посмотрят, прокапают витаминчики. Ты же там главная! Скажи врачам, пусть оформят.

— Я не главная, я старшая медсестра. Я отвечаю за порядок, стерильность и график дежурств. Я не открываю двери с ноги и не раздаю койко-места здоровым людям, которым скучно дома.

В трубке воцарилась тишина. Инна Тимуровна, бывшая завхоз детского сада, привыкшая, что казённое масло в кашу и масло в её сумке — это один и тот же продукт, искренне не понимала концепцию «нельзя». В её мире «нельзя» означало «надо договориться».

Антон, мой муж, сидел рядом и чистил мандарин. Услышав интонации матери, он молча протянул руку, забрал у меня телефон и нажал «громкую связь».

— Мам, привет. Мы это уже обсуждали. Оля не бюро добрых услуг. Хочет Людочка в стационар — пусть вызывает скорую. Если они сочтут нужным — привезут. Нет — значит, нет.

— Антоша! — взвизгнула трубка. — Ты подкаблучник! Жена тебе дороже матери! Я же не для себя прошу! Человеку плохо!

— Если человеку плохо, он звонит в «112», а не невестке в десять вечера, — отрезал Антон и сбросил вызов.

Он посмотрел на меня и спокойно сказал:

— В следующий раз просто говори: «Услуга платная, чек пришлю».

Но Инна Тимуровна была женщиной старой закалки. Она верила, что вода камень точит, а наглость — открывает любые двери.

События начали развиваться стремительно. Сначала были мелкие просьбы: «Оленька, там у соседки внук ногу подвернул, пусть твой хирург глянет без очереди, они уже едут». Я разворачивала их ещё на подходе к отделению, отправляя в травмпункт по месту жительства. Потом пошли обиды: «Ты зазналась!».

Апогей наступил на юбилей дяди Миши, колоритного брата свекрови. Дядя Миша — бывший крановщик, человек-гора с руками, похожими на экскаваторные ковши, и голосом, от которого вибрировали стёкла в серванте. Мы с Антоном пришли поздравить старика, надеясь тихо посидеть и уйти.

За столом собралась вся «королевская рать». Инна Тимуровна сидела за столом и метала в меня взгляды, полные укоризны. Рядом с ней сидела та самая Людочка — женщина неопределенного возраста с вечно скорбным выражением лица, которая «страдала мигренью», но при этом активно налегала на селёдку под шубой и коньяк.

— А вот и наша медицина, — громко объявила свекровь, когда мы вошли. — Беспощадная и бессердечная.

— И вам здравствуйте, мама, — Антон поцеловал её в щеку, игнорируя выпад, и усадил меня рядом с дядей Мишей.

Дядя Миша подмигнул мне:

— Что, Олюшка, достают? Ты не серчай. У Инки в голове вместо извилин — накладные из восемьдесят пятого года. Она думает, если ты у котла, то и поварешка твоя.

— Примерно так, дядя Миша, — улыбнулась я.

В середине застолья, когда градус общего веселья повысился, Инна Тимуровна решила перейти в наступление. Она постучала вилкой по бокалу, привлекая внимание.

— Вот мы тут сидим, празднуем, — начала она елейным голосом. — А у Людочки, между прочим, завтра обследование. Я договорилась. Оля, ты же не забыла? Завтра в восемь утра Люду ждёт профессор Преображенский… тьфу, ну этот ваш, заведующий.

Я замерла с бутербродом в руке. Людочка самодовольно поправила причёску.

— Инна Тимуровна, — мой голос прозвучал спокойно, но отчётливо, перекрывая звон посуды. — О чём вы договорились? И с кем?

— Ну как же! — она всплеснула руками. — Я всем сказала, что моя невестка всё устроила. Людочка приедет, ты её встретишь, оформишь в вип-палату, ну ту, платную, но бесплатно, как для своих. И пусть врач её посмотрит, МРТ там всякие, УЗИ всего организма. Нам же надо знать, отчего голова болит!

За столом стало тихо. Все смотрели на меня. Это была классическая подстава: отказать при всех — значит, прослыть стервой. Согласиться — совершить должностное преступление.

Я аккуратно положила бутерброд на тарелку. И обратилась ко всем:

— Знаете, люди часто путают мягкость с слабостью, а профессиональную этику — с вредностью. Они думают, что «связи» — это такой волшебный ключик, который отменяет законы природы и штатное расписание. Но правда в том, что система работает только тогда, когда каждый занимается своим делом. Если старшая медсестра начнёт указывать хирургам, кого оперировать, а кого «просто посмотреть», завтра мы начнём лечить аппендицит подорожником.

— Инна Тимуровна, — я посмотрела ей прямо в глаза, не моргая. — Вы сейчас при всех гостях утверждаете, что я обещала совершить коррупционное действие? Оформить человека без показаний, без направления, в платную палату за счёт бюджета больницы?

— Ой, ну какие слова страшные! — отмахнулась она. — Коррупция… Это помощь семье!

— Это статья уголовного кодекса, — вмешался Антон. Он даже не перестал жевать, но его тон не предвещал ничего хорошего. — Мам, ты в своём уме? Ты хочешь, чтобы Олю уволили?

— Да кто её уволит! — взвилась свекровь. — Она же там всех знает!

— Именно потому, что я всех знаю и уважаю, я не буду этого делать, — я говорила ровно, как на утренней планёрке.

— Люда, завтра в восемь утра вы можете прийти в кассу платных услуг. Прейскурант висит на входе. Сутки в одноместной палате — пять тысяч рублей. Консультация завотделением — три тысячи. МРТ — по записи, очередь на две недели, платно — семь тысяч. Я могу дать вам номер регистратуры.

Людочка поперхнулась коньяком.

— Пять тысяч? — прохрипела она. — Инна сказала, бесплатно…

— Инна Тимуровна вас обманула, — я улыбнулась, но глаза мои оставались холодными. — Она выдала желаемое за действительное. Я не хозяйка больницы. Я наёмный сотрудник. И я не ворую услуги у государства, чтобы раздавать их родне.

Свекровь побагровела.

— Ты… Ты позоришь меня перед людьми! Я уже пообещала!

— А не надо обещать то, что тебе не принадлежит, — прогремел бас дяди Миши. Он ударил ладонью по столу, да так, что подпрыгнул салатник. — Ты, Инка, всю жизнь так. То сапоги казенные списала, то теперь больницу приватизировать решила? Молодец девка, — он кивнул мне. — Правильно. Не прогибайся. Уважение, оно не в том, чтобы воровать для своих, а в том, чтобы свои не краснели за тебя.

Инна Тимуровна попыталась закатить истерику: схватилась за грудь, начала часто дышать.

— Ой, сердце… Оля, сделай что-нибудь!

— Конечно, — я достала телефон. — Вызываю скорую. Кардиобригаду. Адрес помню. Сейчас приедут, сделают ЭКГ, если надо — госпитализируют. В общую палату, в дежурную больницу на другом конце города.

— Не надо скорую! — тут же «исцелилась» свекровь, понимая, что спектакль провалился. — Злые вы. Уйду я от вас.

Она не ушла, конечно. Где ещё её так вкусно накормят? Но остаток вечера просидела молча, дуясь на весь мир. Людочка, поняв, что халявы не будет, потеряла к нам всякий интерес и переключилась на обсуждение рецептов засолки огурцов.

Когда мы ехали домой, Антон взял меня за руку.

— Прости за этот цирк. Завтра я заблокирую её номер на пару недель. Пусть подумает над своим поведением.

— Не надо блокировать, — ответила я. — Я просто перевела наши отношения на хозрасчёт.

И знаете, что самое удивительное? Больше никто из родни не требовал «положить», «прокапать» или «достать». Оказалось, что как только исчезает опция «халява», у людей мгновенно улучшается здоровье. А Инна Тимуровна теперь всем рассказывает, что невестка у неё строгая, «по струнке все ходят», но зато честная. Видимо, решила, что если нельзя использовать меня как ресурс, то можно хотя бы гордиться моей неприступностью как семейным достоянием.

Всё-таки границы — это как забор на даче: если он дырявый, то соседские куры склюют весь ваш урожай. А если высокий и крепкий — с вами начнут здороваться с уважением, пусть даже и через калитку.

— Не смей возить матери продукты! — гаркнул Олег, отодвигая тарелку с недоеденными щами. — Каждая банка на счету, бензин дорогущий, а ты в бездонную бочку всё это кидаешь. Мать твоя не инвалид, пусть сама в магазин ходит.

Ольга замерла с половником в руке. На узкой кухне их однокомнатной квартиры, где каждый квадратный сантиметр был заставлен пустыми банками под будущие заготовки, этот крик прозвучал особенно гулко. Она посмотрела на свои руки — красные, с въевшейся под ногти землей, которую не брало никакое мыло.

— Олег, у мамы давление, она картошку сама не выкопает, — тихо ответила Ольга. — Я ей всего-то пару килограммов завезла и творога пачку. Из своих денег купила, между прочим.

— Твои деньги — это наши деньги! — не унимался муж. — Мы на дачу к моей маме каждые выходные мотаемся. Ты там на грядках не просто так ползаешь, а чтобы у нас зимой кладовка полная была. А ты ресурсы разбазариваешь. Короче, так: хочешь возить продукты тёще — вози. Но тогда на дачу Валентины Петровны больше ни ногой. Сама там сажать будешь, сама полоть, сама рассаду покупать.

Ольга медленно положила половник на подставку. Она вспомнила, как в прошлом году Валентина Петровна заставляла её выставлять воду в бочках загодя, чтобы на солнышке прогрелась, а не колодезным льдом нежные корни огурцов жечь. Вспомнила, как методично выдирала сныть и пырей, пока поясница не превращалась в один сплошной очаг боли.

— Хорошо, — спокойно сказала она. — Я поняла. Больше никакой помощи матерям. Ни твоей, ни моей. Раз уж мы такие экономные, давай экономить на всём.

Олег довольно кивнул, решив, что победа осталась за ним. Он не заметил, как в глазах жены потух привычный огонек суетливой заботы.

Наступили следующие выходные. Олег по привычке начал собирать сумки в пятницу вечером.

— Оль, ты секатор видела? Там крыжовник надо обрезать, — крикнул он из комнаты, которая служила им и залом, и спальней.

Ольга, сидя в кресле, спокойно листала журнал.

— Не знаю. Я на дачу не еду.

— В смысле? Мама там одна не справится, там же мокрица весь огород затянула после ливней. Да и поливать надо, жара стоит.

— Олег, ты сам поставил условие. Никакой помощи. Я выбрала отдых. У мамы моей огород зарос — ну и пусть. Значит, и у твоей зарастет. Справедливость — штука такая.

Олег уехал один. Вернулся он в воскресенье злой как черт. Оказалось, что без Ольгиной методичности работа не спорилась. Валентина Петровна весь день только давала указания, а у него от непривычки на ладонях вздулись водянистые мозоли.

Июль выдался знойным. На балконе у Ольги завяли остатки рассады, которые она так и не отвезла. В городской квартире стало подозрительно чисто и… пусто. Не было горы овощей на полу, не пахло стерилизуемыми банками и уксусом для маринада.

— Мама звонила, — угрюмо сообщил Олег через пару недель. — Плачет. Говорит, помидоры чернеть начали, фитофтора напала. Надо было опрыскивать, а она не знает чем. Оля, ну хватит ломаться. Поехали завтра, поможешь ей.

— Я не ломаюсь, Олег. Я просто следую твоему распоряжению. Ты ведь так переживал за бюджет? Вот, радуйся — на бензине сколько сэкономили. А помидоры… что ж, купим зимой в магазине, пластмассовых.

К концу августа дача Валентины Петровны превратилась в печальное зрелище. Высокая крапива и лебеда гордо возвышались над кустами смородины, которые в этом году так и остались несобранными — ягода просто осыпалась в сорняки. Сама свекровь, привыкшая только командовать, обнаружила, что её «инструкции» на сорняки не действуют.

Кульминация наступила в среду, когда телефон Олега буквально раскалился от звонков. Вечером он пришел домой, непривычно притихший.

— Оля, мама просила передать… — он запнулся, подбирая слова. — В общем, она сказала: «Верни мне Олю, без неё я пропаду». У неё там даже картошка в земле гниет, потому что окучивать было некому. Она говорит, что готова сама твоей матери овощи возить, лишь бы ты вернулась.

Ольга посмотрела на него, приподняв бровь.

— Сама возить? Это прогресс. Ну хорошо, поехали в субботу. Посмотрим, что там осталось от ваших «ресурсов».

Когда они приехали на участок, Валентина Петровна встретила их у калитки. Вид у неё был пришибленный. Огород выглядел как поле после битвы: поваленные колышки, почерневшие плети огурцов и бурьян в человеческий рост.

— Оленька, деточка, заходи, — засуетилась свекровь. — Я там на веранде самовар поставила. Поговорить надо.

Ольга зашла в дом, ожидая привычных жалоб на здоровье и просьб немедленно взять в руки тяпку. Но на веранде её ждал сюрприз. За столом сидела её собственная мама и преспокойно пила чай из нарядной чашки.

Ольга замерла, переводя взгляд с одной женщины на другую.

— Мама? Ты что здесь делаешь?

Её мать улыбнулась, откусывая кусочек домашнего мармелада.

— Да вот, Оля, зашла к Вале. Мы тут на днях в поликлинике встретились, разговорились. Оказывается, у нас с ней много общего. Например, обеим очень не нравится, когда наши дети начинают в «хозяев жизни» играть.

Валентина Петровна присела рядом и положила руку на плечо невестке.

— Оля, ты прости Олега, дурак он у меня. Он мне сказал, что ты сама отказалась ездить, потому что тебе «надоело горбатиться». А твоей маме наплел, что ты на новой работе по выходным пропадаешь. Мы бы так и сидели по углам, если бы не случай.

Олег, стоявший в дверях, начал медленно пятиться, но под суровым взглядом двух женщин замер.

— Так вот, — продолжила свекровь, — мы тут посовещались. Дачу эту я решила продать. Силы уже не те. А на вырученные деньги мы с твоей мамой покупаем домик на два хозяина в деревне, поближе к городу. Там огород маленький, как раз нам двоим по силам будет — пару грядок для души.

— А мы? — выдавил из себя Олег.

— А вы, сынок, — Валентина Петровна посмотрела на него с нескрываемым сарказмом, — будете теперь продукты в магазине покупать. Раз ты такой экономный и за бензин переживаешь. Мы с Олей уже договорились: она к нам будет отдыхать приезжать, в шезлонге лежать. А ты, если захочешь ягодки, — по прайсу, как в супермаркете. С учетом амортизации нашего труда.

Ольга посмотрела на мужа и впервые за долгое время рассмеялась. Оказалось, что лучшая месть — это не когда ты бросаешь всё, а когда те, кого ты считал «ресурсом», объединяются и вычеркивают тебя из своей бухгалтерии.

В это воскресенье Ольга впервые за десять лет не привезла домой ни одной банки. Вместо этого в багажнике лежала только её сумочка и букет полевых цветов, которые ей подарили две самые главные женщины в её жизни.

На следующей неделе Олег пришел домой с пакетом магазинной карточки — мелкой, грязной и наполовину гнилой. Ольга посмотрела на чек и сухо заметила:

— Дороговато выходит, Олег. Может, маме позвонишь? У неё там, говорят, урожай в этом году — загляденье. Только вот вход на территорию теперь платный. Для тебя — с двойным тарифом за вредность.