Ксения смотрела на размазанный след от ботинка на только что вымытом линолеуме. В горле стоял знакомый привкус хлорки и дешёвого мыла. Ей было тридцать два, и последние пять лет её жизни измерялись количеством вымытых лестничных пролётов и объёмом ведра.
— Доусон, ты там уснула? — голос директора завода «Электросталь» Андрея Викторовича прошёлся по ушам, как резкий удар. — В зале заседаний через десять минут будут немцы. Чтобы ни малейшей пылинки.
Ксения молча выпрямилась. Она привыкла быть незаметной. Никто в этом здании не знал, что под синим рабочим халатом скрывается человек, который когда-то читал Гёте в оригинале и готовился к карьере международного юриста. Жизнь рухнула просто: сердечный приступ матери, инвалидное кресло, счета за реабилитацию, которые съели квартиру и мечты. Теперь её немецкий пылился где-то в подсознании, вытесненный графиками дежурств.
В зале заседаний было душно. На полированном столе, который Ксения только что натирала до блеска, лежала папка. Кожаная, дорогая. Верхний лист был испещрён мелким шрифтом на языке, которого она не слышала уже много лет.
«Vertrag über die Übertragung von Anteilen…» — буквы сами складывались в смысл. Она замерла, пробегая глазами по строкам. Это был не просто контракт. Это был смертный приговор заводу. Андрей Викторович Котов технически выводил активы, оставляя инвесторам пустую оболочку и огромные долги по зарплатам рабочих.
— Что, Доусон, знакомые буквы ищешь? — Котов вошёл в зал, вальяжно поправляя галстук. За ним семенил главный инженер, Сергей Петрович.
Ксения не успела отойти. Она подняла голову, и в её глазах на мгновение мелькнула та самая гордость, которую, казалось, она давно похоронила.
— Здесь ошибка, Андрей Викторович. В двенадцатом пункте. Немцы получают право контроля при первой же задержке выплат. Вы подписываете документ, который позволит им выбросить вас через месяц.
Котов замер. Его лицо медленно налилось нездоровым багрянцем. Он повернулся к инженеру, и в тишине зала прозвучал его тяжёлый, издевательский смешок.
— Слышал, Петрович? У нас теперь не уборщица, а эксперт по международному праву. Посмотри на неё! Халат в пятнах, ведро в руках, а всё равно — советы раздаёт!
Он подошёл совсем близко, обдав Ксению запахом дорогого парфюма и коньяка.
— А ну, раз умная — переведи! — захихикал директор, бросив уборщице контракт прямо на стол рядом с ней.
— Давай, умница. Если завтра к восьми утра на моём столе не будет полного разбора на русском с твоими «правками» — сдашь инвентарь и пойдёшь милостыню просить. Твоя мама долго протянет на пустой каше?
Сергей Петрович отвёл глаза в сторону. Ксения молча подняла папку. Она была тяжёлой. Как и её жизнь.
В ту ночь Ксения не спала. Сидела на кухне под тусклой настольной лампой. Мать в соседней комнате тихо стонала во сне. Перед Ксенией лежали контракт и старый студенческий словарь.
Она работала как одержимая. Каждая фраза, каждое юридическое хитросплетение поддавались ей. Она видела, как Котов подставил не только себя, но и сотни людей в цехах. Он скрыл в отчётности «мёртвые» кредиты.
Утром она не взялась за швабру. Ксения надела единственное сохранившееся платье — чёрное, строгого кроя, которое берегла на случай, если придётся обращаться в социальную службу.
Ровно в восемь она вошла в кабинет Котова.
— Вот перевод, Андрей Викторович. И мой совет: не подписывайте это. Там пункт о личной ответственности руководителя всем имуществом.
Котов даже не взглянул на документы. Лениво выдохнул дым дорогой сигареты.
— Иди мой пол, консультант. Я тебя ещё не уволил только потому, что завтра некому будет драить лестницы. Свободна.
На следующий день приехала делегация. Возглавлял её господин Шнайдер — мужчина с каменным лицом. Переговоры проходили за закрытыми дверями, но Ксения, которая в это время методично протирала плинтусы в коридоре, слышала, как голос Котова становился всё выше и тоньше.
В какой-то момент дверь резко распахнулась. Из кабинета вышел Шнайдер. Он держал в руках те самые листы, которые Ксения подготовила ночью.
— Wer hat das geschrieben? — спросил он, оглядывая присутствующих. — Кто это написал?
Официальный переводчик завода, бледный юноша, растерялся. Котов выскочил следом, потный и раздражённый.
— Это мусор, господин Шнайдер! Уборщица развлекалась… Я сейчас же её уволю!
Шнайдер остановил его жестом. Он подошёл к Ксении, которая стояла с тряпкой в руках.
— Вы? — спросил он по-русски с грубым акцентом.
— Я, — ответила Ксения на безупречном немецком. — И на вашем месте я бы обратила внимание на аудит дебиторской задолженности в приложении четыре. Там цифры не соответствуют действительности.
Котов вздрогнул, его лицо перекосилось. Он замахнулся, словно хотел ударить её, но Шнайдер перехватил его руку.
— Достаточно, — холодно сказал немец. — Мы подозревали, что нас пытаются обмануть. Но этот технический разбор подтвердил наши худшие опасения. Господин Котов, наши юристы уже готовят иск. Вы не просто теряете сделку. Вы теряете всё.
Он повернулся к Ксении и долго смотрел на её грубые, потрескавшиеся от воды руки.
— Нам нужен человек, который знает завод изнутри и понимает наши законы. Мы назначаем временную администрацию. Вы согласитесь работать с нами? Нам нужен честный юридический аудит.
Ксения посмотрела на Котова. Тот стоял, вцепившись в дверной косяк, и казалось, сейчас просто сползёт по стене. В его глазах больше не было власти. Только страх.
— Я согласна, — тихо сказала Ксения.
Прошла неделя. В кабинете директора было тихо. Ксения сидела за тем самым столом, на который неделю назад Котов бросал документы. На ней был новый костюм, купленный на аванс.
В дверь осторожно постучали. Это был Сергей Петрович, главный инженер.
— Ксения… Павловна, — он замялся. — Там Котов пришёл свои вещи забрать. Охранники не пускают без вашего разрешения.
Ксения вышла в коридор. Андрей Викторович Котов стоял у лифта с картонной коробкой. Внутри — какие-то статуэтки, диплом в рамке и начатая бутылка коньяка. Он выглядел постаревшим на десять лет. Щетина посеребрилась, а дорогой пиджак висел на нём мешком.
Он посмотрел на неё — не со злостью, а с какой-то тупой обречённостью.
— Перевела, значит, — глухо произнёс он. — Довольна?
— Я просто хотела, чтобы завод работал, Андрей Викторович, — ответила Ксения. — Чтобы люди получали зарплату, а не вы — бонусы за их счёт.
Она кивнула охране. Они расступились. Котов вошёл в лифт, и двери медленно закрылись, отсекая его от мира, в котором он привык быть хозяином.
Ксения вернулась в кабинет. Подошла к окну и посмотрела вниз, на заводской двор. Там, у входа, стояла новая уборщица — молодая девушка в таком же синем халате. Она неловко водила шваброй по мраморному полу.
Ксения почувствовала, как внутри что-то, долго сжатое пружиной, наконец отпустило. Ноги стали ватными, она тяжело опустилась в кресло. Это не была победа в войне. Это было просто возвращение к себе.
Она достала телефон и набрала домашний номер.
— Мам? Это я. Да, всё хорошо. Завтра приедет врач, настоящий, из центра. Не волнуйся. Мы справимся. Больше не нужно экономить на лекарствах.
Ксения положила трубку и посмотрела на стопку документов. Работы было много. Но теперь это была та работа, ради которой стоило жить.