Черный внедорожник вынырнул из тумана, словно дурное предзнаменование.
Его шины взвизгнули на влажной бостонской улице, швырнув грязную воду на тротуар. Прохожие оборачивались. Какая-то женщина ахнула. Где-то вдалеке затяжным, яростным гудком зашлась машина.
Но три маленькие девочки не закричали.
Они замерли.
Именно от этого у Данте Руссо похолодела кровь. Дети кричат, когда пугаются. Они плачут. Они слепо бегут туда, где безопасно. Эти же девочки застыли с привычным, выученным ужасом — так, словно давно усвоили: любой шум делает только хуже.
Самая смелая из сестер так крепко сжала в кулаке деньги, которые дал ей Данте, что ее костяшки побелели. Самая маленькая схватилась за край картины. Третья посмотрела на внедорожник и едва слышно прошептала одно-единственное слово:
— Нет.
Данте начал действовать прежде, чем мысль успела полностью оформиться в его голове.
— Нико, — произнес он.
Его начальник охраны уже сделал шаг вперед. Полы его пальто разошлись ровно настолько, чтобы обнажить скрытое под ним оружие.
Пассажирская дверь внедорожника распахнулась. Из салона выбрались двое. Это не были обычные уличные громилы. Дорогие пальто, черные кожаные перчатки, гладко выбритые, абсолютно невозмутимые лица. Таких людей нанимали те, кто предпочитал, чтобы проблемы исчезали без лишнего шума.
Один из них улыбнулся, заметив девочек.
— А вот и вы, — мягко сказал он. — Ваша мама с ума сходит от беспокойства.
Смелая девочка покачала головой:
— Вы лжете.
— Пойдемте-ка со мной.
Данте шагнул вперед, загораживая их собой. Улыбка мужчины мгновенно увяла.
— Это вас не касается.
Данте посмотрел на него тем самым спокойным, опустошенным взглядом, который когда-то заставлял конкурирующих боссов пересматривать планы целых войн.
— Все, что происходит на этом тротуаре, теперь касается меня.
Второй мужчина перевел взгляд на Нико, затем на двух других охранников за спиной Данте. Он мгновенно переоценил обстановку. Слишком людное место. Слишком много свидетелей. Слишком много вооруженных людей.
Взор первого нападавшего опустился на картину. В его глазах промелькнуло узнавание.
Данте заметил это. Один этот мимолетный взгляд подсказал ему: картина имеет значение. Девочки имеют значение. Елена имеет значение.
— Красивый рисунок, — произнес мужчина. — Семейная собственность.
Голос Данте стал ниже:
— Я только что купил его.
Маленькая девочка рядом с ним резко вскинула голову. Впервые на ее бледном лице затрепетало нечто, похожее на надежду.
Мужчина сделал один медленный шаг ближе:
— Вы понятия не имеете, к чему прикасаетесь.
Данте улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли тепла:
— Мне часто это говорят. И обычно люди жалеют о сказанном.
Три долгие секунды никто не двигался. Затем у незнакомца зазвонил телефон. Он ответил, не сводя глаз с Данте. Выслушал. Его челюсть сжалась.
— Да, — бросил он. — Понял.
Он завершил вызов и смерил девочек взглядом, от которого самая маленькая еще сильнее вжалась в спину сестры.
— Увидимся дома, — бросил он.
Мужчины вернулись в машину. Внедорожник медленно тронулся с места и скрылся за углом, напоминая акулу, уходящую в темные глубины воды.
Едва машина исчезла, младшую девочку забила крупная дрожь. Данте опустился перед ними на корточки. Он был крупным, широкоплечим мужчиной в темно-сером пальто, которое стоило больше, чем аренда квартир у большинства местных жителей, но он опускался до тех пор, пока его глаза не оказались на одном уровне с их глазами.
— Как вас зовут?
Старшая, смелая девочка помедлила.
— Лила, — наконец произнесла она. Затем указала пальцем на сестер: — Это Софи. Это Мара.
Софи была самой маленькой — той, что в шарфе. Мара держала жестяную банку из-под кофе. У всех троих были зеленые глаза Елены, но во взгляде Лилы сквозила жесткость человека, которому пришлось стать солдатом слишком рано.
Данте с трудом сглотнул подступивший к горлу ком.
— Вы сказали, ваша мама больна.
— У нее спящая болезнь, — прошептала Мара.
Грудь Данте сдавило.
— Что это значит?
— Она засыпает, а просыпается неправильной, — сказала Софи. — Иногда она не понимает, где находится. Иногда плачет и зовет по имени.
Кулак Данте крепко сжался.
— Какое имя?
Лила в упор посмотрела на него. А затем, совсем тихо, произнесла:
— Данте.
Улица словно качнулась под его ногами. Позади него Нико тихо выругался по-итальянски. Данте потянулся к кирпичной стене, чтобы удержать равновесие, но вовремя остановился, пока девочки ничего не заметили. Он выживал под пулями, переносил предательства, терпел отца, который растил его как оружие, и одолевал врагов, улыбавшихся, пока он исходил кровью. Но звук собственного имени из уст ребенка Елены Уорд едва не сломал его.
— Где она? — спросил он.
Лила посмотрела на пачку денег в своей руке:
— Мы не можем говорить это незнакомцам.
— Я не незнакомец.
— Для нас — незнакомец.
Этот ответ ранил еще глубже, потому что был чистой правдой. Данте снова взглянул на картину. Лицо Елены смотрело на него с холста с невыразимой нежностью. Мазки были аккуратными, любящими. Не профессиональная работа, но глубоко личная. Кто-то писал ее по памяти или подолгу наблюдая за ней изо дня в день.
— Кто это нарисовал?
— Мама, — ответила Мара. — Она рисует, когда вспоминает.
— Когда вспоминает что?
Глаза Лилы сузились:
— А вам какое дело?
Данте сделал вдох. Правда казалась слишком опасной штукой, чтобы выдавать ее детям прямо на тротуаре. Но ложь и так отняла у него долгие семь лет.
— Потому что я знал вашу маму.
Девочки притихли. Софи прошептала:
— Из того времени, что было раньше?
— Да.
— До пожара?
Сердце Данте пропустило удар.
— Что вы знаете о пожаре?
Лила быстро схватила Софи за руку, словно малышка сболтнула лишнего.
— Нам пора идти, — отрезала Лила.
— Нет, — отозвался Данте. — Вы никуда не идете.
В этот момент резкий порыв ветра пронесся по улице и приподнял край холста. Софи бросилась ловить его, но картина выскользнула из ее озябших пальцев. Данте перехватил ее у самой земли. Его большой палец скользнул по обратной стороне подрамника.
Там была надпись. Не подпись художника. Послание.
Тонкими, неровными мазками черной краски кто-то вывел:
> ЕСЛИ ДАНТЕ НАЙДЕТ ЭТО — БЕГИТЕ.
Эти слова буквально выжглись в его сознании. Нико заглянул через его плечо.
— Босс, — негромко произнес он. — Нам нужно уходить.
Данте выпрямился.
— К машинам. Живо.
Лила отступила на шаг назад:
— Мы не пойдем с вами.
— Пойдете.
— Нет.
Голос Данте смягчился, хотя его взгляд оставался прикованным к повороту, за которым скрылся внедорожник:
— Те люди вернутся. Возможно, не сюда. Возможно, не сегодня. Но они знают, что вы пытались продать эту картину. И они знают, что я видел вас.
Губы Мары задрожали:
— Они накажут маму.
Эта единственная фраза сказала Данте больше, чем любое признание. Кто-то контролировал Елену. И этот кто-то управлял девочками через нее.
Данте снова опустился на одно колено.
— Даю вам слово, — твердо произнес он. — Никто больше не тронет вашу мать.
Лила внимательно всматривалась в его лицо.
— Обещаете?
Данте Руссо не разбрасывался обещаниями. В его мире обещания были валютой, оружием, цепями. Но ради Елены Уорд он когда-то пообещал вечность. Ради ее дочерей он пообещает войну.
— Обещаю.
Лила переглянулась с сестрами. Софи кивнула первой. Мара последовала ее примеру. Данте повел их к ожидавшему у обочины черному автомобилю. Его люди выстроились плотной живой стеной вокруг них.
Когда Нико открыл дверцу, Софи потянула Данте за рукав.
— Мистер?
— Да?
— Вы тот самый Данте, о котором она плачет?
Данте не смог ответить. Ребенок, казалось, все понял без слов. Она забралась в салон.
—
## Дом на холме
Резиденция Руссо высилась на Бикон-Хилл за тяжелыми железными воротами и старинными каменными стенами. Этот особняк походил не столько на жилой дом, сколько на крепость, искусно притворяющуюся элегантным поместьем. У входа горели газовые фонари. Камеры отслеживали каждое движение. Охранники несли вахту в точках, которые не бросались в глаза гостям.
Девочки во все глаза смотрели в окна машины по мере приближения. Мара прошептала:
— Это замок?
— Нет, — ответил Данте. — Просто дом.
Лила взглянула на него с откровенным недоверием:
— Никому не нужен такой большой дом.
Впервые за эту ночь Данте едва заметно улыбнулся:
— Верно. Не нужен.
Внутри их встретило обволакивающее тепло. Мраморные полы. Темное дерево. Люстра, сверкающая подобно пойманному во льду свету. Из кухни поспешно вышла экономка по имени Роза — ее седые волосы были заколоты назад, а передник припорошен мукой.
Увидев девочек, она застыла как вкопанная. Ее взгляд метнулся сначала к Данте, затем к лицам тройняшек. Кровь отхлынула от ее щек.
— Madonna santa… — прошептала она.
Голос Данте стал резче:
— Ты знаешь их?
Роза перекрестилась.
— Нет. Но они так похожи на…
— На Елену.
Роза прижала ладонь к губам.
Девочки сгрудились вместе, внезапно ошеломленные масштабами, ярким светом и звенящей тишиной дома. Данте снял пальто.
— Еду им, — распорядился он, обращаясь к Розе. — Горячий шоколад, пледы. И вызови доктора Беллами.
Роза быстро кивнула и поспешила выполнить приказ.
Лила крепче прижала к себе картину:
— Нам не нужен доктор.
— Это не для вас.
— А для кого?
Данте повернулся к Нико:
— Найди Елену Уорд.
Нико кивнул:
— Уже в процессе.
Данте снова повернулся к девочкам:
— Мне нужно, чтобы вы сказали, где ваша мать.
— Нет, — отрезала Лила без колебаний.
Данте медленно выдохнул:
— Лила.
— Вы не понимаете. Они следят за квартирой. Следят за ее телефоном. Следят за сиделкой. Если мы не вернемся, они все поймут.
— Кто они?
Челюсть Лилы упрямо сжалась. Терпение Данте начинало иссякать — не из-за ребенка, а из-за невидимого врага, засевшего где-то в его городе и дышащего воздухом, который тот не заслужил.
— Кто они такие?
Девочки обменялись взглядами. Мара тихо произнесла:
— Дом.
Данте замер.
— Дом?
— Так мама называет их, когда думает, что мы спим, — пояснила Софи. — Она говорит: «Дом слушает».
Из коридора вернулся Нико с телефоном в руке. Выражение его лица изменилось. Такое случалось крайне редко. Нико Вьери работал на Данте шестнадцать лет. Он переносил пули в плече, не поведя и бровью. Однажды он спокойно допил свой эспрессо, наблюдая, как человек падает с балкона шестого этажа. Но сейчас он был бледен.
— Босс.
Данте последовал за ним в кабинет, оставив девочек у камина под присмотром Розы. Нико плотно закрыл дверь.
— Я поднял старые контакты. У Елены Уорд нет действующего адреса, нет медицинских карт, нет налоговых деклараций, нет продленного водительского удостоверения. Официально она до сих пор числится погибшей.
— Я это знаю.
— Есть кое-что еще. — Нико развернул экран телефона. — Три свидетельства о рождении, оформленные шесть лет назад под защитой закона о неразглашении личных данных. Лила Уорд. Софи Уорд. Мара Уорд. Мать: Елена Уорд.
Дыхание Данте перехватило.
— Отец?
Нико замялся. Взгляд Данте стал ледяным.
— Говори.
— Не указан.
Что-то мрачное и тяжелое исказило лицо Данте.
Нико осторожно продолжил:
— Но документы были засекречены через частную юридическую фирму. «Холлоуэй и Пирс».
Данте отлично знал это название. В Бостоне его знали все. Старые деньги. Политическое прикрытие. Судьи на быстрых вызовах. Они вели дела с имуществом, офшорными трастами, оформляли тихие разводы и хоронили скандалы. И когда-то, много лет назад, они вели юридические дела отца Данте.
— Кто подписал запрос? — спросил Данте.
Нико посмотрел ему прямо в глаза:
— Твой брат.
В комнате повисла мертвая тишина. Брат Данте был мертв уже три года. Массимо Руссо скончался в тюремной больнице после того, как предал семью, предал самого Данте и попытался распродать половину бостонского преступного мира федеральным агентам. Данте не заказывал его убийство. Но и не оплакивал его. Имя Массимо вообще не должно было всплывать рядом с Еленой.
— Покажи мне.
Нико протянул ему телефон. Там действительно стояла подпись Массимо Руссо, датированная шестью годами и четырьмя месяцами ранее. Примерно в то время, когда родились девочки. В то время, когда Елена должна была лежать в могиле.
Его разум заработал на пределе возможностей, превращая горе в холодный расчет. Авария Елены произошла семь лет назад. Тройняшкам сейчас шесть. Свидетельства о рождении засекречены Массимо. Мужчины во внедорожнике узнали картину. А послание на обороте предназначалось именно ему.
— Если Массимо знал, что она жива… — начал Нико.
Данте перебил его:
— Значит, он помог ее спрятать.
— Или спас ее.
Данте медленно поднял голову. Нико не отвел взгляда.
— Мы пока этого не знаем, босс.
Данте тихо и безрадостно усмехнулся:
— Массимо никогда никого не спасал, если не мог потом заявить на этого человека свои права.
В дверь кабинета постучали. Вошла встревоженная Роза:
— Сэр. У малышки сильный жар.
Данте сорвался с места прежде, чем она успела договорить.
В гостиной Софи лежала, свернувшись калачиком под пледом. Ее щеки горели, а глаза были стеклянными от высокой температуры. Мара держала ее за руку. Лила стояла рядом, словно маленькая сторожевая собака, готовая искусать любого, кто посмеет приблизиться.
Доктор Беллами прибыла в течение нескольких минут — собранная женщина лет пятидесяти в серебряных очках с голосом, излучающим спокойную уверенность. Она осмотрела всех троих детей, пока Данте наблюдал у камина, скрестив руки на груди и крепко сжав челюсти.
— Они истощены, — тихо произнесла Беллами после осмотра. — Измучены. У Софи инфекция, скорее всего, дыхательных путей. Ничего критического, мы справимся, но ей нужны покой, антибиотики и много жидкости.
Лила услышала это и напряглась:
— Нам нужно отнести лекарства маме.
Беллами многозначительно взглянула на Данте. Тот снова присел перед девочкой.
— Расскажи мне, где она находится.
Глаза Лилы наполнились слезами, которые она упорно отказывалась проливать.
— Она говорила никогда не приводить чужих.
— Я не чужой для нее.
— Вы оставили ее.
Эти слова вонзились в него, словно лезвие между ребер. Данте застыл. Лицо Лилы исказилось от гнева и затаенного страха.
— Она зовет вас, когда плачет. Она говорит: «Данте не пришел». Она говорит: «Он поверил им».
Данте закрыл глаза. Семь лет он жил с убеждением, что смерть забрала у него Елену. Теперь же под его ногами разверзлась куда более страшная бездна. Что, если Елена все это время была жива, заперта где-то, ждала его, пока он оплакивал ее над пустой могилой?
Его голос прозвучал хрипло:
— Я думал, она погибла.
Лила посмотрела на него так, словно пыталась понять, как взрослые мужчины могут быть такими глупыми:
— Она жива.
— Тогда отведи меня к ней.
Все присутствующие в комнате замерли. Наконец Мара залезла в карман своего тонкого пальтишка и вытащила сложенный клочок бумаги. Она протянула его Данте. Это был аптечный чек. На его обороте дрожащей рукой был написан адрес в Южном Бостоне. А чуть ниже — три слова:
> Приходи после полуночи.
Данте взглянул на часы. 22:47.
Они оставили девочек в особняке под присмотром Розы, доктора Беллами и четырех вооруженных охранников, занявших посты у каждого входа. Лила отчаянно протестовала:
— Ей будет страшно, если нас не будет рядом!
— Ей будет безопаснее, если я сначала пойму, во что ввязываюсь.
— Вы даже не знаете, как она сейчас выглядит, — бросила Лила.
Данте помедлил. Голос ребенка прозвучал тише:
— Она все еще красивая. Но очень усталая. И иногда она смотрит на нас так, будто пытается вспомнить, как нужно улыбаться.
На это у Данте не нашлось ответа. Он лишь крепче сжал в руках картину.
—
## Полуночный призыв
В полночь Южный Бостон заволокло туманом и залило желтым светом натриевых фонарей. Адрес привел их к узкому зданию над заброшенным ателье. Окна были темными, за исключением одного на третьем этаже, где за занавесками дрожал бледный голубоватый свет.
Данте поднялся наверх в сопровождении Нико и двоих бойцов. В подъезде пахло сырой штукатуркой, старыми сигаретами и хлоркой. Каждая ступенька жалобно стонала под их весом. Где-то за стеной глухо бормотал телевизор.
На площадке третьего этажа Данте остановился перед дверью с облупившейся цифрой «3С». Дверь была сделана из дешевого дерева. Три замка. Свежие царапины вокруг замочной скважины.
Нико извлек оружие. Данте постучал один раз. Ответа не последовало. Он постучал снова. Изнутри донесся слабый звук чего-то упавшего. А затем женский голос:
— Девочки?
Все существо Данте переменилось. Он узнал этот голос. Он стал старше. Слабее. Пропитан страхом. Но это определенно был ее голос. Елена.
Он прижал ладонь к деревянной поверхности.
— Елена.
Тишина. А затем внутри словно что-то разбилось.
— Ломай, — приказал Данте.
Нико ударил ногой в район замка. Один раз. Второй. Дерево с треском поддалось внутрь.
Данте вошел первым. Квартира оказалась крошечной, холодной и почти пустой. Матрас на полу. Детские рисунки, приклеенные скотчем к потрескавшимся стенам. Флаконы с лекарствами на перевернутом деревянном ящике. Одинокая лампа. Кисти, отмокающие в щербатой кружке.
А у окна, цепляясь за подоконник так, словно это был край обитаемого мира, стояла Елена Уорд.
На мгновение Данте забыл, как дышать. Она похудела. Ее темно-русые волосы были неровно обрезаны по плечи. Лицо осунулось, стало бледнее и острее, чем в его воспоминаниях, под глазами залегли глубокие тени. На левой стороне шеи виднелся шрам, уходящий под воротник серого свитера.
Но ее глаза… Эти глаза были точно такими же зелеными, какими он носил их в своей памяти как незаживающую рану все эти семь лет.
Елена смотрела на него. Ее губы разомкнулись.
— Нет, — прошептала она.
Данте сделал шаг вперед:
— Елена.
Она отступила назад так стремительно, что ударилась спиной о стену.
— Нет. Нет, ты не можешь быть настоящим.
— Я настоящий.
— Ты не должен был находить меня.
— Я нашел девочек.
Паника мгновенно исказила ее лицо:
— Где они?
— В безопасности.
Ее колени подогнулись. Данте рванулся, чтобы подхватить ее, но она отпрянула с такой силой, что он застыл, словно получил удар наотмашь. Это движение сотворило с ним нечто ужасное. Оно не вызвало у него злости на нее. Оно вызвало в нем непреодолимое желание разнести этот мир в щепки.
— Елена, — осторожно произнес он. — Кто сделал это с тобой?
Она издала короткий, надломленный смешок.
— Тебе нужно уходить.
— Я не уйду.
— Ты не понимаешь. Мне разрешают оставлять девочек у себя, потому что я подчиняюсь. Мне разрешают дышать, потому что я подчиняюсь. Если они узнают, что ты приходил…
— Они уже знают. Те мужчины во внедорожнике нашли их на Ньюбери. Они пытались забрать их.
Елена закрыла рот руками. Навзрыд вырвался всхлип.
— Я говорила им не продавать картины. Говорила никогда не рисовать ее лицо.
— Чье лицо?
Елена посмотрела на холст в его руках. Данте развернул его. Портрет оказался лицом к ней. Елена всматривалась в него с выражением, которое он не мог разгадать: любовь, горе, ужас.
А затем она прошептала:
— Это не я.
Данте почувствовал, как эти слова отозвались в нем ледяной волной.
— Что?
Дрожащая рука Елены потянулась к картине, но так и не коснулась холста.
— Это моя сестра.
Данте в упор смотрел на нее:
— У тебя нет сестры.
— Я тоже не знала, что она у меня есть.
Нико напрягся у двери. Голос Данте упал до шепота:
— Объясни.
Елена закрыла глаза. На мгновение показалось, что само пребывание на ногах требует от нее больше сил, чем у нее осталось.
— Они сказали мне после аварии. Когда я очнулась, я была в частной клинике. Я мало что помнила. Огромные куски памяти просто исчезли. Они сказали, что ты бросил меня. Сказали, что ребенок в опасности.
Пульс Данте застучал в висках.
— Ребенок?
Ее глаза распахнулись. И вот оно повисло между ними — то самое невысказанное, что опоздало на семь долгих лет.
— Я была беременна, — прошептала Елена. — Когда машина вылетела с дороги.
Рука Данте мертвой хваткой вцепилась в подрамник картины.
— Моими детьми?
Елена посмотрела на него со смесью боли и затаенного обвинения:
— Да.
Комната словно перевернулась. Данте подозревал это. Боялся этого. Надеялся на это. Но услышать подтверждение из ее уст было подобно взрыву. Тройняшки были его дочерями. Его девочки сидели на промерзшем тротуаре, продавая картины ради лекарств, пока он заседал в роскошных особняках и залах правления, считая их мать мертвой. Звук, вырвавшийся из его груди, не был ни словом, ни плачем — это был хрип, вырванный из самой глубины души.
Елена отвернулась.
— Я пыталась найти тебя после их рождения. Один раз. Они наказали меня за это.
Лицо Данте потемнело:
— Как?
Она коснулась пальцами шрама на шее:
— Не все шрамы остаются там, где их могут увидеть люди.
Нико выглядел так, словно был готов убивать. Данте подошел ближе — медленно, чтобы не напугать ее.
— Кто они?
Взгляд Елены переместился к окну.
— Обитель Святой Орлы.
Нико тихо выругался. Данте слышал эти слухи. Благотворительный фонд со старыми католическими деньгами, частные клиники, женские приюты, программы усыновления и влиятельные друзья в политических кругах. Место, куда богатые люди обращались, когда нужно было замять громкие скандалы или переписать родословные. На людях они спасали женщин. За закрытыми дверями, если верить слухам, они их коллекционировали.
— Елена, — произнес Данте. — Зачем им удерживать тебя?
Она снова посмотрела на него.
— Из-за того, чего хотел твой отец.
Данте замер.
— Мой отец мертв.
— Тогда он был жив.
Пространство квартиры словно сжалось вокруг него. Голос Елены дрожал:
— Он приезжал в клинику. Я вспомнила его перстень раньше, чем его лицо. Черный бриллиант Руссо. Он стоял у моей постели и говорил, что любовь сделала тебя слабым. Он сказал, что дети пригодятся. Кровь Руссо без контроля со стороны Руссо была опасна. Он хотел сыновей.
Елена повернулась к детским рисункам на стене.
— Но я родила девочек.
Холодное, яростное понимание затопило разум Данте. Его отец, Витторио Руссо, был человеком, вытесанным из амбиций и жестокости. Он считал дочерей разменной монетой, а сыновей — оружием. Девочки-тройняшки наверняка разочаровали его. Но не настолько, чтобы просто отпустить их.
Елена продолжила:
— После смерти твоего отца делами занялся Массимо. Он был другим. В чем-то хуже, в чем-то мягче. Иногда присылал деньги. Следил, чтобы девочек не разлучали. Но он четко дал понять: если я свяжусь с тобой, погибнут все.
Губы Данте скривились:
— Массимо всегда любил делать себя незаменимым.
— Это еще не все.
Данте ждал. Елена неверной походкой подошла к ящику с лекарствами, отодвинула флаконы и приподняла расшатанную половицу под ними. Из тайника она извлекла запечатанный конверт, обернутый в пластик. Ее руки ходили ходуном, когда она передавала его Данте.
— Массимо оставил это мне перед тем, как отправиться в тюрьму. Он сказал, что если ты когда-нибудь найдешь нас, я должна отдать это тебе.
Данте вскрыл упаковку. Внутри лежала фотография. Сначала ему показалось, что это Елена. Но затем он заметил отличия. Женщина на снимке носила более короткую стрижку. Ее улыбка была острее. Ее глаза были глазами Елены, но более холодными, яркими и опасными. На обороте было размашисто написано:
> ИЗАБЕЛЬ УОРД. ПОДЛИННАЯ НАСЛЕДНИЦА. НЕ ВЕРЬ ВОСПОМИНАНИЯМ ЕЛЕНЫ.
Данте поднял глаза:
— Елена, кто такая Изабель?
— Моя сестра-близнец, — ответила она. — Женщина на картине. Та, про которую мне говорили, что она умерла еще до нашего рождения.
Внезапно в коридоре скрипнула половица.
Нико резко развернулся, вскидывая оружие. Слишком поздно.
Окна квартиры с грохотом разлетелись внутрь. Люди в черной тактической экипировке хлынули одновременно через пожарную лестницу и выбитую входную дверь. Лучи фонарей прорезали пыль и дым. Кто-то закричал. Нико открыл огонь. Одно тело рухнуло на пол.
Данте перехватил Елену и увлек ее за собой, укрывая за кухонным выступом.
— Ложись!
Грохот выстрелов раскатился по замкнутому пространству квартиры, оглушая. Лампа взорвалась. Осколки стекла посыпались на пол. Рисунки срывались со стен. Елена вцепилась в руку Данте.
— Девочки! — задыхаясь, выкрикнула она.
— Они под защитой.
— Нет, — ее глаза были дикими от ужаса. — Ты не понимаешь. Девочки никогда не были их главной целью этой ночью!
Прежде чем Данте успел спросить, что она имеет в виду, из коридора донесся голос:
— Мистер Руссо.
Стрельба прекратилась. Данте знал этот голос. Это было невозможно. Мертвецы не разговаривают.
Он медленно поднялся. Через клубы дыма и обломки шагнул Массимо Руссо. Живой. Более худой, чем раньше. Одна сторона лица иссечена шрамами. В черных волосах проступила густая седина. Но это определенно был он — в темном костюме поверх бронежилета, улыбающийся так, словно они просто столкнулись в баре.
Нико застыл, не опуская ствола:
— Я видел, как ты умер.
Массимо вздохнул:
— Люди видят то, что им велят видеть официальные бумаги.
Лицо Данте не выражало никаких эмоций.
— Брат.
Улыбка Массимо стала еще шире:
— Данте.
На мгновение показалось, что все призраки последних семи лет заполнили эту тесную комнату. Затем Данте произнес:
— У тебя есть три секунды, чтобы объяснить, почему я не должен прикончить тебя прямо сейчас.
— Потому что я знаю, где твои дочери окажутся через десять минут.
Кровь Данте превратилась в лед. Массимо слегка наклонил голову:
— Ты ведь не думал серьезно, что твой особняк неприступен? Отец построил половину подземных туннелей под ним еще до нашего рождения.
Данте рванулся вперед. Нико выстрелил. Массимо мгновенно отступил назад, пока его люди активировали дымовые шашки. Густые серые облака мгновенно поглотили пространство. Данте попытался прорваться сквозь завесу, но Елена закричала.
Кто-то схватил ее со спины. Данте перехватил запястье нападавшего, выкрутил его до хруста костей и с силой впечатал мужчину в стену. Елена, кашляя, повалилась в руки Данте.
— Нико! — крикнул Данте.
— Выход заблокирован!
Данте толкнул Елену к окну спальни:
— На пожарную лестницу!
Они выбрались в ледяную ночную прохладу, пока из разбитых окон за их спинами валил дым. Где-то вдали уже выли сирены. Нико следовал за ними, зажимая раненное плечо, но не снижая темпа. Они спустились на два пролета, когда в переулок внизу с визгом резины влетел черный фургон. Его боковая дверь распахнулась. Из салона вышла женщина.
На секунду Данте показалось, что Елена каким-то образом оказалась внизу. Но затем он увидел улыбку. Острую. Знающую. Наполненную жестоким торжеством. Женщина посмотрела вверх через железные переплетения лестницы.
Елена оцепенела.
— Нет… — прошептала она. — Нет, нет, нет…
Данте вглядывался в стоявшую внизу женщину. То же лицо, что и на картине. То же лицо, что и на фотографии. Изабель Уорд. Погибшая сестра-близнец. Подлинная наследница.
Изабель подняла руку и кокетливо помахала пальцами:
— Елена, — сладко позвала она. — От тебя столько проблем.
Данте задвинул Елену себе за спину. Взгляд Изабель переместился на него.
— И Данте Руссо, — произнесла она почти с нежностью. — Наконец-то. А я еще гадала, сколько времени скорбь может держать неглупого мужчину в дураках.
Голос Данте прозвучал смертоносно тихо:
— Где мои дочери?
Изабель улыбнулась:
— В каком-то смысле — наши дочери.
Елена издала удушливый звук. Данте резко обернулся к ней. Ее лицо стало пепельно-белым.
— Что она имеет в виду?
Изабель внизу зашлась довольным смехом:
— О, она до сих пор не знает? Как прелестно.
Массимо выбрался из фургона и встал рядом с Изабель, небрежно стряхивая пыль с рукава. Данте сжал железные перила с такой силой, что металл застонал. Изабель посмотрела на Елену:
— Расскажи ему, сестренка. Расскажи, почему дети похожи друг на друга как две капли воды. Расскажи, почему твоя память дает сбой каждый раз, когда ты пытаешься вспомнить сами роды.
Елена качала головой, слезы градом катились по ее щекам:
— Я родила их…
— Да, — согласилась Изабель. — Ты произвела на свет три маленьких чуда. — Ее улыбка превратилась в нечто по-настоящему монструозное. — Но только одно из них было твоим.
Мир вокруг замер. Данте перестал слышать звуки. Ни сирен, ни ветра, ни тяжелого дыхания Нико. Только разбитый шепот Елены:
— Нет…
Изабель выглядела в высшей степени довольной:
— Бедная Елена. Всегда такая мягкая. Прекрасный инструмент для использования. Ты выносила их, потому что я сама не могла. Один эмбрион от тебя и Данте. Два — от меня и… ну… — Она перевела взгляд на Массимо. Тот лишь ухмыльнулся.
У Данте потемнело в глазах. Елена бессильно осела на ступени лестницы.
— Нет… они мои. Они мои.
— Юридически? Эмоционально? Возможно. — Изабель равнодушно пожала плечами. — Биологически? Все гораздо сложнее.
Голос Данте прорезал темноту подобно клинку:
— Я убью вас обоих.
Массимо вздохнул:
— Ты всегда отличался излишним драматизмом, брат.
Изабель отступила обратно к фургону:
— Возвращайся домой, Данте. Девочкам как раз пора узнать, какая мать им родная.
Двери фургона захлопнулись, и машина на бешеной скорости вылетела из переулка. Данте повернулся к Нико:
— Звони в дом!
Нико уже набирал номер. Тишина. Еще раз. Снова сброс.
Данте сбегал по пожарной лестнице как одержимый. Елена следовала за ним — уже босиком, с окровавленной стопой, напрочь отказываясь отставать. Они добежали до проезжей части, когда телефон Данте наконец зазвонил. На экране высветилось имя Розы. Он нажал на кнопку приема.
— Роза!
В трубке сначала стоял лишь тяжелый статический треск. Затем прорвался дрожащий, сорвавшийся на плач голос экономки:
— Сэр… простите меня… я пыталась…
Данте замер посреди улицы.
— Что произошло?
Роза разрыдалась:
— Девочек забрали.
Елена закричала.
Данте закрыл глаза. Что-то внутри него — что-то человеческое, ранимое и способное чувствовать боль — окончательно затихло. Когда он снова открыл глаза, он больше не был тем скорбящим мужчиной, который случайно нашел картину на тротуаре. Он превратился в ту силу, которую Бостон смертельно боялся до того, как Елена научила его милосердию.
Нико посмотрел на него и все понял без слов:
— Босс?
Данте опустил взгляд на картину, которую все еще сжимал в руке. Ее холст был пробит пулей прямо в районе нарисованного сердца Изабель. На обороте, под предупреждением Елены, под расколотым деревянным подрамником скрывалось еще кое-что. Пуля расщепила дерево, обнажая вторую надпись на внутренней перекладине.
Данте выломал щепку. Надпись была старой. Вырезанной, а не написанной краской.
Чуть ниже виднелся символ: черный бриллиант, заключенный в круг. Фамильное клеймо Руссо. Но под клеймом стояло имя, которое Данте никак не ожидал увидеть. Не Массимо. Не Витторио. Не Изабель. Его собственное.
Елена увидела это и мгновенно замолчала. Нико прошептал:
— Что, черт возьми, это значит?
Данте смотрел на вырезанные буквы, пока сирены окрашивали туманную улицу в красно-синие тона. И тут из квартиры Елены наверху, через разбитое окно, донесся слабый звук. Это был голос ребенка, пробивающийся сквозь помехи оставленной на полу радионяни.
Голос Софи. Не из особняка. Из какого-то другого места. Тихий, перепуганный и пугающе отчетливый.
— Папочка… — прошептала она сквозь треск статики. — Не верь маме.
А затем в динамике раздался другой голос. Старше. Женский. Насмешливый.
— Умница, — произнесла Изабель. — А теперь скажи ему, какую именно маму ты имеешь в виду.
Связь оборвалась.
И впервые в своей жизни Данте Руссо не знал, какого призрака он должен спасать — и какая из дочерей уже была обучена его предать.