Надо Знать

— Жена твоя никуда не поедет. Её деньги нужны моей дочери, — свекровь стояла посреди кухни, размахивая моей путёвкой в санаторий. — Светке на свадьбу собирать надо, а эта твоя размечталась — по курортам кататься!

— Мам, это не твоё дело, — Виктор устало потёр переносицу. — Наташа три года копила на эту поездку.

— Копила она! На ваши-то семейные деньги! Пока моя Светка в институте пашет, эта твоя по санаториям собралась! Нет уж, отдавай путёвку, завтра же сдам!

Я застыла в дверях, сжимая в руках пакет с продуктами. В горле встал ком — не от обиды, от злости.

Валентина Петровна вселилась к нам два месяца назад. «Временно», — сказал тогда Витя, — «пока Светка институт заканчивает». Временно растянулось на кошмар, который, похоже, только начинался.

 

Первую неделю она просто изучала территорию. Шарила по шкафам, проверяла чеки из магазинов, считала мою зарплату.

— Сколько получаешь-то? — спросила как-то за ужином.

— Достаточно, — коротко ответила я.

— Достаточно — это не ответ. Я мать Виктора, имею право знать.

— Мам, прекрати, — вмешался муж.

— А что такого? Живёте вместе, значит и деньги общие. Вот Светка замуж выходит, помочь надо.

Светка — золовка, младшая сестра Вити. Двадцать три года, заканчивает заочно педагогический и работает в кафе. Жених — какой-то Женька из соседнего района, видела пару раз — обычный парень.

— Мы поможем, в разумных пределах, — сказал тогда Виктор.

— Разумных? Да ты что! Родная сестра раз в жизни замуж выходит!

С того дня началось выкачивание денег. То на платье Светке, то на туфли, то на фату. Витя отдавал. Я молчала — его сестра, его деньги. Но свекровь залезла и в мои.

— Наташка дома? — три недели назад Валентина Петровна ввалилась ко мне в комнату без стука. — Мне тут Светка звонила, им с Женькой на квартиру не хватает.

— И что?

— Ну как что? Помочь надо! У тебя премия была на прошлой неделе.

— Откуда вы знаете про премию?

— Витя сказал. Так что, дашь пятьдесят тысяч?

Я аж поперхнулась чаем.

— Валентина Петровна, это мои деньги. Я на отпуск коплю.

— Отпуск! Тоже мне, принцесса! Светке важнее — свадьба же!

— Нет.

Она прищурилась, как кошка перед прыжком.

— Посмотрим, что Витя скажет.

Витя, конечно, был на моей стороне. Но мать давила профессионально — слёзы, сердце, валидол. К вечеру он сдался.

— Наташ, может, дадим? Потом вернут.

— Витя, я три года коплю на этот санаторий. У меня спина убитая после той аварии, мне лечение нужно.

— Знаю, но мама места себе не находит…

В итоге денег я не дала. Но путёвку купить успела — за два дня до разговора оплатила онлайн. Думала, пронесло.

— Ну что встала как пень? — Валентина Петровна заметила меня в дверях. — Давай сюда документы на санаторий, я сказала!

— Не дам.

— Что? Ты что себе позволяешь?

— То, что должна была позволить давно. Это моя путёвка, оплаченная моими деньгами.

— Ах ты, дрянь неблагодарная! Витя, ты слышишь, что твоя жена говорит?

 

 

Муж сидел, уткнувшись в телефон. Поднял глаза — усталые, потухшие.

— Мам, хватит. Наташа права.

— Права?! Да я тебя вырастила, всю жизнь на вас со Светкой положила! А теперь родная дочь замуж выходит, а вы жмотесь!

Я прошла на кухню, поставила пакет на стол. Руки дрожали от злости.

— Валентина Петровна, мы уже дали Светке сто тысяч. Витя продал свою машину.

— Мало! Свадьба — это серьёзно! А ты по курортам шастать собралась, пока мы тут…

— Стоп, — я развернулась к ней. — «Мы»? Вы два месяца у нас живёте, ни копейки не платите, едите за наш счёт и ещё требуете? Может, хватит?

Лицо свекрови стало пунцовым.

— Да как ты смеешь! Витя! Выбирай — или я, или эта!

Тишина повисла как топор над головой. Виктор медленно встал, подошёл к матери.

— Мам, иди собирай вещи.

— Что?!

— Ты услышала. Собирай вещи и езжай домой.

— Витя, ты… ты гонишь родную мать ради этой…

— Ради моей жены. Которая терпела твои выходки два месяца. Которая работает на двух работах после аварии, чтобы восстановить здоровье. Хватит.

Валентина Петровна схватилась за сердце — коронный номер.

— Ой, плохо мне! Сердце!

— Мам, прекрати спектакль. Валидол в твоей сумке.

Она смотрела на сына как на предателя. Потом перевела взгляд на меня.

— Это ты его настроила! Змея!

— Нет, мам, это я сам додумался. Наконец-то.

Свекровь выбежала из кухни. Через полчаса хлопнула входная дверь.

Прошла неделя. Светка звонила каждый день — то плакала, то угрожала. Витя не брал трубку. На третий день приехала лично.

— Брат, ты совсем охренел? Мать выгнал!

— Светка, мать у тебя есть своя квартира. И пенсия приличная.

— Но ей одной тяжело!

— Ничего, справится. Как и мы справлялись, пока она нас доила.

— Доила?! Мне на свадьбу нужно!

— Светка, — я не выдержала, — твой Женька сколько зарабатывает?

— Не твоё дело!

— Моё. Раз вы лезете в наш карман. У него своя фирма, насколько я знаю.

Золовка покраснела.

— Ну и что? Свадьба — это традиция! Родственники должны помогать!

— Должны — не значит обязаны. Мы помогли. Больше не будем.

— Вот сука! Витя, ты это слышишь?

— Слышу. И согласен. Уходи, Света.

 

Сестра ушла, хлопнув дверью так, что со стены упала фотография.

Через месяц я вернулась из санатория. Спина почти не болела, настроение было прекрасным. Витя встретил с цветами.

— Прости меня, — сказал прямо в аэропорту. — Я должен был раньше это прекратить.

— Проехали. Как дома?

— Тишина и покой. Мама звонила пару раз, я не брал трубку.

Дома действительно было тихо. Никто не рылся в шкафах, не считал деньги, не устраивал истерик. Рай.

На следующий день позвонила соседка:

— Наташа, тут такое! Светкина свадьба накрылась!

— Как накрылась?

— Жених сбежал за неделю до свадьбы! Говорят, Светка с матерью его родителей так достали требованиями, что те сына уговорили отказаться. И знаешь что? Женька теперь с другой встречается — с девушкой из простой семьи, где никто денег не клянчит!

Я положила трубку и рассмеялась. Витя вопросительно посмотрел.

— Светкина свадьба отменилась. Жених сбежал.

— Серьёзно? — он присвистнул. — Вот это поворот.

— Думаешь, твоя мама теперь к нам вернуться захочет?

— Пусть попробует. Замки я на всякий случай сменил.

Прошло полгода. Как-то вечером раздался звонок в дверь. На пороге стояла Валентина Петровна — постаревшая, осунувшаяся.

— Витя, сынок, прости меня.

— Что случилось, мам?

— Светка… она того… беременна. От Женьки. А он жениться отказывается. Говорит, не его. А оно точно его, она с другими не…

— Мам, при чём тут мы?

— Витя, помогите. Мне одной не справиться. Пенсии не хватит на ребёнка.

Муж посмотрел на меня. Я пожала плечами — его решение.

— Мам, мы поможем Светке с ребёнком. Куплю коляску, кроватку, вещи первое время. Но жить ты к нам не вернёшься. И командовать — тоже.

— Но Витя…

— Это окончательно. Либо так, либо никак.

Свекровь кивнула и поплелась к лифту. На пороге обернулась:

— Наташа, я… простите меня. Я была неправа.

Я кивнула. Что было говорить?

Светка родила мальчика. Назвала Витей — в честь брата. Мы действительно помогали — покупали памперсы, смесь, одежду. Но границы были установлены жёстко.

Однажды Валентина Петровна позвонила:

— Наташа, можно вас попросить посидеть с внуком? Мне к врачу надо.

— Конечно, привозите.

Она приехала с малышом. Пока я возилась с ребёнком, свекровь сидела на кухне, молчала. Потом вдруг сказала:

— Знаешь, я всю жизнь считала, что дети мне должны. Вырастила же, значит, обязаны. А оказалось — никто никому ничего не должен.

— Поздновато вы это поняли.

— Да. Но хоть поняла. Спасибо тебе.

— За что?

 

— За то, что дала отпор. Я бы вас совсем съела, если бы ты не остановила.

Маленький Витя заплакал. Я взяла его на руки, начала укачивать.

— Валентина Петровна, семья — это не про долги. Это про любовь и уважение.

— Теперь знаю. Жаль, что так поздно.

Она ушла через час. С тех пор наши отношения стали… нормальными. Не тёплыми, но уважительными. Свекровь больше не лезла в нашу жизнь, мы помогали с внуком.

Светка так и не вышла замуж. Работает, растит сына. Женька платит алименты — минимальные, но хоть что-то.

А я? Я поняла главное — в своей жизни хозяйка только я сама. И никому не позволю решать за меня, как мне жить и на что тратить деньги.

Даже если этот кто-то — родная мать мужа.

— Маме плитку уже выбрал, Женя. Не сердись, — буднично сообщил Сергей из комнаты, пока я в коридоре боролась с заедающей молнией сапога.

— Я твою тринадцатую ей перевел, там как раз на чешскую хватает. Ты же не обеднеешь?

Собачка на левом сапоге хрустнула и впилась в кожаную складку. Я замерла в своей нелепой позе, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

В сумке пискнул телефон. Я выудила аппарат. На экране светилось уведомление: «Зачисление: Премия. Сумма: 34 200 рублей». И следом — сообщение о списании. В ноль.

 

Тридцать четыре двести. Ровно столько стоили две недели без выходных. Столько стоило пальто, песочного цвета, которое я присмотрела. Я уже видела себя в нем. А теперь — плитка. Чешская. Маме.

— Женя, ты там застряла? — голос мужа был густым, ленивым.

— Борщ уже выкипает, а ты всё в дверях топчешься.

Я выпрямилась. Собачка на сапоге поддалась с жалобным скрипом. Сапогам было четыре года. Хорошие были сапоги, но всему есть предел.

Свекольный след на тарелке

На плите стояла кастрюля с борщом. Я налила Сергею тарелку. Он зашел, придерживая треники на бедрах — резинка совсем растянулась. Сел за стол, не отрывая взгляда от экрана телефона. Там снова что-то бабахало.

— Сереж, я на это пальто три месяца смотрела, — сказала я, присаживаясь.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты просто залез ко мне в кошелек.

Сергей отправлял в рот ложку за ложкой.

— Пальто это тряпки, Женя, — бросил он, не глядя на меня.

— А у матери в ванной бардак. Посыпалось всё. Она вчера плакала. Я как сын не мог иначе. Ты же у нас сильная, заработаешь еще. А матери нужнее.

Он доел, отодвинул тарелку, на которой остался след от свеклы, и ушел обратно. Заскрипело кресло. Снова бахнул звук из виртуальной пушки.

Я смотрела на этот розовый след на фаянсе. Смотрела на треснувшую ручку холодильника, которую заклеивала изолентой год назад, потому что у Сергея «не было времени».

В какой-то момент я поняла: я сама приучила его к этому. Я была удобной, как безлимитный тариф. Пока у тарифа не закончилось терпение.

В три клика

Я заперлась в спальне. Села на край кровати. Ноги коснулись линолеума. Тишина.

Достала телефон. В этом доме я была и бухгалтером, и спонсором, и технической поддержкой. Весь семейный пакет связи висел на моей карте.

Я открыла личный кабинет. Нашла номер Сергея.

«Отвязать номер от общего счета?» — спросила программа.

«Да», — ответила я.

Первый клик. Второй — подтвердить.

Автоплатеж за его «стрелялки»? Удалить.

Подписка на онлайн-кинотеатр? Туда же.

Домашний роутер? Зайти в настройки… сменить пароль.

Три клика. Снять галочку «Общий пакет». Затем подтвердить удаление номера мужа. И — «Сменить пароль точки доступа». Смартфон в руке нагрелся, подтверждая: транзакция по спасению собственной жизни прошла успешно.

Я чувствовала себя сапером. Резала провода, по которым годами утекала моя жизнь. Баланс на нуле, Сережа. Во всех смыслах.

В чистом поле

 

 

— Жень! — закричал он через пять минут.

— Женя, ты слышишь? У меня сеть отвалилась! Глянь роутер, может, перезагрузить надо?

Я не ответила. Достала из тумбочки бумажный каталог. Где на последней странице было песочное пальто.

— Женя, у меня самоходка зависла в чистом поле! Меня сейчас подобьют! Ты что, уснула?

Сергей стоял на пороге спальни — взлохмаченный, лицо красное. В руке сжимал телефон, где крутилось колесико загрузки.

— Что с интернетом? — почти прорычал он.

— Я за него, между прочим, деньги плачу!

— Нет, Сережа, — я поправила очки. Средним пальцем.

— За него плачу я. Платила. До этого момента.

Он осекся. Рот приоткрылся.

— В смысле?

— В прямом. Я отключила всё. Твой номер теперь сам по себе. Твои стрелялки — тоже. И вай-фай в этой квартире теперь имеет новый пароль. Его знаю только я.

— Ты с ума сошла? Мне сейчас звонить надо! Включи немедленно!

— Связь нынче дорогая, Сережа. А так как ты решил, что мои деньги — общие, я решила, что твой комфорт лишний. Хочешь в сеть? Оплачивай. Своими. Теми, что у тебя «на бензин» или для мамы отложены.

Баланс не сошелся

Сергей начал кричать. Про долг, про мелочность, про то, что я из-за тряпок рушу семью.

— Ты мать мою ненавидишь? — орал он.

— Да я завтра же уйду! К ней! Посмотрим, как запоешь одна!

— Иди, — просто сказала я.

— Маме плитку уже выбрали, мастера вызвали. Будешь помогать. Заодно и за интернет у неё заплатишь.

Он замолчал. Попробовал подойти, приобнять.

— Жень, ну ладно тебе… Вспылил. Ну правда, у матери бардак. Давай включи сеть, мне ребятам в чате надо ответить. Я тебе с зарплаты верну, честное слово.

— Баланс на нуле, Сережа. И лимит доверия тоже. Завтра я иду за пальто. А ты узнай, сколько стоит связь. Привыкай.

Он стоял посреди коридора — большой, нелепый в своих трениках. В руках — бесполезный кусок пластика, который без моей оплаты стал просто игрушкой.

 

 

Ресурс

Ночь эта была тихой. Впервые за много лет я не слышала за стенкой грохота игрушек.

Сергей полночи ворочался на диване. Слышно было, как он вздыхает, как клацает кнопкой включения на компьютере. Чуда не случилось. В мире цифр всё честно: нет платежа — нет услуги.

Утром он попытался снова.

— Жень… там на карте триста рублей всего. На тариф не хватит. Может, ты…

— У мамы спроси, Сереж. Она подскажет, где сэкономить, раз её плитка важнее.

Я надела сапоги. В этот раз молния не застряла. Посмотрела на него.

— Я за пальто. Вернусь поздно. Суп в холодильнике, разогреешь сам.

Простор сорока метров

Я вышла из подъезда. Воздух был сырым, пахло талым снегом.

Дошла до магазина, примерила пальто. Оно село идеально. Цвет был дорогой, спокойный — верблюжья шерсть.

В кармане пискнул телефон. Сообщение с телефона свекрови: «Я у матери. Буду поздно».

Завтра он начнет обрывать телефон. Будет клясться и винить мать. Но я уже отложила деньги на новые сапоги — с молнией, которая никогда не застревает. В моей жизни больше ничего не должно заедать.

В этом доме снова решаю я. И это — самый лучший баланс, который я когда-либо сводила.

Если история отозвалась в сердце — дайте знать, мне очень важно чувствовать ваше плечо.

Каждую субботу мой загородный дом превращался в филиал санатория, захваченный группой цыган-интеллигентов. Ровно в четырнадцать ноль-ноль у ворот тормозила вереница машин. Из недр старенькой «Тойоты» величаво, выплывала Клавдия Викторовна — моя свекровь. За ней, как шлейф, тянулась свита: золовка Жанна с мужем Антоном, троюродный брат Семён с вечно жующей женой Людой.

Они ехали «на баньку».

Это словосочетание вызывало у меня нервный тик. Для них «банька» означала расслабленный отдых, холодное пиво, шашлык, который мариновался сам собой, и хрустящие огурчики, растущие, по их мнению, прямо в банках. Для меня же это была вторая смена: наколи дров, протопи, натаскай воды, накрой, убери, помой, улыбнись, выслушай советы по обустройству быта и не соверши уголовно наказуемое деяние в состоянии аффекта.

Они приезжали налегке. Максимум — пачка майонеза или черствый батон, купленный на заправке. Это был их вклад в «общий котёл», который на девяносто девять процентов состоял из содержимого моего холодильника.

 

— Танюша! — гремела Клавдия Викторовна, расправляя необъятную грудь, обтянутую люрексом. — А пар лёгкий? Мы с Жанночкой так устали за неделю, сил нет! Надеюсь, ты венички запарила можжевеловые?

Она смотрела на меня с тем же выражением, с каким инспектор санэпидстанции смотрит на таракана в супе: с брезгливой требовательностью.

— Запарила, Клавдия Викторовна, — отозвалась я, вытирая руки о передник. — И дрова наколола, и полки отдраила. Может, вы в этот раз уголь привезли? Или мясо? Дима говорил, что просил Антона купить шею.

Антон, муж золовки, тут же сделал вид, что не слышит. Жанна, чьи губы напоминали два переваренных вареника, закатила глаза:

— Ой, Тань, ну что ты такая меркантильная? Мы же к родне едем, а не в магазин. Забыли, суета, пробки… У вас же всё есть, вы богатые.

— У нас не всё есть, но есть совесть, — буркнула я, но меня никто не услышал. Толпа уже вваливалась в дом, сметая на своем пути чистоту и тишину.

Чаша терпения переполнилась ровно через неделю. В тот раз они уехали, оставив в предбаннике гору грязных полотенец, в парилке — листья, похожие на гербарий сумасшедшего ботаника, а на кухне — гору посуды. Но последней каплей стала фраза Клавдии Викторовны. Уходя и забирая с собой контейнер с остатками моей буженины, она бросила:

— В следующий раз, Танечка, температуру держи повыше. А то сегодня как-то… вяленько. И салаты поразнообразнее бы, оливье уже моветон.

Я посмотрела на Диму. Муж, стоящий рядом и сжимающий кулаки в карманах джинсов, перехватил мой взгляд. Он был на моей стороне, но против маминого напора его интеллигентность была так же эффективна, как зонтик против цунами.

— Хватит, — сказала я тихо. — Со следующей субботы у нас вводится визовый режим.

В понедельник в семейном чате «Родня любимая» (название придумала Жанна) появилось моё сообщение. Текст был сухим:

«Дорогие родственники! В связи с резким подорожанием дров, электричества вводится система клубных карт. Вход в баню возможен при выполнении одного из условий: а) Привоз своих дров и угля; б) Полное обеспечение стола продуктами и напитками на всех; в) Фиксированный взнос 2000 рублей с человека на амортизацию и клининг. Без выполнения условий калитка не открывается. С любовью, Таня».

Эффект разорвавшейся бомбы был бы мягче.

Первой позвонила свекровь.

— Ты что, с ума сошла? — визжала она так, что динамик телефона вибрировал. — Деньги с матери брать?! Семья — это святое! Ты торгашка! Дима, ты это видел?!

Дима взял трубку, его голос был спокоен, но твёрд:

— Видел, мам. И полностью поддерживаю. Таня не прислуга. Хотите отдыхать — участвуйте.

Начался бойкот. Две недели мы жили в раю. Тишина, еды в холодильнике хватает на неделю, а не на полчаса. Но я знала: это затишье. Клавдия Викторовна не из тех, кто сдает позиции без боя.

В среду раздался звонок. Голос свекрови сочился мёдом, смешанным с ядом кураре.

— Танечка, дочка… Ну погорячились, с кем не бывает. Мы тут подумали — соскучились страшно. Давай забудем эти глупости про деньги? Мы же свои люди. Ну какие счёты между родными? Приедем в субботу, по-семейному, просто попариться. Без всяких там условий, ладно? Ради мира в семье.

Я усмехнулась. «По-семейному» на её языке означало «как раньше, на халяву». Она думала, что прогнула меня. Что я, мягкотелая интеллигентка, растаю от слова «дочка».

— Конечно, Клавдия Викторовна, — ответила я голосом, полным смирения. — Приезжайте. Баня будет готова. Исключительно для своих.

Суббота. Четырнадцать ноль-ноль. Знакомый шум мотора.

Они вышли из машин победителями. Жанна несла крошечный тортик весом граммов в двести, Клавдия Викторовна — себя. Мужчины были пусты.

— Ну вот! — торжествующе воскликнула свекровь, оглядывая идеально выметенный двор. — Можешь же быть нормальной хозяйкой, когда захочешь! А то придумала — прайс-листы… Где Дима?

— Дима в парилке, проверяет тягу, — улыбнулась я. — Проходите, раздевайтесь. Пар отличный, как вы любите.

 

 

Они радостно загомонили и ринулись в баню. Два часа оттуда доносилось блаженное кряхтение, плеск воды и звуки шлепков веников. Я сидела на веранде с книжкой и пила чай. Одна.

Наконец, распаренные, красные, замотанные в простыни, они вывалились наружу. Аппетит после бани, как известно, зверский.

— Ух, хорошо пошла! — потирал руки Семён. — Танька, мечи на стол! Кишки марш играют! Там шашлычком пахло, я чуял!

Вся процессия двинулась в кухню. Клавдия Викторовна шла первой, предвкушая триумф. Она распахнула дверь… и застыла.

Стол был накрыт скатертью. На столе стоял графин с водой, шесть стаканов и большая ваза с сушками. Теми самыми, которые можно грызть только при наличии запасных зубов.

Посреди стола, прижатый солонкой, лежал лист бумаги А4.

— Это… это что? — просипела Жанна, тыкая пальцем в сушки.

— Ужин, — спокойно ответила я, заходя следом. — Для своих.

— А где мясо? Где салаты? Где, в конце концов, картошка?! — взревела Клавдия Викторовна, багровея лицом в тон своему банному полотенцу.

— Клавдия Викторовна, — я сделала удивленные глаза. — Вы же сами сказали: «без всяких условий». Условия были в прайс-листе: дрова, продукты или деньги. Вы попросили это отменить. Я отменила. Баня была? Была. Бесплатно? Бесплатно. А ресторанное обслуживание в пакет «Родня любимая: лайт» не входит.

— Ты издеваешься?! — взвизгнула золовка. — Мы голодные! Мы с дороги! Мы после бани!

— Жанночка, — я перебила её мягко, но веско. — Ты когда в парикмахерскую приходишь, ты же платишь за стрижку? Или говоришь мастеру: «Ну мы же земляки, постриги бесплатно, а я тебе спасибо скажу»? Нет. А почему ты решила, что моё время, мои продукты и мой труд стоят дешевле, чем работа парикмахера?

— Да как ты смеешь сравнивать мать с парикмахером! — Клавдия Викторовна попыталась включить сирену, но сбилась с ритма от голода. — Это неуважение! Это плевок в душу! Дима! Где Дима?!

Дима зашёл в дом и держал в руках тарелку с огромным, сочным, ароматным стейком. Он отрезал кусочек, отправил в рот и блаженно зажмурился.

— Мам, — сказал Дима, прожевав. — Таня предупреждала. Вы решили проигнорировать и продавить её «авторитетом». Не вышло. Хотите есть — магазин в трех километрах. Хотите мяса — мангал вон там, угли у меня есть, продам по себестоимости.

— Ты… ты продашь матери угли? — прошептала свекровь, хватаясь за сердце (правда, с правой стороны).

— Я научу вас уважать мою жену, — отрезал Дима. — Бесплатный сыр кончился, мышеловка захлопнулась.

Клавдия Викторовна открыла рот, чтобы выдать тираду о неблагодарных детях, проклятии рода и валидоле.

— Ой, Клавдия Викторовна, не трудитесь, — перебила я её, улыбаясь. — Вы сейчас скажете, что я разрушила семью. Но семья, которая держится только на халявных котлетах, — это не семья, а кружок по интересам пищеварительного тракта.

— Да пошли вы! — взвизгнула Жанна. — Поехали, Антон! Ноги моей здесь не будет!

Она схватила сумочку и выскочила во двор. Антон потоптался, тоскливо глядя на стейк Димы, вздохнул и поплелся за женой.

 

Свекровь стояла, пытаясь сохранить остатки величия. Но величие плохо держится на пустой желудок.

— Я этого не забуду, — прошипела она.

— Я тоже, — кивнула я. — Приятного вечера.

Оставшиеся — Семён с Людой — переглянулись. Голод боролся в них с гордостью ровно три секунды. Голод победил нокаутом.

— Тань, Дим… — Семён почесал затылок. — А магазин точно открыт ещё? Если мы сейчас метнемся, мяса купим, вина… Пустите к мангалу?

— С вкладом в общий котёл — хоть до утра, — ответил Дима, подмигивая мне.

Вечером, когда посуду мыли Семён с Людой я вышла на крыльцо. Воздух был чист и свеж.

Есть такая старая мудрость: «Если вы позволяете людям садиться вам на шею, не удивляйтесь, когда они начнут погонять вас шпорами. Границы — это не стены, это двери: у кого есть ключи уважения, тот всегда войдет. А остальные пусть стучатся головой».

В следующую субботу приехали только Семён с женой. С полными пакетами продуктов и новыми вениками. Клавдия Викторовна позвонила и сказала, что у неё давление. Но я-то знаю: это не давление. Это просто жаба душит. А жаба — зверь серьезный, с ней не поспоришь.